Прочитайте онлайн «Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан | Глава 78

Читать книгу «Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан
3518+26682
  • Автор:
  • Перевёл: Л. А. Игоревский
  • Язык: ru

Глава 78

Прошло еще две зимы.

Наступила весна 1529 года.

Валиде-султан пощелкала пальцами, погруженная в раздумья. Затем она снова подняла перо и продолжила писать. Ее покои утопали во тьме, если не считать единственной свечи, пламя которой подрагивало на легком ветру. Пергамент быстро покрывался буквами; бег пера останавливался, лишь когда Хафса наклонялась и окунала его в чернильницу. Пока она писала, в голове теснились мысли; перо ловко скользило по бумаге, формулируя планы, за которыми она следила лично, либо те, что нашептывали ей на ухо ее приближенные в уединении дворца:

«Последние годы на австро-венгерской границе ведутся тяжелые бои между Османской империей и Габсбургами. Обе стороны одержали немало побед и понесли тяжелые потери. С началом зимы мой сын, его великий визирь и янычары возвращаются в безопасное убежище — в Стамбул или Эдирне; но, когда расцветают первые тюльпаны, они снова отправляются на кровавую битву с врагом. Пирату Барбароссе поручили развеять османский флот на Средиземном море. А на суше янычары теснят врага все дальше на север и запад, в сердце империи Габсбургов.

Моему сыну Сулейману теперь тридцать четыре года; Османская империя находится на пике своего расцвета. Сулеймана поддерживает его великая любовь к Хюррем, с которой может сравниться лишь ее любовь к нему и близость к его ичоглану Давуду».

Хафса ненадолго отвлеклась, обдумывая следующие фразы.

«Нежная, неподдельная любовь Давуда к своему другу и господину Сулейману питается его знанием: он ласкает плоть, которая обнимает нежную алебастровую кожу его Александры, нашей Хюррем, которую он не видел и к которой не прикасался больше десяти лет…»

— Да, молодой человек, я разгадала твои мысли, — пробормотала про себя Хафса в полумраке. — Ради себя самого ты никогда не должен ни в чем признаваться Сулейману, а ради Хюррем ты никогда не должен просить ничего больше, чем любовь моего сына. Она ни при каких обстоятельствах не должна узнать, что ты жив.

«Хюррем исполнилось двадцать пять; она обладает властью, которая больше не ограничена стенами гарема, но проявляется в переписке со многими важными особами, в том числе с королем Польши. Ее влияние все заметнее и в Диване…»

Хафса продолжала водить пером по пергаменту.

«…Блестящие победы Ибрагима на дипломатическом поприще и на ратном поле вызывают восхищение всех, кто находится под его властью; он стал таким же влиятельным, как и сам великий Сулейман, если не больше. И с ростом его власти растет его гнев против давнишнего друга, который больше не хочет в страстном желании касаться его плоти».

Валиде-султан встала и проследовала на резную галерею. Отодвинув занавеси, она вышла на яркий солнечный свет и вдохнула свежий ветерок. Она полюбовалась резной решеткой и мерцанием Босфора, а затем вернулась на диван и взяла оконченные записки. Задумчиво посмотрела на рукопись, продумывая последние мелочи, а затем поднесла пергамент к пламени свечи. Огонек лизнул край письма; вверх поднялось облачко черного дыма.

— Господин мой, наступившим летом да освятит Аллах твою тень, — говорила Хюррем, обнимая Сулеймана. Обернувшись, она разглядела за ширмой тень ичоглана и бросилась в объятия Сулеймана, крепко прижавшись к нему и покрывая его поцелуями.

Он отвечал ей тем же, прижав к себе и оторвав от земли.

— Любимая, не натвори ничего, пока я далеко.

Хюррем невинно захлопала ресницами.

Сулейман рассмеялся и снова поцеловал ее перед тем, как разжать объятия. Он в последний раз поцеловал ее на прощание и попросил выйти, чтобы он мог отдать приказы своему ичоглану. Хюррем покосилась на тень за ширмой и, улыбаясь, вышла из комнаты. Она еще ненадолго задержалась на пороге, чтобы посмотреть на своего любимого, а затем приложила пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуй.

— Давуд, ты можешь войти, — сказал Сулейман. Когда ичоглан вышел из-за ширмы, он восторженно спросил: — Разве она не прекрасна?

Давуд с неподдельной нежностью ответил:

— Да, господин. Нет на земле другой такой прекрасной, как она.

— Хорошо, что твоя любимая, Александра, не слышит, как ты восхваляешь другую! Смотри, она еще поразит тебя кинжалом!

Давуд покраснел. Сулейман обвил его руками и, вытянувшись во весь рост, поцеловал в лоб.

— Пойдем, у нас много дел. Надо готовиться к отъезду.

На улицы расцветшего с весной Стамбула высыпали сотни тысяч горожан. Они провожали султана и войско янычар, выступавших в поход. Сулейман горделиво кивал своим подданным, а Тугра несла его впереди бесконечных полков. По бульварам прошествовали в марше триста с лишним тысяч воинов — кавалеристов и пехотинцев. Лошади тащили пятьсот больших пушек; за ними выступали девяносто тысяч верблюдов. Грохотали огромные военные барабаны; трубили трубы. На то, чтобы вся процессия прошла по улицам города, ушло несколько часов. Наконец армия покинула Стамбул через северную, Феодосийскую, стену. Горожане охрипли от радостных криков, но торжества продолжились и после ухода войска. Веселье затянулось до глубокой ночи. Все заранее радовались новым победам империи и освобождению северных народов от жестокой тирании Габсбургов.

Войско шло две недели; в Болгарии к османам примкнули несколько тысяч христиан-венгров под командованием князя Запольяи. Все вместе они устремились в Европу.

Сулейман стоял на вершине холма, перед шатром, предназначенным для военачальников. Слева и справа от него стояли Ибрагим и Запольяи. Со своего наблюдательного пункта султан окинул взглядом три долины, заполненные палатками и шатрами его огромного войска. Темные тучи закрыли небо; заморосил мелкий дождь. Радуясь тому, что ополчению, собранному Габсбургами, не сравниться с ними, они вернулись в шатер, чтобы согласовать план кампании. Войдя, Сулейман подмигнул Давуду. Ичоглан почтительно склонился перед султаном. Ибрагим презрительно покосился на Давуда и сделал вид, будто не замечает его.

Запольяи, опустившись на колени на подушки, разворачивал свиток с картой местности. Ибрагим зашел с другой стороны и внимательно посмотрел на карту.

— Первым делом мы штурмуем Пешт. Тогда Буда капитулирует, — решительно объявил он.

Сулейман и Запольяи закивали в знак согласия.

— Да, — сурово проговорил Сулейман, — и затем мы двинемся вверх по Дунаю и подойдем к самым стенам Вены. У нас достаточно войск, чтобы занять несколько долин по обоим берегам великой реки. И ни одна армия нас не остановит.

Давуд разлил чай в три кубка и предложил их военачальникам.

— Мои разведчики доносят, что братья Габсбурги не очень ладят между собой, — заметил Запольяи.

Сулейман вопросительно выгнул брови.

— Карл, который провозгласил себя королем Испанским и императором Священной Римской империи, сейчас сражается с французами в северных регионах Италии. У него не хватит ресурсов для войны на два фронта. Остается Фердинанд, слабейший из двух братьев, который называет себя эрцгерцогом Австрийским, королем Венгрии и Богемии. Именно он будет нашим противником в Вене. — Запольяи сплюнул на пол. — У этого проныры никак не получится стать королем Венгрии!

Сулейман задумчиво посмотрел на Запольяи. «В военное время он не скрывает гнева и ненависти. Несдержанность доведет его до беды».

— Князь Запольяи, — произнес он вслух, — тебе следует сохранять хладнокровие. Фердинанд — всего лишь человек. Ни один человек не заслуживает того, чтобы его ненавидели. Ненависть — чувство, которое овладевает в те минуты, когда важнее всего сохранять здравый рассудок. Не ненавидь его, но знай, что он не прав; возможно, его сбивает с пути истинного брат. Мы преподадим ему урок, и, если он захочет перейти на нашу сторону ради свободы Европы, я ни слова не скажу против.

Запольяи в ужасе слушал султана. Ибрагим лицемерно улыбнулся трансильванцу.

Давуд ходил между ними, подливая в их кубки яблочный чай. Он открыл было рот, словно собирался что-то сказать, но Ибрагим метнул на него гневный взгляд, и Сулейман почти незаметно покачал головой.

Разговор затянулся далеко за полночь; небеса разверзлись, и на болгарскую границу обрушился сильный дождь.

Сулейман обратил внимание на Давуда, который подошел ко входу в шатер и откинул полог. Он посмотрел на двадцать телохранителей, которые стойко продолжали охранять султана под проливным дождем. Сулейман подал знак своему ичоглану. Давуд наполнил несколько кубков дымящимся чаем и вынес чай телохранителям. Заботясь о других, он сам промок до нитки. Между деревьями были развешаны шкуры, призванные защитить телохранителей от ночного холода. Сулейман ждал Давуда у входа в шатер; после того как тот разнес чай, султан быстро втащил Давуда внутрь.

Великий визирь и Запольяи не скрывали удивления, глядя, как Сулейман снимает с Давуда рубаху и шаровары, бросает ему одеяло, чтобы тот прикрылся, и гостеприимно усаживает у огня. При виде такой близости между султаном и его ичогланом Запольяи не сумел скрыть злобу и отвращение. Ибрагим лишь ухмылялся.

Когда Сулейман наконец вернулся к ним, Запольяи нарисовал примерный план Пешта и Буды, а затем и план Вены. Султан и великий визирь некоторое время изучали карты. Затем заговорил Ибрагим:

— В наших рядах воюют несколько тысяч румынских и сербских минеров; они сумеют подорвать эти крепости, если мы подойдем к ним поближе. — Он провел пальцем по карте. — Воспользуемся той же стратегией, что и на Родосе. Сначала проведем артподготовку — пушек у нас хватает. Пушечные ядра отвлекут внимание защитников, а минеры тем временем сделают подкопы под крепостными стенами. Если им удастся прорыть глубокие туннели, мы нагрузим их порохом, и стены рухнут на защитников. Затем мои… наши войска пойдут в атаку.

* * *

Когда встало солнце нового дня и попыталось пробиться сквозь плотный слой облаков, янычары и их союзники выступили в долину Дуная, направляясь к Буде и Пешту. Сулейман сидел на Тугре; по бокам от него скакали Ибрагим и Запольяи. Дождь шел не переставая.

Ибрагим озабоченно хмурился: люди, кони и верблюды скользили и падали в грязь. Сулейман разделял его тревогу. Когда они вышли к берегу Дуная, увидели, что река вздулась от дождей. Быстрое течение несло сверху деревья и обломки. До самой ночи войско шло по берегу. Наконец великий визирь отдал приказ встать лагерем на высоком плоскогорье на берегу.

Дождь все продолжался.

Сулейман и Ибрагим вошли в свой шатер, который спешно возвели для них. Оба сняли промокшую одежду; Давуд и еще один ичоглан вытерли их насухо. Диваны, которые перевозили на верблюдах, промокли насквозь, поэтому устраиваться пришлось на ковре. Султан и великий визирь грели руки у походного костра. Запольяи ушел в свою палатку.

Два военачальника с аппетитом ели дымящийся плов из деревянных мисок, зачерпывая острый рис пальцами. Ичогланы подливали им чай; Сулейман и Ибрагим с жадностью пили его.

Давуд и второй ичоглан тоже сняли рубахи и шаровары; они повесили одежду на шесты, поддерживающие крышу, в надежде, что к утру одежда высохнет.

Сулейман жестом велел им сесть к огню и погреться. Они вчетвером пили подогретое вино с пряностями. Затем второй ичоглан принес кальян и гашиш. Гашиш подмок; целых полчаса ушло на то, чтобы разжечь кальян. Наконец по шатру пополз сладковатый запах. Султан и великий визирь принялись с наслаждением затягиваться. Сулейман предложил кальян ичогланам; оба с почтением приняли эту честь.

По мере того как дурман все больше проникал ему в кровь, Ибрагим делался все беззастенчивее. Он обнял Сулеймана и лизнул его аккуратно подстриженный подбородок. При этом он покосился на Давуда, который ответил ему беззаботным взглядом. Великий визирь повалил Сулеймана на ковер и потянулся к его паху, но султан рассмеялся, оттолкнул Ибрагима и вернулся к огню, где и сидел, заливаясь дурманящим смехом. Великий визирь тоже подсел к костру и посмотрел на Давуда исподлобья. Он оглядел его с головы до ног, отдав должное величине его мужского достоинства.

— Ты сложен как верблюд, друг мой, — хмыкнул он.

Давуд ничего не ответил, но и не отвел взгляда от великого визиря. Сулейман понимал: его любимый не доверяет Ибрагиму. Он надеялся, что со временем Давуд научится лучше понимать великого визиря и оценит его преданность и мудрость.

— По-моему, из-за сладкого гашиша, дурманящего твою кровь, ты уже не возбудишься, как и наш великий султан, — продолжал Ибрагим со смешком.

Сулейман посмотрел в глаза Ибрагиму. Давуд ничего не ответил.

Ибрагим расхохотался:

— Позволь мне коснуться твоей плоти, раб, и мы посмотрим, правду ли я говорю!

Он потянулся к паху Давуда, но ичоглан машинально вытянул руку и ударил великого визиря по подбородку тыльной стороной ладони. Ибрагима отбросило назад; он сплюнул кровь из разбитой губы. Увидев, что Ибрагим тянется за кинжалом, Сулейман встал. Великий визирь замахнулся клинком и бросился на ичоглана. Давуд попятился назад, открыв свою наготу. Сулейман всем телом прижался к Ибрагиму; он крепко держал его, не давая великому визирю броситься на ичоглана. Гашиш ударил ему в голову, когда Ибрагим застыл в его объятиях и снова потянулся к мундштуку. Спустя несколько мгновений великий визирь выронил кинжал и закрыл голову руками, погрузившись в наркотический дурман.

Сулейман продолжал ласкать и успокаивать друга, понимая, что тот мучается из-за его холодности. В конце концов, они близки с самого детства… Султан нежно уложил Ибрагима на ковер. Он утешал и ласкал его до тех пор, пока великий визирь не заснул беспокойным сном.

Давуд оставался начеку; он переводил взгляд с султана на второго ичоглана, который с явным ужасом наблюдал за происходящим.