Прочитайте онлайн В поисках своего дома | Снег (1890)

Читать книгу В поисках своего дома
3712+2186
  • Автор:
  • Язык: ru

Снег (1890)

1

— Чудесные у вас места здесь…

— Оставьте, приятель, о чём вы говорите? Это давно не тот край, — лениво ответил гнусавый человек в мокрой куртёнке и свалявшейся лисьей шапке, выдавливая каждое слово с таким трудом, будто рот его был набит всякой вкуснятиной, — остались только горы, с которыми вы, слава Богу, не скоро справитесь. Всё остальное вы убили, приятель. Остались скалы, они живут вечно, как поют краснокожие, но жизни больше нет, клянусь последней парой мокасин.

Строгий господин лет тридцати сидел напротив помятого пожилого траппера и без энтузиазма слушал слова старожила. Чувствовалось, что он просто коротал время в пустом салуне, где было значительно приятнее, чем на улице под мокрым ветром. За соседним столом играли в покер «на угощение» два джентльмена в серых ворсистых костюмах, слегка забрызганных дорожной грязью.

Встряхивая гривастой головой, подобно лохматому промокшему псу, в салун ввалился крепкого сложения бородач, облачённый в старую кожаную куртку со следами многочисленных починок на рукавах. Ему было не более пятидесяти пяти, но обветренная годами кожа и сильная седина, перетекавшая пепельными разводами с висков на бороду, делали его значительно старше. Он остановился возле стойки и выпил стаканчик, после чего взял вторую порцию и подсел к трапперу.

— Как дела, Бак? — спросил траппер. Бак Эллисон неопределённо пожал плечами и опорожнил стакан. Крякнув, он оглядел важного господина с саквояжем и осклабился.

— Новый бизнес приволокли, мистер? — спросил он. — Валяйте, таким гусям, как вы, есть где развернуться в Чёрных Холмах. Вы все, праведники с толстыми кошельками, мечтаете нас метлой смахнуть, лишь бы лишнюю монету заполучить. Что молчишь, франт расфуфыренный?

Господин демонстративно отвернулся.

— Эта птица выше нас летает, брат, видишь, как клюв воротит, — сказал Бак приятелю и раздвинул бороду в кривой усмешке. — Нет, Француз, этот гусь нам не товарищ.

— Мистер Гаррисон, — вошёл в бар широкоплечий возница и кнутом стряхнул воду с длинного серого плаща, — дамы уже идут.

— Благодарю. — Гаррисон с достоинством поднялся, не удостоив Бака малейшим взглядом, и направился к двери, покачивая пузатеньким саквояжем. Остановившись на веранде, он поправил на голове котелок и помахал рукой.

— Лола, дорогая, я сейчас помогу, — услышал Эллисон его голос и приблизился к мокрому стеклу.

Господин засеменил к гостинице, перед которой стоял дилижанс с распахнутой дверцей. Прячась под зонтиком, к карете спешила девушка с болезнено-бледным лицом. Следом шагала пожилая чета и неслышно беседовала, так же закрываясь зонтом на толстой ножке. Мужчина сокрушённо покачивал головой и блестел очками. Увидев их, Бак ощутил волнующий холодок в сердце, и возглас удивления вырвался из его груди.

— Боже, не может быть! — Он прислонился лицом к стеклу, и кожа его на щеке расплющилась блином.

Девушка, опершись на руку строгого Гаррисона, поднялась в дилижанс и нетерпеливо замахала ручкой в серой перчатке пожилым людям.

— Мама, отец, вы простынете под этим мокрым снегом. Спешите же!

Женщина улыбнулась дочери, и вокруг её глаз собрались морщинки. Они сильно старили её, но улыбка, поблёскивая потускневшим жемчугом, отчасти возвращала ей утраченную молодость.

— Джесс, — прошептал Бак чуть слышно, и от его близкого дыхания стекло запотело.

Эллисон протопал к выходу, скрипя половицами, распахнул дверь и хотел что-то крикнуть, но внезапно закашлялся, громко и резко, будто стреляя. Он прикрыл рот кулаком и опустил голову. Когда он вновь поднял глаза на пассажиров, они уже скрылись внутри. Захлопнулась дверца, и через секунду в окошке показались очки. Мужчина снял их с носа, и Бак узнал чистые, не замутнённые годами голубые глаза Эрика Уила.

— Духи всесильные! — Эллисон медленно спустился по ступеням на дорогу и так же медленно, будто остерегаясь чего-то страшного, направился к почтовой карете. Возница уселся на козлах поудобнее, поднял воротник и звонко щёлкнул хлыстом. Попарно запряжённая шестёрка разномастных лошадей побежала вниз по Главной улице. Бак остановился, вытянув вслед руку в неопределённом жесте. Изумление всё сильнее проступало на его бородатом лице.

— Док, — позвал его траппер из салуна, — ты не вовремя, кажется, решил проветриться. Или молодая леди приглянулась, старикан? Забудь, дружище. У нас с тобой, конечно, зубы ещё хоть куда, но этот зверёк не для нас. Такие лошадки любят сбрую, отделанную золотом. Не таким облезлым бродягам, как мы, держать их в старом стойле.

Эллисон молча вернулся в салун и уставился в стакан. Затем он невнятно выругался и подошёл к стойке бара.

— Кто это были? Откуда? — спросил он хозяина, кивнув на окно, за которым только что в дилижанс сели его жена и дочь.

— Не знаю, Док. Раньше не встречал. Да ведь много людей мимо проезжает, — ответило ему небритое лицо со скучающими прозрачными глазами.

— Док, — прокашлял за его спиной Француз и громко дзынькнул бутылкой о стакан, — а ты знаешь, что тут на днях крутился Буйвол-Билл? Я слышал, у него в кармане лежал ордер на арест Сидящего Быка. Говорят, что генерал Майлс выписал его прямо на каком-то банкете на обратной стороне собственной визитной карточки, вот до чего не терпится старого Быка сцапать.

— И что?

— Ничего. Разве здешнее офицерьё отдаст лавры победы какому-то циркачу? Они поили Билла водкой и ромом всю ночь, а наутро отправили обратно…

Бак повернулся, не дослушав, и, шаркнув потёртыми мокасинами о пол, вышел на улицу, ничего не ответив Французу. Долго он смотрел тяжёлым взглядом туда, куда укатила карета вдоль ряда складов и салунов. Мистер Гаррисон сейчас, наверное, с презрением вспоминал бородатых трапперов, повстречавшихся в кабаке, и брезгливо рассказывал об их обтрёпанных смрадных одеждах…

Серый ветер разбрызгивал по лицу мокрый снег.

Бак зашёл в торговую лавку и приобрёл там на все деньги два мешка маиса и муки, затем взобрался на своего стареющего жеребца и поскакал в сторону Дэдвудского ущелья.

Дорога до агентства Стоящей Скалы, куда держал путь Бак, чтобы повидать своего сына, прошла спокойно, ничто не потревожило бородатого человека, никто не выехал ни разу в боевом облачении, не появились на укатанной дороге дикие звери. Деревья стояли на склонах тихие и печальные. Временами Бак слышал отдаленные отзвуки песен, но не обращал на них внимания. Он привык к тому, что отдельные родовые группы в последнее время удалялись подальше от селений белых и дни напролёт плясали, забыв об окружающем мире. Они пели и, плотно укутавшись в полинявшие одеяла, ритмично двигались по кругу, составляя громадные хороводы и пугая своими танцами Бледнолицых.

В форте Йатс Эллисон увидел Джеймса Маклафлина, который занимал пост правительственного агента в резервации Стоящая Скала. Рядом стоял его помощник Джек Каригнан. Бак был мало знаком с ними, но пары коротких встреч ему хватило, чтобы он стал объезжать их стороной.

— Не люблю я этих мужчин-скво, — проворчал Маклафлин, бросая косой взгляд на Эллисона.

— Его скво давно погребена на Кроличьем Ручье, майор, — сказал мрачный траппер, сосавший погасшую трубку и подошедший к агенту, чтобы прикурить. — Кожаный Док редко навещает племя. Сын его вырос и в помощи не нуждается.

— Так у него сын? Сю?

— Да, отчаянный малый, если я понимаю что-либо в краснокожих. Сын Белой Травы. Держу пари, что он будет первым, кто поедет за Коротким Быком и Бьющим Медведем, если они надумают воевать. А дело может и так ведь обернуться? Пляска-то не из простых…

— Эта пляска с ума меня сведёт! — Маклафлин сплюнул и выпустил сочную тираду проклятий в адрес всех Лакотов.

Пляска Духов, охватившая равнины, уже почти год беспокоила белое население. Фермеры затаились в ожидании новой индейской войны, прекрасно зная о нищенском существовании индейцев и царившем в резервациях голоде.

Бьющий Медведь, скуластый индеец с презрительно сложенными крупными губами и злобно поджатым подбородком на настороженном лице, привёз из штата Невада весть о таинственном молодом краснокожем по имени Уоуока из племени Паютов. Впав однажды в транс, Уоуока рассказал о прекрасном видении, которое обещало в ближайшем будущем чудесное возвращение прошлой жизни. Уоуока видел Христа, которому поклонялись белые и в которого заставляли верить индейцев. Господь сказал ему, что близилось его пришествие на землю. Но он собирался явиться в теле краснокожего человека, потому что в прошлый раз его кожа была белой, но белые люди распяли его. Он велел Уоуоке научить индейцев священной пляске и песням, которые им надлежало исполнять до наступления чуда.

— Когда солнце умерло на небесах, братья мои, — рассказывал он, — я ушёл на небеса и видел там много людей, которые давно погибли. Бог велел мне вернуться к вам и научить вас быть хорошими. Вы не должны убивать и угонять лошадей. Не нужно драться и лгать. Были времена, когда я звал вас на тропу войны, но слова мои теперь стали иными. Знайте, что нет больше старых дорог, они занесены песком и поросли травой. Молодым воинам не отыскать их. И не плачьте по мёртвым, они скоро вернутся. Бог сказал, что наступит счастье. Не берите в руки оружия, но пойте и танцуйте каждый день.

Бьющий Медведь после посещения Уоуоки объяснил Лакотам, что скоро нахлынет волна земли и погребёт мир белых людей и тех индейцев, которые ступили на тропу белого человека и не верят в возвращение старой жизни. Бьющий Медведь и Короткий Бык кочевали из лагеря в лагерь, поучая, как надо плясать и какие слова направлять к небесам.

— Будет новая земля, счастливая и богатая, как в былые дни, — говорил Короткий Бык толпившимся Лакотам, и на их лицах разгорался огонь надежды. — Старая земля покроется новой, придут несметные стада бизонов, лошадей и оленей, восстанут славные воины, которых мы столько оплакивали. И пока это будет происходить, мы должны все время плясать, чтобы Бог видел тех, кто верит в новую жизнь, чтобы оставил нас на поверхности. Белые пропадут навсегда под покровом земли. Станет хорошо и весело, как прежде.

Бак прошёл в маленькую пивную, чтобы пропустить стаканчик и разогреться слегка. В распахнутую дверь Бак видел возле частокола фигуры двух худых дикарей. Они завернулись в полотняные одеяла, которые выдавали индейцам в резервации, и смотрели перед собой. Иногда их застилал дым костра. Перед складом, закрытым на замок, стоял утомлённый и озябший молодой солдат с застывшим выражением вины и смотрел на трёх индеанок с обвисшей кожей, которые протягивали тонкие руки из-под покрывал и просили что-то у него…

Через день Бак добрался до небольшого лагеря на берегу обмелевшего ручья. Немного поодаль, выстроившись в круг, танцевали и пели люди. Никто не посмотрел в сторону бородатого Эллисона. Всякий раз, когда он приезжал побеседовать с сыном, молодой индеец демонстративно отворачивался и с явным раздражением говорил, что Бак не хотел, чтобы счастье вернулось к Лакотам, поэтому не принимал их Пляски.

— Почему, отец? Неужели кровь Оглалов не бежит больше в твоих жилах? Ты был уважаемым воином племени, теперь ты стал просто Бледнолицым.

— Ты смотришь на меня злыми глазами, сын, — говорил ему Бак, — ты считаешь, что сердце у меня окончательно повернулось к белым людям. Ты не хочешь простить мне, что меня не оказалось рядом, когда Вода-На-Камнях встретила смерть. Ты требуешь, чтобы я доказал, что во мне течет кровь настоящего Лакота, чтобы я присоединился к Пляске. Но разве это доказательство? Я не хочу целыми днями топтать землю ногами. Это не поможет мёртвым восстать из могил. Я знаю, что никогда не вернётся прежнее время, никогда не придёт ко мне моя жена… Даже Сидящий Бык не участвовал в Пляске, а разве он не был настоящим и великим Лакотом?

— Сидящий Бык не принимал участия в танце, но он никому не запрещал плясать и никого не осуждал, — резко ответил юноша.

Всякий раз после подобного невнятного разговора Сын Белой Травы замыкался в себе.

Эллисон хорошо понимал, что его сын жил рассказами старых индейцев и мечтал войти в жизнь, которая уже исчезла. Юноша жаждал проявить себя на военной тропе, чтобы считаться таким же ловким и смелым, как те, которые погибли не дольше, чем десять лет назад. Но такой жизни больше не могло быть. Подобный образ жизни канул в небытие. Индейцы пока что не могли осознать этого и всеми силами души рвались назад…

В этот день молодой индеец подошёл к отцу, не проронив в знак приветствия ни слова. Он посмотрел на бородатое лицо впавшими, но по-прежнему взбудораженными глазами. Бак развязал сыромятные ремни и свалил с вьючной лошади тюки.

— Я привёз муку и маис, — сказал он. — Я видел в агентстве много солдат.

— Знаю. Бледнолицые собрались убить нас, — голос индейца прозвучал устало, почти безвольно, — они хотят застрелить нас, чтобы мы не успели вызвать волну новой земли, которая покроет их. Они боятся Лакотов даже теперь, когда у нас почти нет оружия, когда мы падаем без сил. Они всегда будут бояться нас, эти презренные псы…

И Сын Белой Травы медленно побрёл в сторону. Он уходил не от Бака. Он просто заметил на холме группу индейцев с ружьями в руках и направился к ним. Присмотревшись, Эллисон узнал в одном из них Бьющего Медведя. Голова ясновидца была покрыта скальпом бизона и утыкана длинными чёрными перьями. Бак опередил уставшего сына и первым приблизился к отряду. Бьющий Медведь сидел неподвижно, по-индейски гордо выпрямившись в седле, и неотрывно смотрел в глаза белому человеку.

— Чего ты хочешь? — спросил Эллисон негромко. — Зачем тебе Пляска?

— Белому не понять, — с подчёркнутым презрением в голосе ответил индеец. — Я хотел, чтобы мой народ был счастлив. Сейчас люди счастливы, несмотря на свое ужасное положение. Появились солдаты, но это лучше голода и нищеты. Лакоты найдут силы умереть, как умирали великие предки.

Бак печально покачал головой. Позади него пыль поднималась в наступающую вечернюю мглу. Лакоты ритмично топали ногами и двигались друг за другом. Они скрещивали руки на груди, иногда прижимались друг к другу, иногда двигались на расстоянии. Мужчины танцевали с женщинами и детьми, и это не было похоже на прежние танцы. Они плясали без отдыха, исступлённо, оставив свои дела и предав забвению свою горькую жизнь. Многие падали на землю без сил, их оттаскивали, накинув на них одеяло. Они танцевали, и танец их был сплошным ожиданием грядущего счастья…

Они танцевали много дней, потеряв счёт времени. Они танцевали даже тогда, когда индейская полиция сумрачным зимним утром приехала к хижине старого Сидящего Быка, выволокла его наружу и застрелила. Они танцевали в то время, когда было не до плясок. Но у них не было ничего иного, ибо танец стал их надеждой, их жизнью.

Они позабыли о том, что Вакан-Танка — Величайшая-Тайна-Дающая-Всем-Всё-Что-Люди-Заслуживают, не могла дать им иного пути, чем тот, который они выбрали. Они позабыли о том, что Главная Сила не даст им ничего, кроме того, что они выбрали…

Они должны были расплачиваться за свой выбор. Они должны были расплачиваться за то, что совершили, как бы странно это им ни казалось. Они взяли то, что заслужили…

Бог никогда не ошибается. Ошибки совершают только люди.

2

— Плохо дело, — проворчал Бак, нагнувшись над столом.

— Что-то сильно тебя угнетает эта Пляска Духов, приятель, — хмыкнул Француз. — Ты же сам говорил, что она не станет началом войны…

— Эта Пляска — конец их жизни. А я ведь рос и жил с ними. Они погибали на моих глазах, и с каждым из них немного умирал я сам. Теперь никого не осталось, кого бы я мог назвать настоящим краснокожим. Песня спета, мой друг, и провалиться мне на этом месте, если я вижу какую-то дорогу впереди. Ничего нет. Пропасть… Остался у меня сын, но он не желает даже разговаривать со мной. Недели полторы назад я случайно видел женщину… то есть мою жену и дочь… я потерял их двадцать лет назад. Увидел и одурел. Подойти не смог. Ведь они тоже для меня умерли. Да и я подох для них. Нет меня. Ни для кого нет. Куда ни глянь, одни могилы друзей. У каждого холма чьи-нибудь кости. Где яму для самого себя отрыть?

— Не по нутру мне такие беседы, Док. Тело ты умеешь быстро латать, а вот в душе у тебя раны кровоточат…

Кожаный Док Эллисон не ответил и решительным шагом направился к выходу. Дверь тяжело хлопнула, и жарко натопленная комната осталась позади Бака. На лицо и открытую шею его набросился пронзительный ветер, полный злых снежных колючек. В ушах засвистело. Каких-нибудь полчаса назад погода была спокойной, теперь же в небесах что-то разбушевалось и вывалило на землю бесноватый снегопад. Бак прошёл через завьюженный двор к конюшне, долго проверял сумки, где лежали патроны, осмотрел «винчестер» и убрал его обратно в чехол, обмотав сверху тряпкой. Накопившиеся в душе отчаянье и чувство безысходности всколыхнули в нём желание мчаться на край света, чтобы обогнать ветер, обогнать себя, обогнать все годы своей жизни и нырнуть в головокружительное счастье, которого он давно лишился и о котором пели уже столько месяцев хороводы дикарей.

Бак сел в седло и погнал коня по снегу. Животное, повинуясь хозяину, ускоряло бег, но не могло сделать того, что желал Эллисон, не могло взлететь и перенестись в далёкое прошлое. Бак не знал, куда держать путь, но внутри что-то гнало его, как шпоры судьбы, в слепую снежную стену, гнало туда, где он должен был в последний раз издать боевой клич Лакотов.

В тридцати милях от места, где он пробирался по сугробам, на берегу ручья, которое кто-то назвал Раненое Колено, стояли лагерем три с половиной сотни голодных и промерзших людей вождя Большая Нога. Их заснеженные палатки были ветхи и вот-вот, казалось, могли развалиться под страшным ветром. Вокруг лагеря расположились плотным кольцом укутанные в тулупы солдаты. Тупорылые гаубицы, похожие на каракатиц, уставились жерлами в палатки. В мутном воздухе проглядывалась колонна кавалеристов, которая неспешно приближалась к братьям по оружию, окружившим деревню. На древке прыгало полотнище с эмблемой Седьмой Кавалерии. Вождь Большая Нога, завернувшись в рваный платок, лежал в фургоне, не в силах передвигаться, больной, исхудавший. Солдаты ходили от палатки к палатке и выбрасывали в общую кучу найденное у дикарей огнестрельное оружие. Иногда они срывали с Лакотов одеяла, проверяя, не спрятаны ли там винтовки. Кто-то назойливо свистел в костяной свисток. Среди растерянно стоявших индейцев молоденький офицер с натуженным лицом выдергивал из рук какого-то старика ружьё, проклиная старого индейского упрямца, который никак не желал расстаться со своим оружием… Тут что-то щёлкнуло, раздался выстрел, и пуля ушла в серое небо, зарывшись в косматых облаках.

В следующее мгновение фигуры людей ожили и бросились врассыпную. Солдаты на склонах холмов вокруг лагеря открыли беспорядочный огонь. Сквозь падавшие хлопья снега было видно, как пули подкосили индейцев и нескольких солдат, что рыскали между типи. Лейтенант торопливо поднес к голове Большой Ноги «кольт» и выстрелил в укутанного старика, после чего вывалил бездыханное тело на снег, пнул его пару раз и спрятался за фургоном, дабы не попасть под пули однополчан.

Через секунды поочередно грохнули гаубицы. Снег лопнул, взметнулся чёрными клочьями земли. Палатки разлетелись рваными кусками шкур и обломками шестов. Минуту спустя всё потонуло в дыму и громовых раскатах. Колонна кавалеристов развалилась, не успев добраться до стойбища, и всадники поскакали рысью по склону, высматривая жертвы.

Едва гаубицы затихли, ветер отнёс грязные облака в сторону. Солдаты принялись стрелять из карабинов. Не погибшие под мощным огнём орудий индейцы метались теперь обезумевшими чёрточками по взрытой земле. Всё нечеловеческое, что могло всплыть в лицах солдат, появилось в ту минуту. Они нажимали на спусковые крючки с фанатичным ожесточением, поливая свинцовым дождём остатки народа, который бредил свободой и исступленно цеплялся за жалкие клочки воспоминаний о ней. Женщины катались по снеговым кучам, закрывая собой малышей. Мужчины старались схватить что-нибудь из разбросанного оружия. Кровь растекалась тёмными узорами на жутком мозаичном рисунке наваленных трупов. Те, которые могли, хромая и спотыкаясь, пытались уйти на восток и на запад, где тянулось извилистое глубокое ущелье. Надеясь найти в нём укрытие, израненные Лакоты направились к каменистым изломам, оставляя кровавую вязь на снегу. Всадники мчались по ущелью и стреляли в людей, которые прятались среди низкорослых сосен. Несколько человек сумели пробежать около двух миль, но они всё же рухнули, изрешечённые пулями по всему телу.

Бак Эллисон появился на гребне водораздела, когда гаубицы уже развернулись и стреляли по ущелью, накрывая индейцев целыми группами. Трескотня выстрелов заполняла хмурое снежное пространство. Бак едва успел разглядеть, что именно происходило впереди, но сразу учуял запах горелого мяса и крови. Крик, который вырвался из него, поразил ужасом даже его самого. Он поднял «винчестер» и пустил коня во весь опор.

Увидев в ущелье тяжёлых армейских лошадей, с которых стреляли кавалеристы по упавшим окровавленным телам, Эллисон остановился и сделал по врагам первый выстрел за последние пятнадцать лет.

Непередаваемый гнев и ненависть мешали ему целиться. Он громко ругал себя, свои руки и постаревшие глаза, но опять и опять спускал курок. И вот с коня полетел первый солдат. Бак неистово закричал и помчался вперёд… Далёкий Выстрел вступил в бой…

Через несколько минут он услышал позади себя топот и увидел через плечо человек тридцать вооружённых Лакотов. Они, как и он, опоздали. Кавалеристы, окружавшие раненых людей на дне ущелья, дали нестройный залп и повернули обратно, отступая к основной группе солдат.

Бак гнал жеребца, чувствуя, что несчастное животное могло в любую минуту упасть от изнеможения, но не позволял ему остановиться. Мёртвые и шевелившиеся ещё фигуры лежали повсюду. Грудные дети валялись, растоптанные конскими копытами. Кое-где трупы были разорваны на куски снарядами. И везде собиралась в большие лужи кровь.

Солдаты постепенно отходили, и Бак, не переставая стрелять в них, вдруг обнаружил, что пули в него летели с обеих сторон: спереди стреляли Бледнолицые, а сзади — Лакоты. Он ведь был бородатым белым, обычным белым, который участвовал в схватке. На расстоянии никто из индейцев не мог узнать его. Да и кто вообще теперь знал Далёкого Выстрела?

Из-за хребта появились новые индейцы. Бак повернулся лицом к Лакотам и поднял руку с ружьём над головой. Несколько пуль прожужжало над ухом. Он понял, что медлить больше нельзя. Нужно было стрелять в ответ или немедленно удирать. В ту минуту гаубицы и кавалеристы откатили в снежную мглу, и Бак был теперь единственным белым перед лицом разъярённых дикарей. И он, повинуясь голосу воина из банды Плохих Лиц, поднёс «винчестер» к плечу. В уставших глазах странно расплылось, и фигура всадника, который заметно вырвался вперёд с явным намерением размозжить Баку череп, запрыгала тёмным пятном. Прицел на секунду накрыл дикаря, грянул выстрел. Едва индеец упал, Эллисон ощутил острую боль в сердце. Тревожная волна накрыла его. Впервые за все годы жизни его охватила паника, когда выпущенная им пуля сразила человека. Он почувствовал себя убийцей…

Лакоты теперь не обращали внимания на солдат и на Эллисона. Они спешили к распростёртым телам в ущелье и к тому месту, где начался беспощадный расстрел их родных.

Бак смотрел на них, живых и мёртвых, слабых и сильных, старых и молодых, на людей одного племени, потерявших последнюю надежду, и по щекам его катились слёзы. На его глазах умирала мечта и вера, окончательно обрывалась жизнь, сложенная из миллионов жизней, исходила кровью идея, не выраженная словами, но понятная каждому человеку, рожденному с красной кожей.

Всё было кончено. Он тронул жеребца и медленно направился вниз, чтобы спуститься в ущелье к людям племени Лакотов, которым он всегда был братом и другом. В ту минуту они могли не принять его и убить на расстоянии, но он внезапно перестал опасаться за жизнь. В нём не осталось собственной жизни. Он был пуст. Он просто хотел помочь.

Возле застреленного им воина с растрёпанными косами Бак вытер глаза и прошептал:

— Прости, брат, — и едва слёзы ушли из глаз, он увидел под ногами своего коня Сына Белой Травы, сына прекраснейшей из женщин по имени Вода-На-Камнях, юношу двадцати четырёх лет, на исхудавшее лицо которого медленно текла из дырочки во лбу густеющая на морозе кровь.

Всё было кончено.

Август 1990 — январь 1991

Великий Дух!

Все живые существа земли едины.

Все мы родились слабыми и беззащитными.

Взгляни в бесчисленные лица твоих детей.

Пусть они смогут пойти верной дорогой ко дню своего покоя.

Великий Дух!

Услышь меня!