Прочитайте онлайн В тени Нотр-Дама | Глава 6Кровь, песок и вода

Читать книгу В тени Нотр-Дама
4916+4211
  • Автор:
  • Перевёл: М. Станиславчик

Глава 6

Кровь, песок и вода

Вскоре мне стало ясно, почему я стремился на север и направил свои стопы через мост Нотр-Дам в Новый Город. Толпа людей напирала в этом направлении как сильное течение реки, которая подхватила меня и превратила в крошечную каплю, безвольно плывущую в потоке. Из страха, потерять монеты Фролло так же быстро, как дар монаха-призрака, я переложил их теперь в кошелек, который крепко прижимал к себе под камзолом. Толкотня не позволяла мне бросить взгляд на предмет, который лежал под деньгами.

Целью толпы была Гревская площадь. Огромная площадь на северном берегу Сены была забита людьми еще плотнее, чем накануне. Над головами, шляпами и острыми чепцами женщин с лентами, перьями и прочей мишурой неподвижно и почти гордо возвышалась виселица — цель всеобщей толкотни и внимания крикливой толпы. Среди такого окружения от виселицы исходило спокойствие и достоинство.

— Что случилось? Что должно произойти? — спросил я пробегающего мимо и схватил его за старомодный, широкий рукав его грубой куртки. По крепким, в трещинах, руках и загорелой, обветренной коже я узнал в нем крестьянина, который явно прибыл в Париж на праздник Трех волхвов и остается в городе еще и на сегодня, чтобы последовать предлагаемой программе.

— Не знаю, — рыкнул он, недовольный тем, что ему помешали исполнить свое желание и обеспечить себя местом поближе к месту казни. — Уже спозаранку возле виселицы стоят часовые. Полагаю, сегодня кого-то вздернут. А теперь отпусти меня, чтобы я мог видеть, как несчастливец закатит глаза в предсмертных судорогах! Если я подойду совсем близко, то, возможно, сумею урвать кусок одежды мертвеца. Рассказывают, что боль в руках и ногах проходит за ночь, если их обернуть в него.

Крестьянин заработал своими крепкими руками и локтями, чтобы проложить себе дорогу поближе к виселице. Я воспользовался образовавшимся за ним проходом и последовал за ним. Действительно ли я хотел поглазеть на смерть другого человека? Было ли это чистое любопытство, которое двигало мной? Или я догадывался, ощущал глубоко внутри, что предстоящее тесно связано с моей собственной судьбой, с тем, что Париж уготовил мне?

Возможно, это просто была радость, что сам избежал палача. Сегодня я не знаю, что и сказать по этому поводу, тогда же я о том не задумывался.

Зеваки и мошенники, достопочтенные дамы и проститутки, актеры и карманники напирали со всех сторон, когда под удары литавр и барабанную дробь промаршировал вооруженный отряд стражников с улицы де ла Ваннери. Ударами копыт и нагаек солдаты прево расчистили себе место, которое толпа уступила не очень-то поспешно. В своих роскошных военных мундирах из фиолетового камлота, грудь которых украшал большой белый крест, стражники производили впечатление приводящих в исполнение Страшный суд.

Для бедного правонарушителя, привязанного к повозке с мулом, они хотели быть именно таковыми. Связанный и скрученный он был плохо виден с того места, где я стоял. Бесформенная масса из мяса и волос, одежды, веревок и цепей. Я узнал его лишь, когда его имя облетело толпу, передаваемое из уст в уста с возгласами удивления.

— Квазимодо!

— Это он, верно, звонарь из собора Парижской Богоматери!

— Горбун!

— Сын дьявола!

— Пройдоха! Теперь он заплатит за все сполна!

— Да, повесьте это чудовище! Но возьмите веревку толще вдвойне, чтобы его тяжелый горб не оборвал ее!

Первоначальный ужас при виде преступника превратился в гнев и насмешку, в иронию и злорадство, чем ближе повозка приближалась к месту казни, тем отчетливее доходило до сознания зевак, что горбун был беспомощен в крепких веревках и цепях. Затянутые так сильно, они врезались в его горбатое тело. Разорванная одежда пропиталась кровью.

Отвращение, которое непроизвольно вызывал у меня вид горбуна, исчезло. Я испытывал сострадание к измученному существу, хоть и говорил себе, что его вчерашний проступок, нападение на Эсмеральду, заслуживал наказания. Но сразу ли веревку? Никто не пострадал от действий Квазимодо, если даже нападение благополучно закончилось благодаря появлению стрелков. Если Квазимодо повесят за это, что же они тогда делали в Париже с убийцей? От этой мысли у меня пересохло в горле, словно меня душили.

Шепот прошел по толпе, и облегчение охватило меня, когда солдаты повезли повозку не к виселице. Отряд остановился возле позорного столба, около десяти футов высотой, полого внутри куба из грубой кладки камней. Пики и алебарды отогнали народ, пока ярко одетый всадник раскрутил бумагу.

— Это Мишель Нуаре! — раздалось где-то за мной, — глашатай его величества короля! Что случилось, месье Нуаре? Почему вы отвели горбуна не на виселицу, а к позорному столбу?

— Довольно докладов, лучше повесить!

Глашатай заставил замолчать толпу сильным голосом и прочитал приводимый в исполнение приговор:

— Квазимодо, также известный как звонарь нашего собора Парижской Богоматери, обвиняется в следующих преступлениях, в чем и признан виновным: во-первых, в нарушении ночного покоя, во-вторых, в насильственном и неприличном нападении на беззащитную женщину, в-третьих, в оказании сопротивления и неподчинения стрелкам нашего достопочтенного господина прево. Для приведения в исполнение приговора в полдень на Гревской площади отводится час у позорного столба, во время которого будет применено рядовое наказание, и осужденного выпорют. По истечении этого часа он будет выставлен на обозрение народу еще на один час. Решено и подписано 7 января в 1483 году от Рождества Христова в королевском суде Гран-Шатле достопочтенным господином Жаком д'Астутвилем, королевским прево города Парижа.

Народу понравился приговор. Он обещал приятное зрелище и возмещение того, что собравшиеся понапрасну ждали — хруста шеи повешенного. Под одобрительные крики Квазимодо провели по «приступочку», как называли ступени лестницы из неотесанного камня, на известняковые плиты эшафота позорного столба.

Горбуна, похоже, покинула всякая воля, всякое человеческое чувство, он повиновался, как безропотная скотина. Что должно было произойти в существе, которое еще вчера на том же самом месте было почитаемым Папой шутов теми же самыми людьми? Или произошло такое вовсе не с этой бесформенной головой? Может, его разум был так же искалечен, как тело?

На эшафоте позорного столба возвышалось большое, стоящее перпендикулярно деревянное колесо для обычного наказания. Квазимодо должен был встать на колени на колесе, и привязан в такой позе за руки за спиной. Когда стражники резкими движениями сорвали кафтан и рубашку с его тела, толпа содрогнулась. В одежде звонарь представлял собой гротескное явление, но его обнаженный торс выглядел несравнимо ужаснее. Люди обязательно отвели бы взгляд, если бы жажда увидеть чудовище во всей его отвратительности не была так велика. А звонарь казался отвратительным!

Как вулканическая гора, возвышался у него на спине горб, окруженный холмами поменьше, которые выглядели, как застывшая лава. Теперь вулкан заснул, но разве он не мог проснуться в любую минуту со всей яростью и силой, которые умел извергать чудовищный Квазимодо?

Как только ужас от увиденного прошел, стали снова слышны крики насмешек:

— Парень таскает на себе целую горную гряду!

— Гора, которую можно было бы отнести к пророку!

— Если это человек, то тогда мы не люди!

В толпе горлопанов я обнаружил продувное лицо под белокурыми локонами, которое тут же узнал: Жеан Фролло де Молендино или Жоаннес дю Мулен, брат моего нового патрона. И брат Квазимодо, если я его правильного понял. Но почему он насмехается над звонарем, родным для него?

Коренастый, дюжий мужчина в одежде стражника поднялся к позорному столбу, и его имя с быстротой молнии облетело толпу: мэтр Пьера Тортерю, присяжный палач Шатле. Он поставил в один из углов площадки позорного столба большие черные песочные часы — начался первый час телесного наказания. Красный песок в верхней стеклянной колбе мерно посыпался через тонкое отверстие в нижнюю.

Раздались аплодисменты, когда палач снял свое фиолетовое верхнее платье и взял в правую руку толстую плеть, кошку с девятью хвостами. Лоснящиеся, сплетенные из кожи ремни были с узлами и металлическими гвоздями, чтобы оставить на коже преступника и под ней особенно сильные следы. В полной тишине Тортерю засучил левой рукой рукав на правой руке до самого плеча.

— Дайте же, наконец, кошке покусаться, мэтр Тортерю! Но не пастью, а хвостами. Там сидят зубы, которые особенно мило кусаются.

Нетерпеливым горлопаном, как теперь отчетливо было видно, оказался Жеан Фролло, потому что он поднялся высоко над другими головами. Он сидел на плечах у другого широкоплечего человека, в котором я узнал его друга Робена Пуспена. На лице Жеана было написано злорадство и подлость, его глаза горели от азарта в предвосхищении предстоящего.

Если бы я сам не был сиротой, я бы охотно увидел в нем живое доказательство тому, что ничего хорошего не может выйти из ребенка, лишенного материнской ласки и наказывающей руки отца. Меня охватило глубокое отвращение, которое относилось, однако, не к несчастному существу у позорного столба, а к Жоаннесу дю Мулену. Сердечная черствость и подлость исходили от него, как чума. Неужели черная смерть, которая лишила его родителей, оставила ему жизнь только для того, чтоб отравить его сердце?

— Пожалуйте сюда, дамы и господа, — продолжал Жеан тоном рыночного зазывалы. — Подойдите и посмотрите, как стегают по велению его величества мэтра Квазимодо, звонаря моего брата отца Клода Фролло. Обратите внимание на этот чудный образчик восточной архитектуры, в который сейчас вопьются разом девять хвостов кошки. Эту роскошную, напоминающую купол спину и ноги — как витые колонны!

Всеобщий смех замер, когда мэтр Тортерю топнул ногой, подав знак двум своим помощникам, которые поднялись через узкий проход внутрь площадки позорного столба, чтобы начинать наказание. Они повернули ось тяжелого дубового колеса, на котором сидел Квазимодо. Звонарь начал медленно и равномерно вращаться, так что каждый зевака воспользовался случаем увидеть сгорбленную спину и ту рожу, которую только с большим трудом можно было назвать человеческим лицом.

Когда во время одного из поворотов горбатая спина оказалась перед ним, палач взмахнул рукой. Показалось, что взмах был не очень сильным, но это было ошибочное впечатление. Сила удара заключалась не в использованной силе тела, а в технике, которой Пьера Тортерю владел в совершенстве. Девять тонких ремней просвистели в воздухе и прочно впились своими узлами и гвоздями в кожу горбуна.

Вулкан пробудился! Толчок прошел по телу Квазимодо, словно он хотел подняться, и цепи громко забряцали. На долгий момент народ затаил дыхание, ожидая мести чудовища, платы за ругань и насмешки. Никто из плотно прижатых друг к другу зевак, казалось, не избежал бы гнева Квазимодо. Но цепи был достаточно крепки, а веревки удерживали звонаря в скрюченной позе.

Беспомощно он вертелся перед снова начавшей ликовать толпой, пока Пьера Тортерю отвешивал удар за ударом. Квазимодо сжимался каждый раз, но он не кричал, не стонал, не просил о пощаде. Только его здоровый глаз был широко раскрыт и сверкал под кустистой бровью. С кем встречался взгляд, для того это было, как удар плеткой палача. Удивление смешалось во взгляде с болью, боль — со злобой, а злоба — с дикой жаждой расплаты.

Девять хвостов плетки с узлами и гвоздями прочертили бесчисленные борозды на спине горбуна. Красные царапины расплылись в раны и проступили на горбатой спине, как лава из ручейков. Капля за каплей, ручей за ручьем лилась кровь по разодранной коже Квазимодо, но пытка не заканчивалась. Бесконечно долго сыпался красный песок из верхней колбы в нижнюю. Песчинка за песчинкой с трудом пробивалась через узкий проход — такие же красные, как кровь. В какой-то момент глаз циклопа закрылся, подбородок Квазимодо опустился на грудь, и полумертвый, он смиренно сносил град ударов плетки и подзадоривающие крики.

Пока я смотрел на него, не в силах вырваться из толпы или даже закрыть глаза, я беспрестанно спрашивал себя, виновный ли висит на деревянном колесе. Я ясно видел перед собой сцену вчерашнего вечера. Квазимодо был не один во время нападения. Я не знал, какая роль выпала в этой ужасной пьесе Пьеру Гренгуару, но закутанная в плащ фигура, которая сопровождала звонаря, должна, по крайней мере, рассматриваться как соучастник. Кем бы ни был этот соучастник, Квазимодо страдал за него, принимал муки, которых с лихвой хватило бы не одному.

Спустя целую вечность пристав Шатле, одетый в черное, верхом на черном коне, поднял свой жезл из черного дерева и указал на песочные часы. Верхний сосуд был пуст, в нижнем — возвышалась острая красная горка.

С выражением сожаления на лице, поскольку не заставил кричать преступника от боли и молить о пощаде, мэтр Тортерю опустил свое обагренное кровью орудие пытки и дал стечь крови. Он встряхнул плетку с девятью концами, и я вздрогнул, когда красные капли брызнули мне в лицо. Кровь горбуна, сына дьявола!

Палач топнул ногой, и колесо пыток остановилось с тихим поскрипыванием, при этом истерзанный не сделал ни одного движения. Пытка была позади, бичевание тоже — но не мучения звонаря. Прежде, чем Тортерю покинул позорный столб, он перевернул песочные часы, и начался час для зрителей Квазимодо. Сыпался красный песок, и текла красная кровь.

Ну, это хотя бы означало немного милосердия для Квазимодо — если не от доброго сердца, то согласно букве закона. Оба помощника палача, которые крутили колесо, вымыли плечи звонаря и намазали толстым слоем желтой пасты исполосованную спину. Я мог наблюдать за тем, как раны перестали кровоточить. Прежде чем помощники Тортерю сошли по «приступочке», они накинули странную рубашку на плечи бедному созданию — она была скроена, как риза, но имела столь же яркий желтый цвет, как платья парижский уличных проституток.

Большего сочувствия судьба, видимо, не пожаловала горбуну. Снова поднялся злорадный гам, и громче всех буянил Жеан Фролло. Народ не хотел тратить попусту час, не поизмывавшись вдоволь над беззащитным. Самые изощренные оскорбления посыпались на неподвижную гору мяса и мускулов, затем полетели тухлые яйца, сгнившие фрукты и, наконец, камни. Что не удалось зубам на концах девяти хвостов плетки, смогли, в итоге, сделать бесчисленные укусы ничтожных тварей. Глаз циклопа открылся и метнул гневные молнии в толпу. При других обстоятельствах она бы отступила в страхе назад, но цепи и путы, которые ослабляли впечатление от этих движений, усиливали еще больше трусливое мужество народа.

Горбун снова задергался в своих путах. Тяжелое колесо задумчиво покачнулось, но все же остановилось. Квазимодо ничего не оставалось, как терпеливо сносить ругательства и град мусора и камней, при этом оскорбления вовсе не мешали ему из-за глухоты. Казалось, он снова покорился своей судьбе, время от времени издавая глубокий вздох, который заставлял дрожать груду мяса его несуразного тела.

Спустя продолжительное время полузакрытый глаз неожиданно раскрылся, но вместо гневных, ненавидящих взглядов он был озарен полным надежды светом. На изуродованном лице появилось что-то вроде улыбки, выражение счастья, упования на лучшее. Я повернул голову, чтобы проследить за взглядом одноглазого, и обнаружил одетого в черное всадника, который ехал на муле со стороны моста Нотр-Дам. Подталкиваемый больше любопытством, человек в черном направил своего мула в толпу, которая с почтением расступалась перед ним.

Отец Клод Фролло остановил мула и серьезно встретил счастливый, нежный взгляд звонаря. Вчера Квазимодо защитил на этой площади архидьякона от разъяренной черни, сегодня он ожидал от своего господина расплаты. Но тот грубо подстегнул свое животное и ускакал прочь. Выглядело это, как бегство. Толпа сомкнула за ним ряды, и Клод Фролло исчез среди ближайших домов на улице де ла Таннерьи.

Младший брат Фролло издевался над ним, старший — предал. Лицо Квазимодо окаменело, но глубоко внутри у него, видимо, еще сохранилась искра надежды, не совсем погасшая вера в доброту человека, сострадание и милость. Хныкающим голосом маленького ребенка он просил снова и снова дать «что-нибудь попить».

Для толпы это стало новым поводом для насмешек. Они били его мокрыми тряпками по ушам и ставили или разбивали перед ним пустые кружки. Иногда кружки были полными, но они стояли слишком далеко от позорного столба — пусть привязанный дотянется! Я хотел подобраться ближе к позорному столбу, чтобы подвинуть Квазимодо полную до краев кружку, которую убого одетая бабенка поставила на краю площадки под дикое хихиканье. Удар палкой разбил сосуд перед самым моим носом, и вода смешалась с высохшей кровью на плите из известняка, оставшейся после этой и предыдущий пыток.

— Пить!

Бесконечно долго сочился красный песок.

Когда море людей снова расступилось, я подумал было, что, к счастью, вернулся отец Фролло. Но это была юная женщина с тамбурином в руке, которая шла к позорному столбу в сопровождении белой козочки и поднялась по «приступочке».

— Эсмеральда! — в один голос раздалось над площадью. Толпа отступила перед красотой, перед магией египтянки — или только от удивления? Это было все равно. Цыганка без труда преодолела грубые подмостки, и даже в этом, самом прозаичном движении она была изумительно грациозна.

Страх промелькнул на лице Квазимодо. Появление девушки, по его представлением, могло означать только одно: месть за вчерашнее нападение. Но Эсмеральда пришла не для того, чтобы ударить и высмеивать его. Бесстрашно она склонилась над несчастным, затем отвязала тыквенную флягу от своего пояса, откупорила ее и сунула горлышком в его растрескавшиеся губы.

Ко всеобщему удивлению, Квазимодо не пил. Его глаз со всей нежностью, которую прежде он отдал Клоду Фролло, остановился на египтянке. Возможно, звонарь не испытывал прежде большего счастья. Я отчетливо видел, как появилась огромная слеза и скатилась по морщинам ужасного лица.

Эсмеральда что-то сказала — что именно, я не понял, а горбун — и подавно. Несмотря на это, он был согласен. И потом он пил — долгими жадными глотками, пока тыквенная бутылка не опустела.

Его глаз при этом смотрел на свою благодетельницу, и ее взгляд покоился на нем безо всякого отвращения. Картина была столь трогательной, что настроение черни изменилось. Толпа зааплодировала Эсмеральде. Красота женщины была сильнее, чем страдания калеки.

Судебный пристав в черном снова указал на песочные часы жезлом из черного дерева Последняя красная песчинка лежала на груде своих подруг, представление окончилось. Пока стражники отвязывали звонаря, толпа разбежалась и затерялась в близлежащих улочках. Над любым другим бедолагой зеваки посмеялись бы еще по его дороге домой, но издеваться над Квазимодо они не отважились. Его ужасная выходка прошлым вечером, когда он заступился за Клода Фролло, хорошо засела в памяти у всех. Кто не присутствовал при этом, слышал рассказы других.

Эсмеральда скрылась у меня из виду. Вероятно, ее подхватил поток человеческих тел. Я был одним из последних, задержавшихся на площади, и смотрел отвратительному горбуну вслед. Он ковылял своей странной раскачивающейся походкой к берегу реки и остановился на мосту. Похоже, Квазимодо не намеревался мстить, во всяком случае, не сейчас. Как раненый зверь, он хотел укрыться в своей норе, чтобы зализать раны. Норой был мой новый дом — собор Парижской Богоматери.