Прочитайте онлайн В тени Нотр-Дама | Глава 1Покаяться и умереть

Читать книгу В тени Нотр-Дама
4916+4361
  • Автор:
  • Перевёл: М. Станиславчик

Глава 1

Покаяться и умереть

Я стоял на галерее между башнями Собора, смотрел вниз на город и ждал смерти, которая достигнет к полуденному часу Нотр-Дама. Мой собственный отец послал меня обратно в Нотр-Дам, в самый центр опасности. Если для него смерть могла считаться спасением, то я не разделял таких соображений. Но поскольку произошедшее в Плесси-де-Тур не принесло ожидаемого объяснения, Вийон нуждался в моих глазах и ушах в Соборе, в непосредственной близости от отца Фролло. Как впрочем, и поблизости от солнечного камня. Как выразился Вийон:

— С каждый днем ананке приближается, и возможно, только вы, мой сын Арман, стоите между человечеством и его роком.

Итак, оборванный и якобы обворованный, я предстал перед архидьяконом и рассказал ему дикую историю, об уличных грабителях, которые напали на меня и утащили к себе. Потом они всё решали, убить меня или продать сарацинам в рабство. После многих дней плена мне удался побег. И так далее — настоящее приключение, которое выдумали Вийон и я. То, на что я едва осмеливался надеяться, произошло: Фролло, казалось, не только поверил мне, он даже восполнил мне «украденные» деньги. Но действительно ли он поверил мне, или догадывался о правде и хотел держать меня поблизости, чтобы следить за мной?

Прошло три недели после нашего возвращения в Париж. Три безуспешные, мучительные недели для меня, и трудное время для Эсмеральды. Под пытками она призналась во всем, в чем ее обвиняли: в волшебстве, в колдовстве, в поклонении дьяволу, в распутстве с животными и демонами — даже в убийстве капитана Феба де Шатопера. Она созналась и в сношениях со своей козочкой Джали, которую конечно сразу же объявили реинкарнированным дьяволом, поэтому козу тут же приговорили к смерти. Что, впрочем, не вызвало никакого удивления — в прошлые годы казнили камень и деревянную балку, потому что они убили высокого клирика, когда обрушился мост.

С более краткими перерывами я смотрел на небо. Солнце взбиралось все выше и выше, и все неотступнее приближался последний час Эсмеральды. Улицы и переулки вокруг Соборной площади наполнились смехом, криками и пением, музыкой и мошенниками, мужчинами и женщинами. Из моей башни они все виделись только пестрыми пятнами, куклами, которые танцевали бессмысленный танец.

Они таращились на смерть человека, чтобы одурманить себя жизнью. Это показалось мне большим роком для человека — он сам всегда продолжает жить, если при этом его братья и сестры идут на смерть. Воюют ли друг с другом люди для того, чтобы жертвами со стороны противника умиротворить смерть? И поэтому ли происходит резня, убийства и казни? Чем тогда генерал лучше, чем висельник? Не это ли — страх людей пред смертью, их ананке?

Даже самые низкие крыши были заняты похотливой толпой. В странном контрасте с ними находилась безлюдная площадь перед Собором. Она бы уже давно была наводнена людьми, если бы не стояли плотные цепи охраны вдоль оградительной стены, вооруженные пиками сержанты «одиннадцать на двадцать» и пищальщики с заряженными ружьями. Вход на Соборную площадь был прегражден алебардистами с епископскими гербами.

Колокола Собора пробили полдень, и радостный крик пронесся над толпой. Мои руки вцепились в перила, когда я увидел на западе среди крыш и фронтонов процессию, которая медленно продвигалась ко Дворцу правосудия. Там, в Консьержери, держали под стражей Эсмеральду со дня ее обвинения до дня казни.

И никто не помог ей. Ни ее отец, ни Вийон. После того как мы проникли в темницу Дворца правосудия, Консьержери переоборудовали в настоящую крепость, вряд ли менее охраняемую, чем чертоги Всемирного Паука в лесу Тура. Вторая попытка освобождения несомненно превратилась бы в кровавую бойню.

И Фалурдель, злая сводня из Латинского квартала, не помогла цыганке. Наоборот, старуха только еще глубже спихнула Эсмеральду в пропасть рока, болтая на суде что-то о таинственном колдовстве египтянки. Якобы Эсмеральда превратила награду Феба для сводни в сухой березовый листочек. Так как береза общеизвестна как отворотное средство против колдовства, то ведьма должна быть отъявленно порочной, коли сумела испортить березу. Какое неопровержимое доказательство вины Эсмеральды!

Но имел ли право возмущаться этим я, сам ничего не предпринявший для того, чтобы помочь осужденной? Если бы я мог засвидетельствовать ее невиновность! Но все же я не осмелился сделать это из страха оказаться осужденным самому — как друг еретиков.

Сопровождаемая конными и пешими повозка палача катилась по улице Сен-Пьер-о-Бёф на Соборную площадь. Так как Эсмеральда якобы нарушила не только мирские законы, но, как ведьма, еще и законы церкви, то она должна покаяться перед лицом Нотр-Дама, — и только потом пойти на смерть. Перед порталом Собора она должна была публично просить о прощении, прежде чем ее отправят на виселицу на Гревской площади.

Конная стража пробивала дорогу для телеги палача плетками и ударами пик. В начале процессии скакал мэтр Жак Шар-молю — согласно своей должности королевского прокурора в духовном суде. Как и другие служители суда, он был одет во все черное. К моему облегчению, я нигде не мог обнаружить Жиля Годена.

Позади повозки бодро семенила своими копытцами Джали с веревкой на шее, которую затянули поверх ее золотой цепочки и привязали к фургону, связав до самой смерти с ее хозяйкой. Но у меня было впечатление, что козочка последовала бы за девушкой добровольно. Джали двигалась, словно находилась на пути к новому выступлению. Как будто с приветствием она смотрела направо и налево, вытягивала навстречу толпе свою белую шею с кожаным мешочком. В нем она несла буковые дощечки с нарисованными буквами, из которых умела складывать слова по тайным знакам Эсмеральды. Искусство, которое давно служило увеселением народа, теперь тому же самому народу казалось доказательством дьявольской силы.

Эсмеральда сидела на повозке со связанными сзади руками. Она была одета в грубую белую рубаху грешника, — больше не было ничего. Черные волосы сверкали на солнце, как вороново крыло, и падали длинными прядями на обнаженные плечи и полуоткрытую грудь. Лишь в тени виселицы грешница должна была лишиться своих роскошных волос. Вокруг шеи ей уже повязали пеньковую веревку, которая должна была разодрать до крови ее нежную кожу. Подобрав под себя босые ноги, девушка сидела на корточках с опущенным взглядом на дно повозки. Это было картиной стыда и отчаяния, при виде которой у иных в толпе осекался голос, готовый выкрикнуть непристойность или грубость, на место насмешки приходило сочувствие.

Я перевесился далеко через перила, словно так мог оказаться ближе к осужденной. И все же я боялся, что она может вдруг посмотреть наверх и узнать меня. Хотя она вряд ли могла знать о моем присутствии при том роковом свидании с капитаном Фебом, я опасался немого вопроса: «Почему, Арман, вы молчите? Почему вы не поможете мне?»

Процессия остановилась перед главным порталом, который, как и остальные, был закрыт. Сопровождающие заняли позицию по обеим сторонам повозки, и толпа замолчала в напряженном ожидании. Стало так тихо, что я отчетливо слышал скрип дерева и железа, когда обе створки двери главного портала открылись. Радостное пение псалмов раздалось из церкви, и с хором слился отдельный голос в угрюмой молитве мессы offertorium.

Пока Эсмеральда вынужденно прислушивалась к своей посмертной мессе, к ней на повозку поднялся палач, освободил ее от пут и помог ей подняться на платформе, прежде чем он так же отвязал Джали. Как свободные существа, женщина и козочка должны были покаяться, прежде чем они снова станут пленницами палача.

Пение смолкло, когда большой золотой крест выплыл из портала. Так мне показалось на первый взгляд. Лишь потом я рассмотрел, что священник в одеяниях для мессы вынес крест. За ним из Собора вышла вся остальная процессия покаяния, возглавляемая отцом Клодом Фролло. Я почти не узнал его в сверкающей серебром далматике, — как правило, одежда архидьякона была мрачных цветов. Мне это показалось горькой насмешкой: человек, из-за которого на Эсмеральду пало подозрение в убийстве, — истинный убийца! — должен принимать у нее покаяние. Не только люди, но и Бог, казалось, покинул цыганку.

Видела ли она в нем истинного виновника, или тогда, в притоне сводни, все произошло слишком быстро? Во всяком случае, она смотрела на него с полным отвращением, и я решил, что заметил ужас в ее глазах с черными кругами. Холодный взгляд Фролло большую часть времени был направлен на нее, но время от времени он обращался к Шармолю. Непосвященному пересекающиеся взгляды архидьякона и прокуратора не могли сказать ничего, я же знал, что здесь происходил молчаливый диалог заговорщиков. Фролло устранил капитана с дороги, и Шармолю позаботился на суде о том, чтобы вся вина пала на Эсмеральду.

Священник сунул ей в руки тяжелую свечу из желтого воска, и церковный служка зачитал текст мольбы о прощении. Цыганка казалась отрешенной, уже покинувшей этот мир. Если бы ее не подтолкнул священник, она бы пропустила «Аминь». Но потом она испугалась, когда Фролло простер над ней руку и могильным голосом сказал:

— I nunc, anima anceps, et sit tibi Deus misericors! Иди туда, грешная душа, и Бог будет к тебе милосерден!

Повелительное движение рукой архидьякона заставило толпу упасть на колени, а священников повторять «купе eleison» как многоголосое эхо.

— Аминь, — произнес Клод Фролло и после долгого последнего взгляда на проклятую повернул процессию дьяконов и священников обратно в Собор. Когда он исчез в темной арке, у меня было чувство, что холодок, который я ощутил при его появлении, исчез. Словно солнце утрачивало свою согревающую силу перед лицом архидьякона.

Народ поднялся, и молебен тут же превратился в живой галдеж. Где-то раздавался смех. Господу Богу угодили, теперь толпа хотела получить свое зрелище: смерть.

Шармолю дал двум одетым в желтое помощникам палача знак, и они подошли к цыганке, чтобы снова связать ей руки за спиной. Свечу покаяния забрал с собой в церковь один из священников.

Когда Эсмеральда должна была подняться на повозку с помощью людей палача, случилось то, чего я боялся. Она подняла голову наверх и обвела взглядом фасад и крикнула с широко раскрытыми глазами:

— Помогите мне! Спасите меня!

Кровь ударила мне в голову, оглушив горячими токами. Охотнее всего я бы отскочил назад, чтобы скрыться от молящего взгляда, но я не мог оторвать взгляд от обреченной на смерть красавицы. Никогда больше я не посмотрю в ее лицо, которое по-прежнему соблазнительно — даже в смертельном страхе.

Она повторила свой крик о помощи, и он разрывал мне сердце. Там внизу стояла дюжина вооруженных людей, чьи клинки разорвут меня на части, если я выступлю на защиту Эсмеральды. И все же — не было ли это почетной смертью?

Пока я боролся с собой, я заметил движение на фасаде Нотр-Дама. Одна из фигур с. Королевской галереи казалось, вдруг ожила, падая вниз. Судьба несчастной тронула даже мертвый камень?

Тут я узнал горбуна, Квазимодо! Он, должно быть, скрывался все это время почти рядом со мной, на Королевской галерее. Оттуда он опустил длинную веревку на Соборную площадь, по которой теперь, ухватив канат руками, коленями и ногами, он проворно соскользнул вниз, как циркач, который ездит с ярмарки на ярмарку со своим номером.

Осужденная следила глазами за его быстрыми движениями, и я спросил себя, кому предназначался ее крик о помощи. Я испытывал стыд и ревность, потому что звонарь осмелился сделать то, перед чем я в страхе отступил.

С ловкостью, которая противоречила его искривленному телу, он ступил на землю, побежал к повозке и уложил палача двумя ударами кулаков. Он схватил цыганку и поднял ее высоко, словно она была соломенной куклой. А потом он прыгнул к Собору, мимо застивших от удивления алебардистов епископа, и исчез со своей добычей в Главном портале, который стоял открытым после процессии покаяния. Я не мог больше видеть обоих, но слышал запыхавшийся голос Квазимодо, выкрикивающий все время одно и то же слово:

— Убежище! Убежище! Убежище!

Толпа повторила слово более воодушевлено, чем незадолго до этого «kyrie eleison». Они больше не требовали смерти Эсмеральды. Убежище! Это обещало больший спектакль, который может продлиться на дни или недели.

Как все церкви и некоторые иные места, Нотр-Дам пользовался правом убежища. Кто бежал сюда, должен был держать ответ лишь перед Богом. Исполнители мирского суда не имели право донимать его, пока он находился в святых стенах. Если он покидал убежище, правосудие людей действовало со всей строгостью.

На Соборной площади воцарился гвалт. Лишь с трудом вооруженные солдаты сумели удержать восхищенную толпу. Множество мужчин и женщин наступали вперед, одобрительно выкрикивая имя Квазимодо и приветствуя его, как героя этого спектакля.

И пока внизу Жак Шармолю, служители суда и офицеры стражи еще совещались, Квазимодо и Эсмеральда показались возле меня на башенной галерее.

Когда горбун увидел меня, его глаз циклопа засверкал враждебно. Осуждал ли он меня за то, что я не пришел на помощь цыганке? Или он просто презирал меня — как всякого другого, как духуy приговоренной к смерти Эсмеральды? Во всяком случае, я посчитал целесообразным держаться от горбуна подальше.

Он встал на перила и поднял Эсмеральду над своей патлатой головой, заорал во все горло «приют!» и «убежище!», и его приветствовали тысячи голосов, словно он таким образом объявил Евангелие. Если не считая его краткого срока на посту Папы шутов, Квазимодо, пожалуй, никогда прежде не получал столько одобрения и восхищения. Он наслаждался этим, и я отступил на задний план. Один раз мой взгляд встретился с взглядом Эсмеральды, и я поверил, что прочитал в ее глазах облегчение, и кое-что еще — триумф!

Я еще больше удивился тому, когда Квазимодо исчез с ней в Южной башне. Толпа славила его, и он снова показался — еще выше, на крыше башни. Там он стоял, все еще держа женщину у себя на руках, отвергнутый природой, церковными догмами — и человеческими законами. Монстр и цветущая красота, я и не мог выдумать себе ничего более противоположного.

Один раз в своей печальной, одинокой жизни Квазимодо посчастливилось принадлежать к числу других. И Эсмеральда, вокруг шеи которой все еще болталась веревка, едва могла осознать свое счастье.

Но у меня было предчувствие, что я переживаю не счастливый исход радостной пьесы, а начало жуткой трагедии, сценой которой был древний собор. Горбун и цыганка казались мне воплощением всякой ананке.

Потому что судьба не любит отверженных.

Потому что люди не любят их.