Прочитайте онлайн В поисках своего дома | Жена (1865)

Читать книгу В поисках своего дома
3712+2402
  • Автор:

Жена (1865)

1

Июль окутал солнечным воздухом Бака Эллисона и Билли Шкипера в городе Спрингфилд, куда они прибыли по коммерческим делам Шкипера. Бак, как уже повелось, проводил время на улице и в салуне, лишь иногда сопровождая Шкипера на деловых встречах.

Однажды он остановился в толпе, привлеченный прозвучавшим позади него именем Дикого Билла. Он обернулся и увидел двух миловидных молодых женщин. Они шли под розовыми пушистыми зонтами и увлечённо беседовали. Спустившись с пыльного деревянного помоста перед магазином, они остановились и, разглядывая свои мутные отражения в витрине, обсуждали какой-то любовный конфликт Дикого Билла.

— Простите, милые леди, — Бак Эллисон приподнял над головой шляпу, — я невольно услышал, как вы упомянули Билла Хикока. Он, как я понял, сейчас находится в этом городе. Не подскажете ли, как его найти?

Женщины оценивающе осмотрели стройную фигуру Эллисона и засмеялись.

— Его всегда можно найти за игорным столом, сэр. Вам, правда, придётся обойти все салуны и заглянуть каждому картёжнику в лицо. Как только вас встретит ствол револьвера, вы можете быть уверены, что это именно мистер Хикок.

— Благодарю, — ответил Бак, — но думаю, что узнаю его раньше, чем он окажет мне столь благосклонный приём.

Он отыскал Билла через пятнадцать минут в полупустом заведении, где на большей части столов лежали вверх ножками стулья, а худой негр возил по полу мокрой тряпкой на палке. Билл сидел лицом к распахнутой двери, спиной к стене и встретил появление Эллисона пристальным взглядом. Бак подошёл вплотную и спросил разрешения присесть.

— Стол занят, друг. Но ты можешь быть зрителем, только не торчи над душой, — холодно ответил Хикок.

— Меня зовут Бак Эллисон… Далёкий Выстрел.

Билл сложил свои карты в стопочку, положил их лицом на стол и поднял глаза.

— Мы встречались?

— В Ливенворсе я подал тебе часы, которые один франт не успел сам вручить тебе.

— Ах! — вскинул руки дуэлянт. — Прости, друг, я слишком увлечён игрой… Конечно! Я тебя в скауты тащил, а ты торопился в объятия краснокожих, если не ошибаюсь. Но ты здорово изменился, я вижу. Больше не индеец? Кому-то, похоже, удалось вернуть тебя в лоно цивилизованного мира…

Через полчаса Хикок затолкал в кошелёк выигрыш и велел негру кликнуть хозяина. Бак устроился напротив. Хозяин принёс две кружки пива.

— Да, приятель, жизнь уходит безвозвратно, — говорил Хикок, — и я в ней, кроме ошибок, ничего не совершаю, чёрт меня возьми. Когда нет спроса на мой револьвер, окунаюсь в карты. Не подумай только, что покер стал смыслом моей жизни. Но он здорово занимает время, особенно сейчас, когда на душе скверно… Мне тут понравилась одна барышня. Клянусь моими глазами, я ничего не обещал ей. Обыкновенный флирт. Но есть у неё брат, некий Дейв Тат. Едва я перекинулся к другой женщине, этот Тат стал мне надоедать. Мерзавец заявил, что я далеко не джентльмен, коли променял его сестрицу на Сюзанну Мур. Он даже осмелился угрожать мне. Прошло немного времени, и я заметил, что этот Тат увивается возле моей Сюзанны. Он ей не увлёкся, это ясно как божий день, а просто решил поднасрать мне слегка. Но она, мокрощелка в шляпе, как я вижу, отвечает на его ухаживания.

— Сдаётся мне, что я твою Сюзанну видел на улице, — сказал Бак.

Билл пропустил слова Эллисона мимо ушей. Он о чём-то задумался, потом хлопнул себя по лбу и воскликнул, что вечером пригласит Бака в ресторан и познакомит с Сюзанной Мур.

— Глянешь со стороны. Свежий глаз полезен. Может, не стоит из-за неё руки-то марать.

Вечером они снова встретились. Бак прихватил Билли Шкипера, ему было приятно познакомить Билли с кем-нибудь из своей старой жизни (к тому же Хикок был весьма известен в определённых кругах, хотя Шкипер никак не соприкасался именно с этими кругами). Мисс Мур пришла с подругой.

— Джессика Свит, — представила она её и усадила подле себя. Человек поднёс на овальном подносе ароматные блюда, от которых валил аппетитный пар. Мало-помалу нелепый разговор о погоде и театре перешёл на тему любви и нащупал главного рыцаря темы.

— Я никогда ни словом, ни взглядом не признавалась вам в любви, Билл, и мне не доставляет удовольствия, что беседа эта происходит при посторонних. Но раз вы настаиваете на выяснении отношений, пожалуйте… Я достаточно хорошо знаю мужчин, чтобы понять, чем именно вы так оскорблены. Вы абсолютно меня не любите, но ваше самолюбие задето: как же я позволила себе обратить взор на другого, когда вы не дали на то своего согласия? Я успела первой оставить вас, а вы к такому обращению не привыкли. Кроме того, подпустила к себе не просто мужчину, а Дейва Тата… Для вас это удар.

— Замолчите, — хлопнул Хикок по столу.

— Простите, господа, — поднялся Шкипер, — я вынужден вас покинуть. Мне приятно ваше общество, но у меня намечено ещё одно дельце.

Он ушёл, поглаживая себя по насытившемуся брюшку.

— Вы просто вертихвостка, дорогая Сюзанна, — угрожающе понизил голос Хикок.

— В таком случае, мистер Хикок, — она встала, — позвольте мне пойти повертеть хвостом в том обществе, где мне это приятно делать.

— Катитесь к дьяволу! А то я приложу руку к вашему хвосту и вырву его с корнем!

Сюзанна зашагала прочь. За столом осталась смущённая Джессика Свит, Эллисон и Хикок.

— Хватит, мне надоело всё это смертельно. — Билл вышел из-за стола, поклонился движением головы и скрылся в коридоре, бросив официанту ворох денег. Простучали его тяжёлые шаги.

В ту ночь он устроил пьяный дебош в доме Лайона, где снимал комнату. Перепуганные постояльцы слушали его грубую брань, затаив дыхание. Никто не осмелился подойти к разъярённому Биллу, ибо все прекрасно знали о его неуёмной страсти к стрельбе по живым мишеням.

Бак проводил Джессику и долго не соглашался распрощаться с ней. В темноте он видел её красивые глаза на слегка освещённом луной лице. Она смотрела на него внимательно и словно чего-то ждала. Но Бак не угадал её желания, снял шляпу и ушёл.

Утром он нашёл опухшего Хикока за карточным столом. Подняв глаза на Эллисона, Билл тихонько присвистнул.

— Вот такая штука… любовь…

— Наплюй, — сел рядом Бак, — я бы рад посочувствовать тебе, но не могу. Не вижу повода для печали. Хороший бык всегда найдёт себе тёлочку. Любовь тут ни при чём… Хлебни виски, тебе сегодня полезно.

— Было бы полезнее свернуть Тату шею…

2

Три дня подряд Бак встречался с Джессикой Свит, бесцельно бродил с ней по городу, подолгу сидел в салунах, говоря о всякой всячине, и один раз выехал на коляске в прерию. Их настиг проливной дождь. Бак сорвал с себя пиджак, чтобы укрыть очаровательную головку спутницы. Она весело смеялась, прячась от сильных струй, а Эллисон нахлёстывал рыжую кобылу, то и дело оборачиваясь, чтобы посмотреть в блестящие тёмные глаза, выглядывающие из-под мокрого пиджака. Коляска прикатила в залитый лужами Спрингфилд, и они бросили её на Южной улице, где жила Джессика. Скрывшись под навесом перед дверью, они долго хохотали, прижавшись спинами к стене.

— Шкипер закончил свои дела, мисс Свит, и мы завтра уезжаем в Небраску, — сообщил Эллисон, встряхивая головой.

— И что? — Джессика последовала его примеру и завертела головой. Посыпались брызги. Бак ощутил в сердце внезапное покалывание, увидев за растрёпанной причёской и каплями разлетавшейся воды густую синеву женских глаз и призывный рот.

— Послушайте, Джесс…

— В чём дело?

Он едва сдержался, чтобы не стиснуть сильной рукой её гибкую шею. Неожиданно он понял, что никогда больше не будет иметь возможности приблизиться и притронуться к ней (а такое желание вдруг охватило все его существо), если не скажет ей что-то важное, необходимое. Неведомая ему дотоле паника закипела в душе.

— Джесс, мы завтра со Шкипером возвращаемся в Небраску.

— Вы уже сказали.

— Так вот мне хотелось бы, чтобы вы были со мной, — решительно заключил он.

— Вы удивительный человек, Бак. Вы просите меня об этом, будто дотрагиваетесь до запретного плода.

— Я не понимаю вас, мисс.

— Я ждала, что вы обратитесь ко мне с этим в первый же вечер.

Бак растерялся и для чего-то огляделся.

— После ресторана? — уточнил он.

— Да. Мы вместе ужинали, познакомились. Однако вы, вероятно, постеснялись. — Она приблизила к нему лицо и облизнула губы.

— Я вовсе… Да вы, конечно, неверно поняли меня, Джесс! Я не о том, чёрт меня дери! Я хочу, чтобы вы были со мной. Я хочу вас в жены!

— Боже праведный! — вырвалось у женщины. — что за глупая шутка, мистер Эллисон?

— Какая шутка? Я говорю, как никогда, серьёзно. Может, принято произносить какие-то иные слова, но я в этом деле не смыслю ни на цент. Клянусь собственной жизнью. Я говорю то, что я чувствую. Мне только что стало понятно моё желание, Джесс. Но держу пари, что вы мне не верите.

— Бак, умоляю вас, прекратите! — Она отвернулась.

Он сгрёб её в охапку и сильно тряхнул.

— Я готов удавить вас сейчас, если вы мне откажете, мисс Свит. Во мне проснулся зверь.

Она вырвалась из его рук и в смятении оглянулась, как бы в поисках помощи и совета у пустынной улицы.

— Бак, вы не имеете права. Нельзя так издеваться… Если я торгую своим телом, это не означает, что у меня вовсе нет чувств! — Она прикусила губу и заплакала.

— Торгуете собой? При чём тут это? Впрочем, конечно… Я понял… Эти ваши порядки, взгляды…

Бак отступил на несколько шагов, затем резко придвинулся к ней.

— Вас пугает лишь ваша профессия?

— Здешние пуританские мамаши со мной даже не здороваются, обходят стороной. Я верчусь среди таких людей, как ваш друг Хикок. Неужели вы не видели, что никто не смотрит в мою сторону, когда я близко? — Она побледнела, слёзы исчезли, а губы нарисовали на очаровательном лице неукротимую ненависть. — Они презирают меня, а я презираю их.

— Тем более, — вернул её Бак к прежней теме, — завтра же вас здесь не будет. Решайтесь. Вы ничего не теряете, кроме этих улиц.

— Боже, неужели такое случается? — Из синевы её глаз опять выступили слёзы.

В шуме дождя раздались обрывистые крики и выстрелы. Бак обернулся и увидел всадника.

— Хикок! — изумился он.

Дикий Билл мчался по улице, поднимая фонтаны брызг, мокрые волосы плескались на плечах.

— Он взбесился, чтоб ему провалиться, — сплюнул Бак. — Он ищет ссоры с Татом и добьётся своего, готов спорить на что угодно.

Билл размахивал руками и хлестал льющуюся с небес воду. Неожиданно он поднял коня на дыбы, потом направил его к салуну Филадора. Лоснящийся жеребец с грохотом поскользнулся на широких мокрых ступенях, опрокинул пару стульев, но встал на ноги и, пришпоренный наездником, влетел через просторную дверь прямо в помещение.

Бак позабыл о Джессике и кинулся за Диким Биллом.

— Билл! — крикнул он, вбегая в салун. Хикок лежал на полу, обхватив руками мокрую голову. Над ним стоял испуганный конь и косил глазами по сторонам. Посетители жались к стенам, а возле сломанного стола стоял на широко расставленных ногах владелец заведения и держал возле головы Хикока ружьё.

— Что с ним? — остановился Бак.

— Головой о перекладину стукнулся, — сообщил кто-то.

— Забирай отсюда своего головореза, — крякнул надрывно Филадор, — не то я нажму на крючок.

Бак бесцеремонно выволок Хикока на улицу, следом кто-то вывел вздрагивающего коня. Хикок невнятно ругался и пускал слюни, от него нестерпимо разило бренди. На улице он выпрямился, огляделся в поисках утерянной шляпы, взобрался в седло и развёл руками.

— Тата здесь нет, — обиженно моргнул он красными глазами.

3

В полдень 21 июля Бак Эллисон, Билли Шкипер, Джессика Свит и незнакомый им господин с пухлым рябым лицом сели в дилижанс. Двое загорелых молодцов в последний раз проверили ремни на крыше, опоясывающие поклажу, и взобрались на козлы. Стрельнул хлыст, и карета покатила, скрипя и покачиваясь.

Проезжая мимо пыльного салуна, где Бак обычно встречал в обеденные часы Хикока, карета немного сбавила ход, и Шкипер разглядел возле дверей взволнованную Сюзанну Мур.

— Ваша подруга, — сказал он сидевшей рядом Джессике. Та прильнула к окошку, но дилижанс свернул на другую улицу. Считанные минуты спустя он покинул Спрингфилд. Лёгкий порыв ветра взбаламутил поднятую колёсами пыль и погнал её вдоль домов.

Сюзанна Мур, расхаживая нервно возле салуна, прикрыла лицо простеньким чёрным веером и раздражённо обмахивалась им. Из салуна полетели громкие голоса. Сюзанна поднялась по ступенькам к двери, заглянула внутрь и сию же секунду заспешила прочь.

Дикий Билл сидел за столом напротив Дейва Тата и был мрачен, как туча. Вчерашний хмель выветрился не до конца, а вместе с его остатками на душе лежал и непереносимый осадок ревности.

— Ты проиграл, Тат, — тихо произнёс он, — надо расплачиваться, любезный. Но я вижу, у тебя нет больше денег.

— Ты ищешь повода для ссоры, — дрогнувшим, но громким голосом ответил Дейв.

— Ищу. Бьюсь об заклад, что я уже нашёл его, — ухмыльнулся Дикий Билл и показал на цепочку часов Тата. — Ведь дорогие часы — уважительный повод для раздора, не правда ли? Ведь ты расплатишься ими?

— Нет.

Билл поднялся и уронил стул.

— Тат, ты ведь не станешь стреляться, ты ведь струсишь и предпочтёшь расплатиться часами… Или ты предпочитаешь дуэль? Часы — отличный повод, проверенный.

Дэйв Тат обречённо вздохнул и вышел из-за стола. Толпа возбуждённо гудела.

— Джентльмены, здесь нестерпимо душно, расступитесь, дайте пройти на воздух, — почти выкрикнул Дикий Билл. Собравшиеся образовали коридор, и соперники направились к выходу.

Едва они вышли на улицу, следом пчелиным роем загудели люди и растеклись вдоль стен домов. На противоположной стороне остановились любопытные. Тат брёл впереди Билла и загребал пыль носками башмаков. Он дошагал до городской площади, вытащил на ходу револьвер и остановился. Пять человек подбежали к нему, что-то пытаясь втолковать ему. Один не переставал показывать в сторону Билла Хикока стволом охотничьего ружья. По жестам чувствовалось, что они собирались вступиться за Тата, но он угрюмо отодвинул их и шагнул в сторону.

Опять всколыхнулась пыль и закружилась в траурном танце ветра. Тат поднял голову и посмотрел на неподвижную фигуру Дикого Билла, длинные волосы которого прыгали на ветру. Билл слегка придерживал левой рукой шляпу. Он казался далёким и недосягаемым, и Дэйв понял, что отошёл слишком далеко, чтобы попасть в цель. Тёмные фигуры зрителей обступили площадь, но никто не стоял позади дуэлянтов.

Тат поднял руку и выстрелил. Пуля разбила стекло где-то позади противника. Слишком далеко стоял Билл. Слишком далеко для дуэли.

Хикок неспешно извлёк из кобуры свой пятизарядный “дин-адамс” сорок пятого калибра, вытянул правую руку, подставил левую для опоры, тщательно прицелился и выстрелил в растерянного Дэйва. Тот вздрогнул, шагнул назад и упал, обеими руками схватившись за грудь. Пуля попала в сердце. Между выстрелами прошло с десяток секунд, но странное, почти торжественное (словно на ритуальном убийстве) поведение Билла Хикока вытянуло эти секунды в вечность. Стоило Дэйву рухнуть на спину, Билл стремительно повернулся в сторону его дружков, не опуская оружия. Толпа загудела. Приятели Тата обеспокоено переглянулись, потоптались на месте и скрылись в толпе. Хикок убрал револьвер.

Газеты потом указывали, что расстояние между стрелявшими было тут же замерено. Оно равнялось семидесяти пяти ярдам, что казалось неправдоподобным фактом для дуэли. Репортёры кричали, что Билл войдёт в историю, но он вошёл в тюремную дверь в сопровождении шерифа. Правда, через пятнадцать дней он вышел на свободу, оправданный присяжными. Он даже выставил свою кандидатуру на должность городского маршала, но лишь шестьдесят три голоса поддержали его, среди остальных горожан он не пользовался популярностью. И Билл снова погрузился в карточные игры. Через шесть лет судьба забросит его в город Эбилин, где он вновь повстречает Сюзанну Мур, и женщина ни единым словом не напомнит ему о Дэйве Тате. Они проведут чудное время в уютном коттедже, скрытые от посторонних глаз… Однако сейчас Дикий Билл Хикок бродил по улицам Спрингфилда, перекатывая огрызок сигары во рту. Затем появились корреспонденты из других городов, и Хикок узнал, что читающее население жаждало кровавых историй. Люди, оказывается, успели привыкнуть за годы гражданской войны видеть списки погибших, читать душещипательные истории о героях, пересказывать друг другу репортажи о сражениях. Теперь они желали продолжения. И газетчики кинулись разыскивать новых героев, время которых как раз наступило на Дальнем Западе. Билл Хикок превратился в одну из самых замечательных личностей, его имя мелькало на страницах многих газет, длинные волосы и усы стали известны во всех штатах. Мастерское умение убивать создало матёрому дуэлянту пьедестал национального героя, с которого Билл сошёл только в могилу.

4

— Я, наконец, дождалась, — шептала Джессика и обнимала горячее мужское тело. Бак сопел и сильными движениями топил женщину под собой в перине. Она пыталась говорить, но захлёбывалась в порывистом дыхании.

— Я дождалась, — сказала она, когда Бак сполз с неё и развалился рядом.

— Что случилось, детка?.

— Я беременна, — она прильнула к нему, — теперь у нас будет настоящая семья, будут дети.

— Правильно. Стадо без телят — не стадо.

— Терпеть не могу твои сравнения с животными. Я не корова. — Она поднялась на локтях и строго посмотрела на мужа. Он расплывался в синем ночном воздухе и казался необъятным. — Я не корова, повторяю тебе.

— Рогов нет, зато есть вымя. Корова или волчица — какая разница, детка? В любом случае рожает и вскармливает детей самка, а детьми её наполняет самец. И ничто не меняется от названия. Не понимаю, что тебе не нравится? Ты пускаешь мужчину между ног, значит, животное. Деревья так не поступают. И не вижу ничего обидного в этом. Природа постаралась так сделать. Я не встречал ещё ни одного человека, который был бы совершенно глух к зову природы. Я заметил, правда, что многие белые, как и ты, не любят, когда их ставят в один ряд с животными. Мне это странно. Чем их жизнь кажется им благороднее? Они едят, испражняются, получают удовольствие. Впрочем, люди умеют рассуждать, поэтому они доказывают так яростно, что они не звери. Индейцы называют зверей своими братьями и не считают их ниже себя по развитию.

Джессика молчала.

Любовь…

Молодая миссис Эллисон, привлекательная и чувственная, понимала, что её опьянение любовью долго не сможет развеяться. Возможно, это было связано с тем, что её любовь выросла из глубокого чувства благодарности к Баку. Он взял её такую, какой она была, и она ощущала в сердце глубокую преданность этому человеку. Она не понимала, что Бак, находясь в мире белых людей, воспринимал её профессию проститутки столь же нормально, как профессию дровосека или, скажем, бармена. Джессика не понимала, что Бак не совершил ничего благородного, пригласив её с собой. Он просто взял ту женщину, которую хотел. Но её головка старательно думала о всевозможных способах выразить свою благодарность, и ничего не получалось…

— Я люблю тебя, — повторяла она мужу и тянулась к нему. Внутри неё всё пламенело. Алая кровь ударяла в лицо, и Эллисон смеялся, видя её счастливые синие глаза. Сам он был спокоен в обращении с Джессикой. Тот возникший в Спрингфилде страх потерять женщину исчез, едва они вместе сели в дилижанс. Возможно, он исчез даже раньше, когда Бак бросился за пьяным Хикоком в салун Филадора…

Эллисон был доволен женой. Она была ласковой и уютной, в ней чувствовался дом. Но страсть в Баке не кипела, хоть он умел быть пылким любовником. И это умение удовлетворить жену, освободить её от тяжести неутолённых желаний проститутки привязывало её к мужу ещё сильнее. Правда, временами Бак казался ей слишком холодным, далёким, провалившимся в долгое молчание, что расстраивало и угнетало Джессику, потому что она винила в этом именно себя. Но Шкипер утешал её:

— Это его характер. Ты пока что плохо знаешь его, милая. Он частенько проглатывает язык, поверь мне. В нём это от краснокожих осталось.

Но случались минуты, когда молодая миссис Эллисон смотрела на супруга глазами, полными отчаяния. Это происходило, когда она замечала, что в нём вовсе нет тех упоительных любовных страданий, которыми терзалась она сама. Бак был просто доволен, что жена находилась рядом.

Именно такое настроение было у неё сейчас, когда он сполз с неё. Она обвела ночное пространство глазами. На полу изломился отблеск луны и высветил кусочек свалившегося с кровати одеяла.

— Бак, — позвала она, и он вопросительно промычал в ответ. — Бак, чтобы ты ни говорил, я всё равно тебя люблю.

— Хорошо.

— Я хочу тебя ещё… Только не сравнивай меня с коровой…

— Ладно… Но мне приятно осознавать, что я бык. Я сильный, я хозяин, я брожу среди стада, выбираю подходящую коровку и…

— Какой ты сейчас мерзкий! — взвизгнула она. — Бессердечный.

— Меня таким вырастили. Я убиваю других, чтобы есть. Я владею самкой, чтобы получилось потомство. И я буду рвать на куски других, если они придут разрушить мой дом и погубить мою семью. Это мой закон. И мне не стыдно, что я такой, потому что я такой всегда. Вы, воспитанные цивилизацией, привыкли считать себя выше зверей. Возможно, вы в чём-то перешагнули их, но всё-таки вы делаете то, что присуще животным. Вспомни себя, Джесс. Тобой пользовались мужчины, и ты позволяла им владеть тобой именно по-животному. Там не пахло любовью. Но ты всё-таки не желаешь сравнивать такой образ жизни со звериным. Может быть, ты даже считала его безнравственным, но ни в коей мере не животным. Не странно ли?

— Перестань! Я… я не могу… О, как мне хочется умереть, чтобы исчезло моё прошлое. Я так люблю тебя Бак, и мне стыдно вспоминать. Я становлюсь несчастной… — Она отвернулась и заплакала.

— Ты напрасно волнуешься, — придвинулся он к жене. — Я не обижаю тебя. Но нет надобности забывать прошлое. Оно живёт само по себе. Тебя не было бы без него. Успокойся, Джесс.

Бак повернулся лицом к жене, и она доверчиво обвила его шею. Утром на их лицах не было и следа ночной размолвки. Бак, позвякивая чайной ложечкой, известил Билли Шкипера, что миссис Эллисон находится в положении. Сказал и улыбнулся, увидев, что Джессика смутилась вдруг и опустила глаза.

— Поразительно, как женщины странно реагируют на собственную беременность. Рады, но стесняются, — засмеялся он. — Можно подумать, что они готовы были бы носить эту тайну до конца дней, скрывая от всего мира.

Билли радостно подпрыгнул, выбежал из-за стола и расцеловал Джессику в глаза.

— Умница! Молодец, девочка! Ах, как я рад, друзья мои.

— Что ты пляшешь так, Билли? — удивился Бак. — Можно подумать, что мы с ней совершили подвиг. Могу тебя заверить, что увести табун из-под носа у Поуней куда труднее.

— О чём ты говоришь? Не неси чепуху, — Шкипер плюхнулся в кресло и восторженно захохотал. — К дьяволу твоих Поуней. Надо сегодня устроить кутеж. Никаких Брайнов с их салунами, простой домашний кутёж. Будем на радости бить посуду и кричать из окна глупости. Позовём обязательно Эрика Уила, потому что он от вас обоих без ума.

— Да он и в тебя влюблён, старина, — ответил Бак.

— Обязательно наймём теперь прислугу, чтобы Джесс не перегружала себя, — решил Билли и наметил сразу массу других полезных шагов.

— Ты, главное, не забывайся, — остановил его Бак, — помни, что тебе надо приберечь силы для дороги.

— Пожалуй, лучше спланировать нашу поездку, а не тонкости нашей семейной жизни. Сейчас это главнее. А Джесс сама сообразит, как ей тут без нас жить. Тётушка Эмма, конечно, её не оставит, она лучше всякой мамаши будет, или я ничего не смыслю в таких старушках.

— Поездка? — забеспокоилась Джессика. — Куда вы собрались?

— На север, дорогая моя, — с явным удовольствием сообщил Бак. — У Шкипера дела в форте Юнион, и я с великой радостью сопровождаю его, потому что чертовски утомился в городе.

— Но я? — Джессика схватила руку мужа.

— Ты, разумеется, останешься здесь, детка. Эта прогулка не для беременных женщин.

Молодая женщина пришла в отчаяние, когда он добавил, что в путь они отправляются завтра же, а вернуться смогут только к весне. Она заметалась по комнате, разбила единственную в доме китайскую чашечку и упала в глубокое кресло, обливаясь слезами.

— Но почему? — всхлипывала она. — Почему именно сейчас? Я только ощутила семью, а семья уходит от меня.

— По-моему, она уже оплакивает нас с тобой, Билли, — развёл руками Эллисон.

— Отложите поездку, умоляю вас, — сложила она руки на груди.

Шкипер расстроенно посмотрел на друга, но тот решительно помотал головой в знак отрицания.

— Зачем ты привёз меня сюда, если знал, что уедешь? — воскликнула несчастная женщина.

— Чтобы ты была здесь, когда я вернусь, Джесс. — Он сел перед женой на корточки и взял её ладони в свои руки. — Мне жаль, что наш отъезд опечалил тебя, детка, но у Шкипера важные дела. Мы должны ехать.

Она смиренно кивнула, поняв, что любые возражения бессмысленны. Перед ней находился человек, который повиновался исключительно внутреннему зову, любой другой голос для него тонул вдали. Женщина опустила голову и отёрла лицо.

5

Лопасти колеса взбивали мутную воду Миссури и оставляли за пароходом пенный след. Мимо проплывали яркие пятна желтеющих рощиц на склонах холмов и тяжеловесные утёсы. Иногда к самой воде подходили олени и с любопытством смотрели на пароход.

Однажды вечером пассажиров здорово качнуло, послышалось громкое шуршание снизу. Через пяток минут разгневанный капитан звонко стукнул лоцмана по физиономии и осыпал отборнейшей бранью.

— Что такое? — удивлённо поднял брови Бак, и Шкипер объяснил, что они сели на мель (более того, посудина застряла основательно, не просто же так капитан съездил по физиономии лоцману).

Ночью завыл волк, которому ответило пронзительное пугающее эхо. Бак беспокойно прошёлся по корме, всматриваясь в густую ночную даль. Вернувшись к Билли, он сказал, что кричали дикари, а не звери… Однако ночью ничего не произошло.

Утром в тумане появились обнажённые всадники. Они гарцевали на большом расстоянии от парохода, язвительно смеялись и десяток раз выстрелили из ружей. Бак не распознал, к какому племени они принадлежали, но роли это не играло. Для горстки дикарей пароход был слишком крупной дичью (разве что они решились бы спалить его). Но индейцы, кажется, сообразили, что плавучий дом Бледнолицых по какой-то причине должен оставаться на месте, и ускакали, как показалось Баку, чтобы позвать соплеменников.

— Если они подожгут вашу посудину, то деваться будет некуда, — произнёс Бак, и капитан смачно сплюнул. Вокруг собралась команда. У поручней толпились люди в длинных замшевых куртках и, лениво жуя табак, смотрели на берег. Их глаза прощупывали каждый куст и валун.

— Пускай попробуют сунуться…

— Болтаемся, как поплавок…

— Что нам делать, тысяча чертей? — Капитан теребил пуговицу на воротнике и морщил длинный нос.

— Только не думайте, что кто-то вспомнит о вас и выручит. Краснокожие вернутся (вопрос лишь в том, как далеко их деревня), и тогда все, кто тут находится, пойдут на корм волкам и стервятникам.

— Что ты предлагаешь?

— Я отправлюсь в форт пешком, — сказал Бак.

— Это безумие! — Стоявшие вокруг зашумели. Большинство пророчило скорую смерть Баку, но кто-то подбадривал его, видя в этом слабую надежду для себя.

Эллисон прекрасно знал здешние места, но риск был велик. Пешком и в одиночку, не имея возможности укрыться за надёжными стенами, любой скороход обрекал себя на верную потерю скальпа. Правда, в былые времена многие пионеры пользовались лишь собственными ногами да каноэ, чтобы изучить этот край, и утверждали, что подобная жизнь более надёжна, чем на лошади.

— Всё-таки я пойду.

— Пешком? — Шкипер вцепился в рукав Эллисона.

— Могу сесть верхом на тебя, — засмеялся Бак.

Со свойственной ему решительностью он вскинул сумку и надел лямки. Шансов на успех было мало. Даже если он доберётся до форта дня через два-три, солдаты всё равно появятся возле застрявшего парохода уже после нападения дикарей. Впрочем, краснокожие могут и не напасть, кто знает, что у них в душе?

Бак сошёл на берег, сжимая в руке карабин, и зашагал вверх по берегу.

— Да… Не таким мозглякам, как я, тягаться с тобой, — прошептал Шкипер, провожая глазами крохотную уже фигуру Эллисона.

Пассажиры судачили на борту, кто-то сошёл на берег, но далеко от парохода не отлучался. Солнце обмакнуло Миссури в мягкую розовую краску запоздалого осеннего рассвета.

— Знаете что, — негромко рассуждал тонколицый человек в строгом сюртуке, — я думаю, что этот малый имеет шансы на успех. Я слышал, что летом военные власти начали крупную кампанию против враждебных племён где-то в долине Пыльной Реки. Полагаю, что дикари все кинулись туда, чтобы сдерживать солдат. Это в некоторой степени облегчит дорогу нашему посланцу.

— Ставлю месячное жалование, — приблизился к нему капитан, — что вы ни хрена не смыслите в жизни, мистер. Против горстки краснокожих, которых мы видели отсюда, белому человеку в одиночку никогда не устоять. Не вам, расфуфыренному индюку, рассуждать о войне. Много вы понимаете…

За три дня ничто не растревожило ровной жизни пассажиров. Но утро четвертого ознаменовалось страшной грозой. Ночь ушла, но тьма осталась и обрушилась на землю жутким дождём. Такие ливни — редкость. Это был шквал. Библейский потоп. Струи хлестали по пароходу, взрыхляли берег, ветер и вода вытаскивали из земли мелкие кусты. Чёрные потоки бежали с берега в реку, тащили ветви и камни.

Пароход лениво завертел колесом, загудело машинное отделение.

— Мы поехали, господа! — крикнул кто-то.

— Нас потащила вода.

— Стихия спасла нас! Да здравствует буря!

— Капитан! — хрипел насквозь мокрый человек с багром в руках. — Капитан, там дерево… бревно…

— Если не везёт, то до конца… или я ничего не смыслю в невезении, — капитан мчался по скользкой палубе, падал, поднимался и опять падал. По его лицу бежала кровь из рассечённой брови и тут же смывалась дождём. Капитан видел, как бурный поток тёмно-коричневой воды тянул огромное дерево прямо на лопасти колеса.

— Отталкивайте его! — кричал капитан, и бледно-голубые вспышки молний освещали на секунды его напряженное лицо.

Пароход отползал от берега, гудел, пускал чёрные клубы дыма из высоких труб. Но обтрёпанная крона рухнувшего где-то выше по течению дерева неумолимо приближалась, гонимая течением. Три человека из команды тщетно пытались отогнать враждебное ветвистое бревно баграми, но длинные шесты лишь проваливались в мокрую листву и застревали там… Дерево сделало своё коварное дело, и пароход, продолжая пыхтеть машинами, медленно и безвольно стал выходить на середину реки. Колесо с переломанными лопастями вращалось вхолостую. Течение властно несло пароход вниз, откуда он с таким усердием поднимался много дней.

— По крайней мере, — ворчал капитан, стаскивая с себя мокрое бельё, — этот ливень избавил нас от необходимости дожидаться краснокожих. И всё же я чувствую себя счастливым, тысяча чертей! Теперь мы похожи на простую кастрюлю на плаву, но не на мишень…

Несмотря на всю невероятность случившегося, приходилось в это верить. Оба берега отодвинулись во мглу пространства, захлебнувшегося водой. Билли Шкипер стоял под дождём, крепко вцепившись в поручни, и с тоской смотрел в ту сторону, куда ушёл Бак Эллисон.

— Прости, Бак! — крикнул он в шум бури. — Прости! Храни тебя Бог…

6

Это были Поуни. Они предстали перед ним, внезапно возникшие ниоткуда, непривычно длинноволосые. Лишь один из четырёх был традиционно выбрит на голове, и щёточка жёстких волос на блестящем черепе переходила сзади в тонкую косичку. Другой воин выделялся среди соплеменников тем, что носил армейскую куртку, между тем как товарищи его покрывались только набедренными повязками, и тела их, обмазанные медвежьим жиром, сияли в утреннем розовом свете.

Бак не поднял карабин, даже нарочито опустил ствол к земле, демонстрируя свою уверенность в дружественных намерениях Поуней.

С давних времён эти люди вели упорную борьбу со всеми племенами семьи Лакотов, и отношения их настолько были насыщены ненавистью, что заклятым врагам хватало одного лишь упоминания о близости противника, чтобы вспрыгнуть на коня и ринуться в бой. Армия организовала целый батальон Поуней, который возглавили братья Норты. Фрэнк Норт, как никто из белых, знал быт и язык Поуней и снискал такое уважение среди индейцев, что они повиновались ему, словно божеству. Пожалуй, это был единственный офицер, которого Поуни слушались беспрекословно. Другие белые люди оставались для Поуней просто белыми людьми, дружественными, но чужими.

Бак внимательно смотрел на индейцев перед собой. Это были враги его родного племени, но друзья белого человека.

— Белый брат не имей лошадь? — удивился на корявом английском тот, что в куртке, и белозубая добродушная улыбка широко расползлась на его тёмном лице. — Поуни имей доброе сердце к белый человек. Поуни дари для белый брат хороший пони.

Позади всадников стояли шесть неосёдланных лошадей (очевидно, индейцы возвращались из набега). Бак взглянул на животных и сел на землю перед всадниками, не выказывая никаких чувств. Покопавшись в сумке, он достал оттуда трубку. Индеец в куртке спрыгнул на землю и сел рядом с Эллисоном на корточки. Бак раскурил трубку и протянул её воину. Индеец взял трубку в руки и внимательно осмотрел мундштук.

— Трубка Сю, — удивился он. — Белый брат убить злой Сю?

— Да, — соврал Бак, — я убил, взял трубку. Дома храню два скальпа Лакотов.

Он показал два пальца для пущей убедительности, и дикарь улыбнулся, ему приятно было слышать, что где-то не стало ещё двух ненавистных ему врагов. Бак извлёк из сумки банку с кофе и протянул её индейцу:

— Я беру у вас одну лошадь. А вот — чёрное лекарство, подарок вам от меня.

Индеец встал, вернул белому человеку трубку и подвёл к Баку пегую кобылу (жест щедрости — индейцы почему-то особенно ценили пегих лошадей). Затем маленький отряд ускакал, оставив позади себя мутную пыльную зыбь.

— Крепко я не люблю вас, Волки, — произнёс Бак на языке Лакотов. — пусть вы дали мне пони, я не удивлюсь, если за соседним холмом вы выстрелите мне в спину и отберёте свой подарок, а с ним и ружьишко моё.

Но Волки-Поуни не объявились, Бак зря подозревал их в коварстве, индейцы оказались мирно настроенными и не рыскали по прерии в поисках светловолосых скальпов.

7

До форта Бак не добрался, хотя был уже неподалёку. Рысью до укрепления оставалось, как он полагал, не более часа пути, когда над головой хлопнул выстрел, прожужжала пуля. Бак увидел мчавшихся к нему с горы оперённых всадников. Он выругался и поднёс к плечу винтовку. Ему совершенно не хотелось стрелять, ибо в индейцах он узнал Лакотов, но не стрелять было нельзя. Всадники неслись на него и размахивали над собой боевыми палицами. Один из них на скаку перезаряжал древнее длинноствольное кремнёвое ружьё. Эллисон видел, как всадник держал в зубах заготовленные пули и проворно шевелил коричневыми пальцами, копошась в заклинившем затворе. На фоне могучих крутых склонов их фигурки могли показаться забавными, если бы не хорошо понятные Эллисону их намерения… Он выстрелил, остановив своего коня, и ближайший к нему всадник сорвался со своего скакуна, поражённый, скорее всего, наповал. Следующий лишился лошади, но сам остался невредим. Бак видел кувыркнувшееся между камней раскрашенное тело. Индеец поднялся и побрёл, прихрамывая, за обогнавшими его соплеменниками. На его руке болталась, привязанная к запястью, тяжёлая палица с длинным металлическим лезвием и привязанным к нему чёрным пучком волос.

— Болваны! Что вы ко мне пристали? — Он поднял левую руку и громко крикнул на языке Оглалов: — Лакоты! Остановитесь! Я ваш брат!

Его слова и жест заставили воинов придержать мустангов, но пара самых горячих из отряда всё же поскакали дальше, рассчитывая размозжить дерзкому Бледнолицему череп. Бак выстрелил ещё раз, выбив из-под ног одного из них лошадь. Он умел не промахиваться. Индейцы явно были поражены меткостью белого человека.

— Большая сила! — услышал он их возгласы. Лакоты рассыпались вокруг него, но не приближались. Их было пятнадцать человек. Все раскрашены красной и чёрной краской. В волосах торчали большие орлиные перья. Двоих украшали пышные головные уборы. У одного в волосах сидело чучело вороны.

— Лакоты! — крикнул Бак опять. — Я принадлежу к вашей крови. Я не хочу вас убивать, но могу убить всех. Вы видели мои выстрелы. Почему ваши уши не желают слышать?

Он снова опустил оружие. Один из Лакотов подскакал к нему почти вплотную и долго смотрел Баку в лицо. Глаза свирепо сверкнули из-под жирного слоя чёрной краски.

— Кто ты?

— Меня зовут Далёкий Выстрел. Я из Оглалов, сын Жёлтой Птицы.

— Но у тебя лицо Бледнолицего, волосы на лице, — индеец дотронулся рукояткой палицы до своей щеки, покрытой краской. Палица в его кулаке была большой и тяжёлой, с тремя стальными лезвиями на конце и свисающими с рукоятки прядями человеческих волос. — Я знаю Жёлтую Птицу. Он приехал с визитом в нашу деревню два дня назад. Я сомневаюсь, я не знаю тебя, но слышал твое имя много раз. Язык твоего ружья похож на могущество Далёкого Выстрела. И я вижу, что ты на самом деле не хочешь биться с нами. Мы заберём тебя к Жёлтой Птице. Пусть он сам решит, сын ли ты ему.

— Мне нужно в крепость белых людей, — ответил Бак недовольно.

— Нет, ты поедешь с нами. — Индеец сделал резкое движение рукой, и палица со свистом рассекла воздух. — Мы не пустим тебя в деревянный дом Больших Ножей. Ты знаешь наш язык и Жёлтую Птицу, но у тебя внешность Бледнолицего. Ты можешь быть оборотнем, а можешь просто хитрым врагом. Ты ведь убил нашего брата. Мы не можем верить тебе.

Со всех сторон к Эллисону приблизились другие воины. Их глаза гневно сверкали. Один из них громко пел песню храбрых. Стрелы лежали в луках с натянутой тетивой, длинный ствол старинного ружья смотрел Баку в грудь. Вот она, эта самая непредсказуемая дикость…

— Хорошо, я еду с вами. У меня нет причины бояться своего народа. У тебя есть причина не доверять мне, но вскоре ты узнаешь, что мой язык прям. Я не лгу.

Бак тронул коня, и пёстрый отряд сомкнулся вокруг него. Индеец с чучелом вороны в волосах поднял глаза к небу, послушал и сказал:

— С Мутной Реки идёт буря. Далеко отсюда. — Лицо его, сплошь покрытое слоем красной охры, казалось бесстрастным. Деревянный лик идола мог показаться более человечным, чем это лицо живого существа. Свисающие по обе стороны лица связки чёрных перьев усугубляли неестественность его облика.

— Мои друзья остались на Мутной Реке в большой лодке, — ответил Эллисон. — Они могут погибнуть.

— Мне жаль, — прежним тоном произнёс дикарь.

В лагерь они прискакали после полудня, когда солнце пускало на осенний лес последние лучи перед надвигавшейся грозой. Увидев белого человека в окружении воинов, многие побежали навстречу, выкрикивая ругательные прозвища и смеясь. Не прошло пяти минут, как все смолкли, когда перед лошадью Эллисона остановился улыбающийся Жёлтая Птица.

— Сын мой, — покачал старый индеец седеющей головой, — ты не очень хорошо выглядишь. Жизнь среди белых людей, наверное, тяжела и мучительна, раз ты совсем потерял нормальный вид. Всякий раз, возвращаясь от Бледнолицых, ты теряешь нормальное лицо. Спускайся с лошади, я отведу тебя в мою палатку и накормлю.