Прочитайте онлайн В поисках Эдема | Глава 43

Читать книгу В поисках Эдема
4618+1024
  • Автор:
  • Перевёл: А В Мазнина
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 43

Какая ярость, какой гнев одолевали ее и в то же время какая эйфория, какой восторг! Мелисандра подумала о поэме одной женщины о Васлале, которую дедушка читал ей там, на реке, в своем кабинете. Она не знала ее наизусть, но основная идея ее прочно засела у нее в мозгу, словно припев какой-нибудь песни. Фагуас был маленькой пластилиновой страной, в которой все должно было быть слеплено заново. «Я живу в стране, где самые красивые в мире сумерки», — сказала она вслух, припоминая первый стих.

Мелисандра посмотрела на свои руки, на все еще красные от веревок запястья. Запрокинула голову, наполнила воздухом легкие. Ванная была маленькой. Она напомнила ей камеру. Вода из душа струилась по ее обнаженному телу. Она стояла, прислонившись спиной к плитке белого цвета и цвета охры, и рассеянно смотрела на льющуюся воду.

По идее, она должна бы устать, с момента взрыва она работала беспрерывно, почти без сна. Однако энергии у нее было более чем достаточно. Казалось, что она постоянно подзаряжалась. Столько всяких дел, подумала она, стоя под струями воды и припоминая последние события.

Сначала она взялась за это, потому что не могла усмирить свой гнев из-за несправедливости произошедшего. Она объехала улицы города с Жозуэ, стремясь быть солидарной со всеми и полезной. Сама того не замечая, она начала давать распоряжения, призывая всех прийти к консенсусу, причем она сама больше всех удивлялась, что ее с такой жадностью слушали, просили у нее совета. Так что в итоге она взяла на себя контроль над ситуацией: пластилиновый город постепенно возвращался в норму, бригады в кварталах почистили улицы, продукты — по крайней мере картошка и зелень — снова стали доступны, были отремонтированы сломанные трубопроводы, бандитские шайки угомонились, сложили оружие, больница снова заработала, когда было обнаружено место, где складировались лекарства, которые Эспада определяли на черный рынок.

Намылив волосы, она увидела, как грязная пена упала на кафель. Вода смывала с нее грязь, все плохое. Сейчас ее беспокоило только ее путешествие в Васлалу. Но это был не самый подходящий момент, чтобы уехать отсюда. Одному богу известно, что еще могло произойти. После падения порочной системы функционирования города, установленной братьями Эспада, жители не имели, казалось, ни малейшего представления о том, как начать все с чистого листа, не прибегая к старой системе, погрузившей их в череду сплошных несчастий. Они давили на Мелисандру, чтобы она как можно скорее отправилась в Васлалу, полагая, что оттуда они получат ответы на все вопросы. Тема путешествия всплывала на каждом собрании. Когда она собирается ехать, спрашивали ее. Они без устали повторяли, до какой степени они были уверены, что ей удастся попасть в нее. Первый раз в своей жизни она задалась вопросом, действительно ли Васлала способна разрешить проблемы, с которыми они столкнулись, определить, какие задачи ждут их впереди. Ей казалось, что сейчас важнее заняться конкретными делами. «Уж не возгордилась ли я за столь короткий срок, возомнив себя незаменимой?» — спросила она себя, энергично вытираясь полотенцем и с наслаждением вдыхая запах чистого белья, выстиранной одежды, в которую поспешно облачилась. А может, она боялась быть смещенной, вернуться и понять, что она больше не нужна? Я дура, сказала она, глядя на свое отражение в зеркале. Какая разница, она или, какая-то другая или другой возьмет на себя бразды правления! Она пригладила волосы руками и вышла, чтобы присоединиться к Рафаэлю, Хайме и Жозуэ, которые поджидали ее, чтобы отправиться на склад Энграсии забрать письмо, попугая и осмотреть забетонированную яму, в которую наконец был захоронен цезий.

Спустившись в кабинет отеля, она узнала новость, что Педро приехал из Лас-Лусеса, чтобы сообщить, что дон Хосе и Мерседес спасены. Он, скорее всего, вернется позднее, чтобы поведать детали, сказал Хайме. Он должен был отъехать по какому-то срочному делу.

— Но что он говорил? Что еще он сказал? — в нетерпении спрашивала она.

— Что твой дедушка так подавлен и безутешен из-за смерти Энграсии, что все подумали, что она, наверное, значила для него гораздо больше, чем он это ранее показывал. Когда люди Эспада приехали в имение и заключили его и Мерседес под домашний арест, он держался до отчаяния отважно, но, едва узнал о приключившемся с Энграсией, пал духом и впал в глубокую тоску.

Хайме сказал ей, что сопротивление Хоакина и жителей поместья сыграло решающую роль, когда они расстроили попытку солдат окружить дом и поджечь его. После новости о кончине братьев их люди исчезли.

Мелисандра вынуждена была смириться с этим сжатым рассказом. Единственным плюсом в ее недолгом заключении было то, что она не знала, что происходит в поместье. Она и думать не хотела об отчаянии, которое парализовало бы ее перед осознанием собственного бессилия и невозможности прийти им на помощь.

Рафаэль прервал свое неизменное занятие запечатления на камеру всего, что происходило в городе, чтобы проводить Хайме, Жозуэ и Мелисандру на склад Энграсии. Девушка не понимала его желания снимать все подряд. Она предпочитала, чтобы некоторые воспоминания просто стерлись бы из ее памяти. Ей не нравилась идея подчинить воспоминания воле, сохранить каждое лицо, каждый жест. Память вольна свободно вносить коррекции в воспоминания, подслащивать их или напрочь стирать.

Путники вышли на широкую тропинку, идущую вдоль берега озера. Мелисандра положила голову на плечо Рафаэля, чувствуя, что наконец, после стольких дней, противоборствующие половинки ее натуры снова слились воедино. Стало возможным просто закрыть глаза и ощутить тепло солнца, услышать шум воды, обрести спрятавшееся где-то глубоко сердце, вытащить его, все еще робкое и пугливое, чтобы оно выглянуло и увидело облака, которые ветер распускал, словно пряжу. Внучка поэта вспомнила свое удивление, ощущение чего-то нового, когда высадилась здесь на берег, ее глаза не привыкли видеть ничего, кроме зелени, зелени реки, что способна была притупить острие даже самой острой боли.

Они прошли через железную калитку, по круглой площадке мимо безразличного священника, продолжавшего смотреть в свой катехизис. Мелисандра будто почувствовала горе остальных. Теперь их объединяло не только свое горе, но и облегчение от сознания, что они в нем не одиноки. В здании царила тишина. Каждая колонна, каждая стена, каждый предмет были теперь лишены жизни, которая некогда делала их теплыми и приветливыми. Все выглядело так печально: расшатанный стол, где происходил обмен, коридоры с нагромождениями ящиков от письменных столов, какой-то башмак, поломанная люлька, пух, бумаги, разбросанные ветром, печь для сжигания мусора в глубине двора, среди пальм, одежда, висящая на медной проволоке. Возможно, всегда так и было. Возможно, если бы не непомерная человечность Энграсии, любовь Морриса, жизненная энергия мальчишек. Никогда не смотрели бы они на это необычное здание с такой тоской, с которой только можно смотреть на опустошенный очаг, служивший приютом не только для человеческих существ, но и для отвергнутых предметов, которые здесь вновь обрели ценность: алюминиевые, железные тела, медные, пластмассовые, стеклянные сердца. И вдруг рай земной для этих безжизненных душ осиротел и опустел, не слышно было больше звука шагов, кроме этих — пустых, скорбных, с неохотой направляющихся в покои Энграсии, которые оказались погруженными в атмосферу покрытой пылью и паутиной древности. И только попугай расхаживал, жалуясь, словно собака, на свое одиночество. В полумраке белый конверт ловил свет на угловом столе.

— Энграсия сказала мне, что оставляет тебе все свои вещи, подумала, что они могут тебе понадобиться, — сказал Жозуэ. — И чтобы ты отвезла книги, которые захочешь, своему дедушке, — добавил он, делая над собой усилие, чтобы голос его вдруг не оборвался.

Мелисандра села на диван с письмом в руке. Оглянулась назад на лучи полуденного солнца, не понимая, как так получилось, что здесь, внутри, уже наступил вечер. В первый раз за много дней она заскучала по своему дедушке.

Мужчины вышли заниматься какими-то неотложными делами. Она осталась одна. Какой смысл, в конце концов, имело все, что произошло? — спросила она себя, разорвала конверт. Ее поразил каллиграфический убористый почерк:

«Дорогая Мелисандра!

Почему я не поговорила с тобой об этом, пока еще было возможно, чтобы ты посмотрела мне в глаза, задала вопросы? Не знаю. Запрещая себе самой в течение долгого времени, в эти дни, ожидая своего конца, я снова вспоминала Васлалу. Это очень больно для меня, и я склонялась к тому, чтобы увиливать от боли, ловко так изворачиваться. Но так у меня больше не выходит, боль моего тела разбудила старые боли моей души. Я вижу тебя, и я вижу себя в твоем возрасте: борьба сердца и разума в погоне за старыми мечтами, которые мы каким-то таинственным образом прихлебнули в мутной воде чрева наших матерей. А какими были бы люди, если бы не мечтали? В каком пресном, сером, циничном мире мы жили бы? Человечество построило себя в погоне за мечтами. Но, в силу того, что мир стал все больше усложняться и запутываться, это знаменовало конец эры мечтаний. Мы достаточно уже намечтались, и настало время быть практичными и понять, что мечты опасны. А они опасны, Мелисандра. Они настолько опасны, насколько мы этого сами хотим.

Я подавала кофе на собраниях, на которых твой дедушка и его друзья-поэты обсуждали денно и нощно основание Васлалы. Не знаю, сколько мне тогда было лет, потому что я никогда не знала своего возраста, но была очень молода, хотя уже чувствовала себя женщиной. Я всегда очень долго разносила кофе, распределяла чашки, сахар, молоко. Руки у меня всегда были неуклюжими, слишком большими. Не один раз, заслушавшись мужчин, я проливала горячий кофе им на брюки, или у меня падали чашки, ложки. Все ругали меня, кроме твоего дедушки. Он что-то увидел во мне. А я влюбилась в него без памяти. Я смотрела на него как овечка. Благодаря его протекции мне позволили слушать их разговоры, я сидела на полу, в уголке, пока они вели беседы об этом эгалитарном и хрупком мире, где любовь, взаимодействие и хорошая община были бы основами для учреждения счастья, которого ни я, ни они никогда не знали.

Когда случился государственный переворот и было решено, что это самый подходящий момент отправляться в Васлалу, я упросила твоего дедушку взять меня с собой. Я думаю, что на тот момент он меня немного любил. Он не хотел оставлять меня влачить жизнь прислуги, после того как ощутил во мне желание другой жизни.

У меня совсем мало времени, и я устала. Полагаю, дон Хосе рассказывал тебе некоторые подробности об основании Васлалы, но, зная его, я уверена, что он опустил все негативное и, конечно же, все, что произошло между нами.

Мы начали с того, что захотели быть крайне демократичными. Мы назначили директивный орган, состоящий из поэтов, каждый из которых курировал определенную отрасль общественной жизни. Однако власть была в руках ассамблеи, в ее состав входили члены общины старше шестнадцати лет. Каждый вечер, как только садилось солнце, мы собирались все вместе. Собрания длились бесконечно, но были увлекательными и бодрящими. Какое-то время все шло очень хорошо, но потом вдруг мы поняли, что функционирование общины требовало множества правил и урегулирований. Каждый понимал под ответственностью нечто свое. Когда мы принялись определять обязанности и их границы, ассамблея превратилась в сборище настоящих апостолов и пророков. О какой демократии могла идти речь, Мелисандра, если у всех были настолько разные ценности? Многих волновали бытовые проблемы — жилища, еда, одежда, воспитание детей, в то время как для поэтов было важно создать новые жизненные принципы, новый язык и новые формы отношений. Нужно было определить сферы жизнедеятельности, сказали представители ассамблеи, прежде чем волноваться об определении свободы.

Твой дедушка довольно сильно упал духом. В своей печали он нашел меня. Ему, который всегда испытывал дефицит в практических аспектах жизни, в моем лице предоставилась возможность чувствовать себя компетентным и мудрым одновременно. Мы вместе построили дом, где мы жили, вместе проводили ночи, он читал мне, а я слушала, задавала вопросы. Его восхищало то, что он называл моей развращенностью. Он почти ничего не знал о человеческой природе. Люди, с которыми он думал реализовать свою мечту, существовали только в его воображении. Это были абстрактные существа: мужчины и женщины глубоко положительные, до крайности благородные. Ради этих идеальных людей и мира, в котором однажды они начнут жить, несовершенные человеческие существа, его окружавшие, должны были быть готовы к каким-либо лишениям, ограничениям, к любым жертвам. Но это я поняла после, Мелисандра, даже много позже ухода твоего дедушки, когда эти основоположения стали очевидно проскальзывать в действиях остальных.

Ассамблея, как я уже писала, стала регрессировать. Каждый день кто-то приходил с новыми идеями, предлагая прекратить делать то, на что вчера соглашался всеми руками и ногами. Братство, которого мы так добивались, увязло в критике, а поэты стали чувствовать себя жалкими и ненужными. Ассамблея превратилась в маленького монстра, своевольного диктатора, невыдержанного, несознательного, легко манипулируемого более горячими головами или лучшими ораторами.

В конце концов мы все решили распустить ассамблею и учредить новый орган, прямо пропорциональный простоте и глупости, в котором поэты были наделены почти абсолютной властью. Какое-то время это действовало лучше. Успокоились споры, и каждый принялся за работу. Было, конечно, не идеально, думали мы, но это позволяло нам направить всю свою энергию на решение других задач, более важных. В этот период мы с твоим дедушкой были очень счастливы. Я любила его со всей своей молодостью и горячностью, а он любил меня любовью зрелой и учтивой, пока столь же глубокая верность и любовь, которую он испытывал к твоей бабушке, не вынудила его отправиться за ней, когда покончено было с опасностью и репрессиями в Фагуасе.

Силы мои уже на исходе, и не знаю, смогу ли продолжать писать. Мне жаль, что не смогу рассказать тебе в деталях о Васлале, но ты найдешь ее, я уверена. Я никогда не верила в попытки твоего дедушки вернуться. Я думаю, он пытался, не желая этого на самом деле. Возможно, он боялся снова увидеть меня, вновь ответить мне отказом, хотя я всегда уважала это его решение.

Забери моего попугая и отправляйся с ним в лес через Лас-Минас по дороге, которую укажет тебе Паскуаль. Это проводник, тебе надо разыскать его там. Следуй своим инстинктам, своей интуиции. Внимательно слушай свое сердце.

В Васлале ты найдешь своих отца и мать. Они объяснят тебе все, что ты захочешь узнать о нашем эксперименте. Какое бы мнение у тебя ни сложилось, мне не хотелось бы закончить свое письмо, не поделившись с тобой сокровенным: Васлала была самым прекрасным, что случилось в моей жизни. Не представляю, что было бы со мной без этого опыта. Благодаря Васлале я поняла, как важно иметь веру, знать о грандиозных возможностях человека и принимать участие в реализации неосуществимых, казалось бы, мечтаний, нежных и необыкновенных. Наверное, Васлала никогда не станет настолько идеальной, как мы предполагали, скорее всего, так оно и будет, но жизнь убедила меня, что роль идеалов — поддерживать огонь стремлений, даровать простому человеку веру и надежду, возможные, только если мы считаем, что можем изменить действительность и достичь блаженного мира, в котором ни Моррис, ни мои ребята, ни я, ни многие другие не будут умирать и жить среди помоев и отбросов. Почему мы не можем позволить себе помечтать об этом, Мелисандра? Принятие мысли о том, что идеал недостижим и не стоит наших усилий, возможно, позволит занять нам удобную позицию, оправдывать себя тем, что мы не можем упразднить горести и несправедливости из нашей жизни, но это приведет нас к отрицанию нашей ответственности и смирению с тем, что мы никогда не узнаем эйфории, когда, поверив в свои самые глубокие амбиции, мы реализуем их, каким бы призрачным, ограниченным и рискованным ни было наше усилие. Сейчас, как никогда, я убеждена, что на способности задумывать невозможное основывается сила и могущество, единственное спасение нашего вида.

Мое единственное предостережение следующее: не позволяй, чтобы идея или мечта стали важнее благополучия самого униженного из человеческих существ. В этом загадка, которую я тебе оставляю, и умираю с надеждой на то, что когда-нибудь человеку удастся ее разгадать.

Удачи, Мелисандра. Береги моих мальчишек, своего дедушку, Фагуас.

Энграсия».

Энграсия, Энграсия, Энграсия! Если бы голос мог вызвать ее! Мелисандра так мало времени была с ней рядом, а у нее осталось столько вопросов, такое желание обнять ее, поговорить с ней, поплакать с ней об утраченных и обретенных мечтах. Вернулось ощущение того, что она переживает что-то гораздо более основательное и таинственное, чем способен понять ее мозг: человечество в своей мелочности, несмотря ни на что, таит в себе, возможно, особо ни на что не надеясь и против всякой воли, тайное темное желание завершить длительные поиски потерянного счастья. Стремление отправиться в погоню за этой далекой целью, этой светлой, неуловимой точкой, возникало снова и снова, будто зов крови, настойчивый, непоколебимый, вечный, толкавший человечество в путь без карт, без компаса. Должно быть, можно добраться до этого благословенного места, сказала Мелисандра себе. Если нет, то как тогда понимать настойчивость, появляющуюся из поколения в поколение, несмотря на неприятие, провалы, беспрестанные попытки доказать, что это всего лишь атавизм, безрассудный и прекрасный порыв? Жажда Васлалы ожила в ее голове под аккомпанемент барабанной дроби. Она представила своего дедушку и Энграсию, положившую голову ему на плечо, читающих, спорящих. Как она раньше не заметила, что они любили друг друга! Как она не почувствовала, в какой манере он говорил о ней! Она вытерла слезы резким движением руки, но они продолжали капать, словно ее кровь превратилась в реку, которая вновь возникла у нее перед глазами со своими истоками, стайками сардин, лещами, горбылями. Сквозь всхлипывания она мельком различила где-то вдалеке острова, рифы, пейзаж всей ее жизни, ее мыслей: любовь и обида на покинувших ее родителей, поддержка бабушки и дедушки, Хоакина, Рафаэля, который скоро, наверное, вернется в свой мир; возникли в памяти шелест пальм, подобно ножам рассекающих ветер, Моррис и Энграсия, Энграсия, Энграсия — утопия, найденная и тотчас снова потерянная мать.