Прочитайте онлайн В джунглях Амазонки. | ГлаваV ЖИЗНЬ СРЕДИ ДОБЫВАТЕЛЕЙ КАУЧУКА

Читать книгу В джунглях Амазонки.
5112+3818
  • Автор:
  • Язык: ru

ГлаваV ЖИЗНЬ СРЕДИ ДОБЫВАТЕЛЕЙ КАУЧУКА

Онлайн библиотека litra.info

ыло около половины шестого утра, когда мы добрались в челне до пристани Флоресты. Войти в дом было слишком рано, и я поставил свой сундук на берег и, сев на него, любовался окружавшим пейзажем. Окрестности были еще окутаны туманом, который обыкновенно держится над этими сырыми лесами до восхода солнца. Солнце только что начало окрашивать восточную часть неба нежными теплыми тонами. Передо мной расстилалась тихо гладь реки Итакуаи, покой которой, казалось, впервые был нарушен веслами моих индейцев. Как раз у этого места река делала широкий поворот, и на песчаной отмели видны были несколько пресноводных черепах. Берега были высокие и крутые, и казалось невероятным, чтобы вода могла подняться так высоко, что затопляла всю окружающую местность и стояла на 10–12 футов выше корней деревьев, то есть на 60 футов выше обычного уровня.

Оглянувшись назад, я увидел перед собою полуочищенное от растительности пространство, занимавшее площадь в квадратную милю. Направо стоял дом да Сильвы, уже описанный мной, а кругом были рассеяны скромные хижины добывателей каучука. Пальмовые деревья и кусты гуайявы образовали на этой поляне довольно густые заросли, но в сравнении с окружающими непроходимыми джунглями маленькое открытое пространство могло быть названо «поляною». Редкое явление в этих местах представляло несколько коров, которые бродили между деревьями и щипали редкую, чахлую траву.

Солнце уже совершенно взошло, но все же оно не могло совсем рассеять нависший туман. Птицы проснулись, и воздух наполнился их криками и песнями. Страстно звучали любовные призывы инамбу, на которые из глубины джунглей доносился нежный ответ подружки, а меланхоличная песня вакурао мелодично звенела далеко в лесу. Маленькие зеленые попугайчики летали вокруг, наполняя воздух довольно неприятными звуками. Это те самые попугаи, которые хорошо известны жителям больших городов, где их можно видеть в сопровождении предприимчивого итальянца, выдрессировавшего их вытаскивать из ящика билетики для лиц, желающих узнать за пять центов свою судьбу. Здесь попугаям самим приходилось заботиться о своей собственной судьбе. Из чащи джунглей несется отвратительный вой: даже в утренний час обезьяна-ревун продолжает нарушать покой своим страшным ревом.

Постепенно в поселке пробуждалась жизнь. Одетый в пижаму высокий мужчина с окладистой бородой и серьезным лицом первый увидел меня, подошел к тому месту, где я сидел, и с обычным для бразильцев радушием приветствовал меня. Его любезность была особенно приятна при моем физическом недомогании. Он пригласил меня в дом, где я снова встретился с да Сильва. Серьезный мужчина оказался секретарем да Маринга. Постоянные припадки лихорадки и скука в одиночестве наложили на него свою печать и превратили его, несмотря на сравнительно молодые годы, в тот тип нервного человека, каким неминуемо делается всякий белый после долгого пребывания в районе верхней Амазонки.

При отъезде из Ремати-ди-Малис я захватил с собой ящик с консервами, так как не знал, где мне придется остановиться. Я невольно оскорбил да Сильва, когда упомянул об этом ящике и предложил ему воспользоваться консервами. Он отвел мне лучшую комнату в доме и послал за новым гамаком для меня. Такое внимание к иностранцу, явившемуся даже без рекомендательного письма, типично для бразильского гостеприимства.

После обильного и вкусного обеда, состоявшего из жареной рыбы и жареной филейной части тапира, мы уселись за кофе и принялись беседовать, насколько это позволяли мои ограниченные познания в португальском языке. Потом я прошел в отведенную мне комнату, натянул гамак и проспал до того времени, пока слуга пришел объявить, что готов ужин. Ужин состоял из вяленого мяса, сухой муки, риса, черной фасоли и черепашьего супа. Повар — это был простой рабочий, по болезни не вышедший в тот день на работу — испортил ужин, сварив все без соли и всыпав всюду сухую муку. Но здесь это было в порядке вещей и с этим приходилось мириться.

После ужина меня попросили пойти с секретарем да Маринга навестить одну больную. В некотором расстоянии от дома стояла небольшая хижина, где нас встретил рабочий по имени Маркез. Этому человеку суждено было играть видную роль в тех испытаниях, которые мне пришлось перенести впоследствии. Он отдернул в сторону большую москитную сетку, которая охраняла вход внутрь хижины. Там, в гамаке, мы увидели женщину средних лет, туземку из Сеара. Она была недурна собой, но страшно худа и была, очевидно, очень больна. Она показала нам руку, завязанную в лохмотья: обнаженная часть ее была багрового цвета. Нам объяснили, что три недели назад она занозила большой палец и не обратила должного внимания на последовавшее затем нагноение. Мне сразу стало ясно, что предо мною гангрена, и притом особо злокачественного характера. Заметив, что меня принимают за врача, я объяснил, что незнаком с хирургией. Что было делать? Кто-то предложил послать женщину в Ремати-ди-Малис, но эту мысль пришлось отбросить: самые искусные гребцы не могли бы совершить этого путешествия менее чем в восемнадцать дней, а к тому времени пациентка давно умерла бы от гангрены. Послали за Сильва. Он объяснил мне, что эта женщина была женой Маркеза, считавшегося предводителем рабочих, и что нужно было постараться спасти ее жизнь. Я еще раз подчеркнул свое полное незнание медицины, но прибавил, что единственной возможностью спасти ей жизнь является, по моему мнению, ампутация руки. Я находился в ужасном положении. Операция эта труд. на даже для опытного хирурга, а здесь должен был произвести ее я, который имел самые элементарные понятия о хирургии, и притом без инструментов. После некоторых колебаний я решился, вернулся в свою комнату и взял хирургические нож и щипцы, которые мне подарил знакомый врач перед моим отъездом в тропики. Кроме того, я захватил сулему, которая служила для препарирования звериных шкур. После некоторых поисков секретарь принес старую и заржавленную ножовку. Мы вычистили ее как можно тщательнее, а затем окунули в раствор сулемы.

Когда я вошел в хижину, пациентка спокойно курила трубку, свесив больную руку через край гамака.

Мы положили ее на пол и приказали спокойно лежать. Под больную руку подложили каучуковую сумку. Муж и трое детей следили за нашими приготовлениями с бесстрастными лицами. В углу играли и дрались две обезьяны, привязанные к шесту. Большой попугай не переставая что-то трещал, а маленькая хромая собачонка казалась самым заинтересованным зрителем. Секретарь вынул из сулемы хирургический нож и передал его мне. Я обмыл место предполагаемой операции кусочком ваты и карандашом провел линию на руке.

Можно себе представить, с какими чувствами я приступил к операции. Но раз начав ее, мы забыли обо всем, думая только об успешном ее окончании. Я опускаю здесь описание деталей. Женщина потеряла сознание прежде, чем мы дотронулись до ее кости, и, таким образом, природа сама позаботилась о действительном, хотя и примитивном наркозе. Мы совершенно забыли о необходимости сшить края раны и, когда дошли до этой стадии, пришлось послать мальчика к Сильва за иголками. Сперва их прожгли в огне, затем погрузили в сулему, чтобы продезинфецировать, а потом уже приступили к сшиванию. Я еле держался на ногах и сам был близок к обмороку. Придя домой, я долго не мог заснуть. Один и тот же вопрос долбил мой мозг: поправится ли она после этой варварской операции?

На следующий день рано утром я пошел навестить свою пациентку и нашел ее в лучшем состоянии, чем ожидал, так что это дало мне некоторую надежду на благополучный исход. Успокоившись немного на ее счет, я решил осмотреть хижины, в которых жили рабочие. Все они оказались такими же любезными, как их староста Маркез, и радушно приглашали подняться по приставной лестнице и войти в хижину. Здесь они неизменно угощали меня чашкой крепкого кофе. В каждой хижине было всегда два или три гамака, и мне предоставлялось выбрать, в какой я хотел сесть. Хижины обыкновенно имели две комнаты, стулья заменяли ящики из-под бисквитов, а в углах стояли винчестеры и раскрашенные весла. В этом состояла вся обстановка.

На другой день я проснулся с восходом солнца и, выпив кофе, попросил одного здоровенного парня сопровождать меня в моей первой экскурсии в настоящие джунгли. До этого времени я видел джунгли только с заднего крыльца в Ремати-ди-Малис и с палубы «Каролины». Теперь я находился в самом их сердце и хотел изучить как следует.

Мы вошли в лес по узкой тропинке, охраняемой у входа великолепной высокой пальмой. Эти узкие тропинки на каучуковых плантациях называются эстрадами. Эстрада, по которой мы пошли, извивалась между каучуковыми деревьями, проходя через ручейки и упавшие деревья. Кора каждого каучукового дерева — их было сотни полторы, — была испещрена по всей окружности надрезами дюйма в полтора длиной на высоте 10–12 футов. Около каждого дерева стоит палка, на конце которой до дюжины и больше жестяных стаканчиков, куда собирается каучуковый сок.

Каждый рабочий обыкновенно имеет в своем ведении две эстрады, по которым он поочередно проходит, выпуская сок из деревьев. Мы не встретили на эстраде рабочего, так как он в это время работал на другой, подведомственной ему тропинке.

Листва в лесу была настолько густа, что солнечные лучи не проникали через нее, а потому внизу царил полумрак и было сравнительно прохладно и идти было очень приятно. Однако после часовой ходьбы мой провожатый, несмотря на свою здоровенную комплекцию, стал жаловаться на усталость и недомогание. Я ему сказал, что он может вернуться домой и что я один найду дорогу. Он с радостью повернул в обратный путь, а мне пришлось одному тащить свою большую фотографическую камеру, охотничье ружье, револьвер и мачете.

Вдруг до меня донеслись страшные звуки, которые новичку показались бы ревом дюжины львов, вступивших в смертный бой, но я знал, что эти ужасные звуки, сотрясавшие лес, исходили всего только от одной обезьяны-ревуна. Поставив свою камеру на землю около каучукового дерева и сойдя с тропинки, я пошел прямиком на звук, пробираясь через кустарник. Но звук, казалось, оставался все на том же расстоянии. Я остановился, не решаясь идти дальше из боязни заблудиться и потерять оставленный аппарат.

Вдруг раздался треск и шум на этот раз близко от меня. Я вздрогнул от неожиданности, но, быстро оправившись, приготовился к встрече неизвестного зверя. Я чувствовал волнение, знакомое каждому охотнику в ожидании крупной дичи. Вот впереди меня раздвинулись ветви кустарника, и из-за них выбежало стадо диких кабанов. Я прицелился в самого крупного и выпустил для верности подряд пять зарядов в его голову. Остальные в испуге разбежались, а я поспешил к месту, где свалился кабан. Он был средней величины, весом около 125 фунтов, с красивыми большими клыками. Зверь бросал злобные взгляды, бил ногами и хрипел, пока не испустил дух.

Так как мне предстояло тащить домой камеру, то захватить с собою еще и кабанью тушу я не мог и ограничился тем, что отметил место и срезал кабану уши. Целых четыре часа мне пришлось употребить на поиски камеры. Было уже поздно, когда я вернулся домой.

Наследующее утро мне представился случай наблюдать процесс окуривания каучукового сока. Один из рабочих, собравший достаточное количество каучукового сока, занялся его сгущением. Когда я вошел в дымник, рабочий был занят поворачиванием большой палки, опиравшейся на две горизонтальные рамы; эти рамы были расположены по обе стороны широкой воронки, из которой выходил дым. Посередине палки был большой каучуковый шар; над ним рабочий держал жестяной сосуд, из которого наливал каучуковый сок. Жидкость постепенно теряла свою прозрачность и сгущалась в красивую желтовато-коричневую массу, представлявшую собой каучук в его первой, не обработанной стадии. В таком состоянии, в виде шаров, каучук грузился на пароходы и экспортировался.

Воронка, из которой выходил дым, была конической формы и имела около трех футов в высоту. Под ней был разведен костер из небольших деревянных щепок, которые при горении давали едкий дым, содержащий большой процент креозота. Креозот как раз и имеет способность сгущать каучуковый сок.

Переработав таким образом весь запас каучукового сока, рабочий поднял палку с каучуковым шаром с рам и стал катать шар по мягкой доске, чтобы удалить из него влагу. Затем он положил палку на две вилообразные ветки и прикрыл воронку несколькими зелеными листьями, чтобы заглушить огонь. Поверх листьев он положил жестяной сосуд и кусок глины, затем наполнил яму в земле золой. Это делалось для того, чтобы поддержать огонь в течение суток, по истечении которых костер снова разжигают для обкуривания следующей порции каучука.

Вечером мы снова отправились на охоту. На этот раз я взял с собою только 12-калиберное охотничье ружье. Бродя по лесу, я не мог не поражаться обилием растительности и расточительностью природы.

Но эти тропические джунгли лишены того очарования, которым полны наши северные леса. Нет того спокойствия, нет желания отдохнуть, не может быть безмятежного наслаждения, так как амазонские джунгли кишат разнообразной жизнью, которая не прекращается ни на минуту. То и дело слышишь какой-нибудь звук, заставляющий насторожиться, пробуждая инстинкт самосохранения. Всюду подстерегает опасность в лице всякого рода пресмыкающихся и ядовитых насекомых. Зловещая тишина царит в этих огромных, удивительных лесах. Немногие звуки птиц и животных обыкновенно носят меланхоличный характер и не придают ему радостного оживления, а, наоборот, только усиливают чувство одиночества. Иногда полдневная тишина внезапно нарушается пронзительным воплем или воем — то кричит какое-нибудь маленькое плотоядное животное, попавшее в когти хищника или в пасть змеи. Утром и вечером страшным эхом разносится в лесу ужасный вой обезьяны-ревуна, и при этих звуках даже человеку с самыми крепкими нервами трудно сохранить спокойствие духа. Часто среди ночной тишины слышен внезапный треск, когда на землю падает огромная ветка или высохший лесной гигант. Кроме того, есть много звуков, происхождение которых невозможно определить; даже туземцы не могли мне помочь установить их причину.

Вскоре после того, как мы вошли в джунгли, наше внимание привлек звук ломающихся ветвей и падающих листьев. Сквозь деревья мы увидели большую темно-серую обезьяну, которую мы встревожили. Она карабкалась на высокое дерево, и я выстрелил в нее, но, видимо, промахнулся, так как обезьяна прыгнула на другое дерево. Тут она получила новый заряд в спину и, не допрыгнув до ветки, упала головой вперед в кусты. Я хотел подойти к ней, но она брыкалась во все стороны. Взять ее голыми руками было опасно и потому я вернулся к аппарату, захватил сукно, которым я обычно накрывался при съемках, и нам удалось накинуть его обезьяне на голову и связать ее. Таким образом мы благополучно донесли ее до поселка, где привязали к доске и вынули пулю из раны, которая оказалась несерьезной. Сделав обезьяне перевязку, мы поместили ее в клетку и дали бананов и козьего молока. Быстрота, с которой исчезло это угощение, убедила меня, что полное выздоровление вопрос нескольких дней; и действительно, она скоро поправилась, причем проявила такой веселый и милый характер, что я решил взять ее с собой в Нью-Йорк; она принадлежала, как я узнал впоследствии, к породе Humbold Sika. Я наблюдал за ней в течение нескольких месяцев и полюбил ее за безобидные проказы и всегдашнюю веселость. Я держал ее на привязи, но однажды ей удалось освободиться. Два дня она пропадала, а на третий вернулась с цепью на ноге. Вероятно, жизнь в джунглях с тяжелой цепью не показалась ей особенно заманчивой, и она вернулась, предпочтя свободе обеспеченный корм.

В период низкого уровня воды на поворотах реки образуются отмели, увеличивающиеся по мере скопления песка и ила. Часто они занимают довольно значительную площадь. На них любят греться на солнце рано утром или вечером аллигаторы, а пресноводные черепахи кладут здесь яйца. Любимое блюдо туземцев верхней Амазонки состоит из этих черепашьих яиц; они собирают их, держат в течение двух-трех недель, после чего выпускают желтки и примешивают к каше из сухой муки. Но, кроме местных бразильцев, никто не скажет, что это блюдо вкусно.

Я провел целый день, подстерегая аллигаторов на одной из таких песчаных отмелей, однако они, очевидно, были очень осторожны, так как ни один не подошел настолько близко к моему фотографическому аппарату, чтобы я мог его снять. После долгого ожидания я потерял терпение и выбрал себе другое место, вверх по реке, где приготовил себе завтрак из черепашьих яиц и речной воды. Безмятежно наслаждаться завтраком я не мог, так как воздух был полон особой породой мух, которые питаются, главным образом, трупами животных. Такого добра в джунглях всегда много, ибо там идет вечная борьба за существование, и остаются в живых только сильные.

Я начал свою слежку за аллигаторами перед солнечным восходом, когда имеется два-три часа очень прохладных и сырых. В период засухи ночная роса играет огромную роль для животного и растительного мира. Усталый, обессиленный от жажды путник может найти в чашечке чудесной красной орхидеи, в изобилии встречающейся в этой области, две-три унции холодной чистой воды. Однако необходимо всегда предварительно заглянуть в эту природную чашечку и посмотреть, не таится ли в ее глубине какое-нибудь насекомое, которое может драгоценную влагу превратить в ядовитый напиток.

Я описал выше обед в доме управляющего флорестинской плантации, да Сильва, с его неизменной черной фасолью, отвратительной сухой мукой «варинга», черным кофе и горстью сухарей. Единственное разнообразие вносило мясо случайно убитого тапира или застреленного кабана; довольно часто подавались серые попугаи и обезьяна-ревун. Нередко нас угощали рыбой «пираруку», в особенности, по понедельникам, если добывателям каучука удавалось застрелить в воскресенье это речное чудище, весившее фунтов двести. Самые лучшие куски шли на кухню, а остальное мясо нарезалось длинными кусками и сушилось на солнце. Когда с запасами бывало туго, выручало вяленое мясо.

С молоком творилось что-то неладное. Хотя во Флоресте было свыше двадцати коров, но мы не получали ни одной капли молока. Я не расспрашивал о причине такого странного явления, боясь затронуть больной вопрос, но, за неимением другого объяснения, я приписываю это тому, что коровы, как и все прочие живые существа в этой области, вероятно, тоже всегда болеют.

В течение сентября месяца количество больных лихорадкой, плевритом и пострадавших от несчастных случаев составляло 82 % всего здешнего населения. Было несколько случаев лихорадки тифозного характера, вызванной употреблением речной воды. Управляющий уверял, что индейское племя мангеромасов, живущее в глубине страны, в 150 милях от Флоресты, отравило все ручейки и притоки Итакуаи, чтобы отомстить плантаторам за то, что они нанимали для работы на каучуковых плантациях перуанцев. Индейцы ненавидят перуанцев, так как они похищают их жен и детей, когда разведки каучука заводят перуанцев далеко в лес, где живут эти племена. Вследствие этого между индейцами и перуанцами вечная вражда; индейцы охотятся на перуанцев и, по возможности, не допускают их в занимаемую ими область.

В этот утренний час в Нью-Йорке (Флореста на одном меридиане с Нью-Йорком) тысячи трудящихся спешат в душные вагоны подземного трамвая, а армии рабочих ждут трамваев, которые развезут их по заводам, фабрикам и мастерским, и каждый из них является частицей гигантской машины, вращающей мир. Здесь, на далекой Амазонке, в этот же самый час кучка добывателей каучука возвращается уже с утренней работы с эстрад, где они надрезали каучуковые деревья и выпускали из них сок. Здесь нет ни подземок, ни трамваев, нет заботы о рынке, нет даже мысли о завтрашнем дне. Природа доставляет каучуковые деревья, а администрация плантации — инструменты для добывания каучука, и дальше этого философия здешних рабочих не идет. Рубаха, брюки и шляпа — вот все, что здесь требуется из одежды, а зачастую и рубаху считают излишней. Обыкновенно рабочий носит широкие шаровары, а на плече висит ружье, топорик, которым надрубают деревья, и небольшой резиновый мешок с вяленым мясом и фарингой на тот случай, если рабочему что-либо помешает вернуться в обеденное время домой.

Добыватель каучука ловок и проворен. Он очень наблюдателен и отлично разбирается в различных лесных звуках и криках животных. Он знает в совершенстве их привычки и убежища, знает, как называются деревья и растения в лесу, для чего они могут служить, хотя часто его познания искажены суеверием. Он знает, каким способом лучше добывать ту или иную рыбу — сетью ли, копьем или стрелой, пущенной из лука, или же, если охотник уже несколько приобщился к цивилизации, застрелить из ружья. В бассейне Амазонки есть такие разновидности рыб, о которых современные ученые не имеют понятия.

Жители области чистоплотны и нравственны, как только они уходят из-под вредного влияния цивилизации, которой для них является Ремати-ди-Малис, или «Поселок бедствия». Они купаются не меньше двух раз в день и заботятся о чистоте своего гардероба, что, правда, не отнимает у них много времени. По природе они трудолюбивы, но частые приступы лихорадки, дизентерия, болезни печени и селезенки и воспаление легких делают их в конце концов апатичными и ленивыми.

Онлайн библиотека litra.info