Прочитайте онлайн В долине горячих источников | Часть 2 Пайка и Дункан — любящие

Читать книгу В долине горячих источников
5118+1382
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина Бучина
  • Язык: ru
Поделиться

Часть 2

Пайка и Дункан — любящие

Роторуа, 31 декабря 1899

Роскошная баня отеля «Похуту», которую Гордон выстроил в виде павильона в стиле Тюдоров, была готова как раз к смене столетий. Женщины взяли на себя обстановку обеих купален и массажной комнаты, и оказалось, что фантазия Абигайль не знает границ: здесь — картину на стену, там — статую, чтобы оживить уголок, а тут — еще одну вазу. Аннабель и Пайка очень веселились, глядя на попытки Абигайль обставить ванные комнаты, как гостиные. Но все они провели за работой немало чудесных часов.

Пайка до сих пор улыбалась, вспоминая вчерашний беззаботный день. Мисс Абигайль смешила их забавными историями из жизни веллингтонского театра. Миссис Паркер тоже наконец-то снова смеялась от души. Было бы здорово, если бы и их мать приняла участие в празднике по случаю открытия. Тем более что и третья сестра, миссис Оливия, которую Пайка знала только понаслышке, к всеобщему удивлению, объявила о своем приезде. Уже не первый день сердце Пайки едва не выпрыгивало из груди при мысли, что она вновь встретится с Дунканом.

— Дитя мое, ты о чем-то мечтаешь? — мягко поинтересовалась Марианна.

— Да. Я как раз думала о том, что по случаю такого праздника вы встанете и отметите его вместе с нами.

— В инвалидной коляске? — желчно переспросила Марианна.

Пайка вздохнула.

— Все же лучше, чем лежать здесь, наверху, в склепе из матрацев, — вырвалось у нее. — Ой! — Она испуганно закрыла рот рукой.

— Кто это сказал? Это ведь не твои слова, дитя мое. Это мои дочери так говорят?

Пайка предпочла промолчать; ей не хотелось разрушать добрые отношения с миссис Брэдли. Она от всей души любила пожилую леди. И только отношение леди к дочерям удручало Пайку. Добрая Аннабель ничем не могла угодить своей матери. Но почему Марианна отказывается обнять свою младшую дочь после одиннадцати-то лет? Абигайль жила в отеле вот уже десять месяцев и была самым веселым и приветливым человеком из всех, кого знала Пайка. Конечно, она слышала в кухне от старой Руии, что Абигайль сбежала из дома еще в юности, но разве это повод вести себя настолько непримиримо?

— О чем ты думаешь, дитя мое? — поинтересовалась Марианна, пристально глядя на нее.

— Ах, ни о чем.

— Я ведь чувствую, что тебя что-то заботит. Если я могу помочь тебе, говори прямо.

Пайка помедлила, а затем собрала в кулак все свое мужество.

— Это касается вас, Марианна! — Ей по-прежнему было тяжело называть старую леди по имени, но та сама настаивала на этом. «Оставь это дурацкое «миссис Брэдли»! Мне было бы приятно, если бы ты называла меня бабушкой, но этого я вряд ли могу требовать от тебя. Так что называй меня хотя бы Марианной».

— Тебе неуютно рядом со мной, уже ни на что не годной старухой? — неуверенно поинтересовалась Марианна.

— Нет, нет, Марианна, я люблю проводить время с вами. Мне просто непонятно, как такой милый человек, как вы, может отказываться от собственного ребенка. Я хочу сказать… ведь даже имени ее нельзя произносить. А она такая солнечная и… наверняка страдает…

— Ты говоришь об Абигайль? — резко перебила ее Марианна.

Пайка испуганно кивнула.

— Она тебе нравится? — продолжала спрашивать Марианна.

Пайка снова кивнула.

— Как она выглядит?

Пайка судорожно сглотнула.

— Она очень красивая и с тех пор, как живет с нами, стала еще милее и стройнее. Мне никогда прежде не доводилось видеть таких роскошных золотистых волос.

— Мое золотко! — умиротворенно пробормотала Марианна и добавила, заметив вопросительный взгляд Пайки: — Так я называла ее в детстве.

— А что она вам сделала, раз вы не хотите ее простить?

Глаза Марианны наполнились слезами.

— Это не она поступила со мной непростительно, а я с ней!

Пайке вдруг стало ужасно неловко. Похоже, она зашла слишком далеко. Ей еще не доводилось видеть слезы в глазах Марианны.

— Простите меня, пожалуйста, Марианна, я не хотела вас расстроить.

— Ничего страшного, дитя мое. Мне так хотелось довериться однажды хоть кому-то. И вот этот миг настал. Тебе я доверяю. Видишь ли, я… боюсь с ней встречаться. Ужасно боюсь. Потому что если я и подпущу ее к своей постели, то лишь затем, чтобы попросить у нее прощения за все, что я когда-то ей сделала. А если я попрошу у нее прощения, то придется сказать, какую тайну она чуть было не раскрыла. Но таким образом я нарушу клятву, которую когда-то дала своему мужу…

Марианна устало умолкла и с измученным видом стала глядеть куда-то вдаль, мимо Пайки. Глаза ее влажно поблескивали, но она не заплакала.

— Пожалуйста, дитя мое, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь ни слова о том, что я тебе сейчас сказала. Поверь, легче жить с тем, что Абигайль считает меня старой ведьмой, непримиримой и ожесточившейся, нежели нарушить эту клятву.

Пайка погладила руку Марианны и не стала говорить ей о своих мыслях. Что же это за клятва, которая мешает матери обнять своего ребенка? Но разве ее собственная мать не говорила, что не может назвать имени ее отца, поскольку дала когда-то такую клятву?

Пайка с тоской подумала о своей матери. Если чего и было у нее в избытке, так это любви и нежности. Пайку баловали и холили, как маленькую принцессу. Мере всегда боялась, что с ее дочерью может что-то случиться. Наверное, из-за тех жутких кошмаров, которые иногда мучили Пайку. Когда она просыпалась в поту от собственного крика, мать всегда нежно держала ее за руку и говорила ей утешающие слова.

Они жили в деревне у Тауранга. Соседские дети никогда не дразнили ее из-за того, что она не такая, как все. Но, несмотря на это, она давно заметила, что стоило ей подойти к взрослым, как они тут же прекращали разговоры. Может быть, все дело в том, что она иначе выглядит? Ее кожа была светлее, а нос — ýже, чем у других детей. Впрочем, все это не мешало ей чувствовать себя одной из них. Она была счастлива там, пока мать не познакомилась с этим мистером Градичем. Пайка попыталась отбросить в сторону воспоминания о переезде и горьких слезах, которые она тогда проливала, но было поздно. Одна слезинка уже катилась по ее лицу.

Марианна тут же приняла это на свой счет и предположила, что Пайка плачет из-за нее. Она поспешно заверила юную маори:

— Пайка, я честно обещаю тебе, что однажды переступлю через себя и скажу всю правду своей дочери Абигайль. Самое позднее — в тот день, когда почувствую приближение смерти. Но с тех пор, как ты со мной, я снова чувствую себя чертовски живой. Так что не плачь, иди и празднуй с остальными!

Пайка энергично вытерла слезы с лица и пообещала, что будет весело праздновать наступление нового столетия вместе со всеми.

Марианна сжала узкую руку юной маори и добавила:

— Желаю тебе, дитя мое, чтобы все твои желания исполнились.

«Желания, — задумалась Пайка. — А чего же я хочу на самом деле? Я хочу встретить честного мужчину-маори, выйти за него замуж и пойти за ним в его деревню», — подумала девушка и вдруг затосковала по своему детству, когда она чувствовала себя защищенной и любимой. Она вспомнила простые ритуалы и обычаи своего народа, незатейливые блюда маори, такие, как, например, ханги, блюдо из мяса и овощей, которое готовят в земляной печи. Но уже в следующее мгновение решительно отмела эти воспоминания в сторону.

— Я надеюсь, что ты еще навестишь меня, прежде чем начнется новый век, — серьезно произнесла Марианна. А потом вдруг посмотрела куда-то мимо Пайки, и лицо ее просияло. — Дункан, мальчик мой! Какой сюрприз! Дай-ка я тебя обниму!

Пайка молниеносно обернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он стал еще более мужественным. Ей показалось или на его лице тоже проступил легкий румянец?

Дункан почтительно склонился перед бабушкой, расцеловал ее в обе щеки.

— Милая бабушка, ты обязательно должна сегодня праздновать с нами! — воскликнул он.

— Пайка тоже так говорит, но мне что-то не хочется.

А Дункан уже обратился к Пайке:

— Очень рад новой встрече с вами, мисс Пайка. Я ведь обещал вам, что вы будете здесь среди очень милых людей.

— Она теперь заботится обо мне и кормит меня маорийскими историями. И петь она тоже умеет так, что сердце радуется, — не без гордости сообщила Марианна.

— Но сегодня вечером у нее выходной, верно, бабушка?

— Конечно, мальчик мой. При условии, что ты время от времени будешь заходить ко мне или, что еще лучше, вы оба. Но скажи-ка мне, где твоя мать?

— Приводит себя в порядок. Ну, ты понимаешь, долгая дорога. Она снова далась ей очень тяжело.

— А твой отец?

— Осматривает баню, но позже обязательно зайдет к тебе.

— И как тебе работается с отцом?

Лицо Дункана заметно омрачилось.

— Не могу сказать, что рожден для торговли смолой каури, — вздохнул он.

— Смола каури? — спросила Пайка.

— Да, мой отец — крупнейший торговец во всем Окленде. Алан Гамильтон. Ему принадлежит большая часть западных лесов, — пояснил Дункан, впрочем, без малейшей гордости в голосе.

— Мне знакомы поселения диггеров. Мой отчим работал на мистера Гамильтона. Я жила там, — сухо произнесла Пайка и вспомнила, что в тот день, когда она приехала к Паркерам, взрослые говорили об Алане Гамильтоне. Но тогда она смотрела только на Дункана и никого не слушала.

Марианна удивленно поглядела на Пайку, а затем снова обратилась к внуку:

— Но, мальчик мой, тебе следовало бы проявлять больше восхищения делами своего отца. Ведь ты однажды унаследуешь все это!

Дункан закатил глаза.

— Мне пора идти. — Пайка поспешно поднялась. — Думаю, я нужна миссис Паркер на кухне.

— Я хотел бы потанцевать с вами, — с улыбкой произнес Дункан.

Лицо Пайки просветлело. Она не удержалась и улыбнулась в ответ, но торопливо попрощалась. Он ни в коем случае не должен был услышать стук ее сердца.

«Если бы он только знал, как часто я думала о нем на протяжении последних месяцев!» — пронеслось у нее в голове, когда она, умиротворенная, спускалась по лестнице. Несмотря на все это, девушка была исполнена твердой решимости не влюбляться в него. Она не хотела выходить замуж за белого мужчину. Ведь ей уже доводилось видеть, каково маори жить среди белых. Кроме того, она клятвенно обещала матери, что не повторит ее ошибки. «А в сына этого человеконенавистника втрескаться нельзя и подавно», — энергично уговаривала она себя, хотя участившееся биение сердца уже напоминало ей о том, что со своими рассуждениями она опоздала.

— Ах, как хорошо, что в этом доме есть хотя бы одна служанка! — оторвал ее от размышлений женский голос.

Перед ней стояла темноволосая девушка, которая энергично сдувала в сторону прядь волос, выбившуюся из-под шляпки. В ее взгляде сквозило высокомерие. Пайка решила, что они с ней ровесницы, а может, она даже младше.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо поинтересовалась у нее хорошо одетая юная особа, протягивая Пайке чемодан.

Та не спешила брать его, поскольку вряд ли эта избалованная девушка могла быть постоялицей отеля. Тогда она взяла бы чемодан в порядке исключения, чтобы этого не пришлось делать миссис Паркер. Но в канун смены веков в отеле никого не было. Мистер Паркер сказал свое веское слово и решил закрыть отель на неделю, чтобы его жена тоже могла попраздновать. По такому случаю ожидался приезд всей семьи. Значит, эта невоспитанная девушка — родственница, решила Пайка.

— Ну, ты долго еще собираешься стоять? — возмущенно поинтересовалась темноволосая девушка.

Пайка спрятала руки за спину и приветливо, но решительно произнесла:

— Извините, но я ухаживаю за миссис Брэдли, отелем я не занимаюсь.

— Какое бесстыдство! Я пожалуюсь на тебя тете Аннабель! — Красивое личико девушки покраснело от гнева.

— Что случилось, сокровище мое? — вмешалась красивая леди постарше.

Пайка с интересом разглядывала ее. «Да это же сестра миссис Абигайль!» — подумала она. Не считая цвета волос, сходство было поразительным.

— Она отказывается нести мой чемодан, — возмущенно заявила девушка.

— Кто вы? — поинтересовалась старшая.

— Я ухаживаю за вашей матерью. — Пайка все еще пыталась сохранять дружелюбный тон.

— А что вам мешает отнести в комнату чемодан моей дочери?

Пайка почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. На языке вертелся дерзкий ответ, но она закусила губу. Вместо этого она молча развернулась на каблуках, однако резкий голос, раздавшийся у нее за спиной, не дал ей уйти:

— Стой! Вы что, маори?

Пайка задумалась, не пропустить ли вопрос мимо ушей и не сбежать ли в кухню к миссис Паркер, когда на плечо ей легла рука.

— Потрудитесь ответить, когда я с вами разговариваю! Я спрашиваю, вы маори?

Пайка повернулась и посмотрела на собеседницу, сердито сверкая глазами. Она никогда не думала, что с ней будут так обращаться здесь. До сегодняшнего дня она чувствовала себя в этом доме в безопасности. В Роторуа было больше маори, чем пакеха, и все они жили в мире и согласии.

Теперь старшая женщина требовательно протянула ей чемодан дочери. Пайка проигнорировала его.

— Да, я маори, но не знаю, с какой стати я должна нести в номер чемодан вашей дочери. Я не сильнее юной леди. — Эти слова Пайка просто выплюнула из себя. Сердце едва не выпрыгивало из груди.

— Знаете, кто вы? — произнесла старшая, презрительно разглядывая Пайку.

Пайка молча выдержала ее взгляд.

— Вы дерзкая обманщица. Просто пытаетесь увильнуть от работы. Как это типично для вас! Моя мать никогда не потерпела бы, чтобы за ней ухаживала маори!

— Верно! Бабушка никогда не стерпела бы тебя рядом! — прошипела девушка.

— Хелен! Мама! Вы с ума сошли? Чего это вы набросились на Пайку? Она ничего вам не сделала! — рявкнул Дункан, который спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Пайка совсем растерялась.

— Эта маори отказалась отнести мой чемодан, — возмущенно заявила Хелен.

— Вы немедленно извинитесь перед ней, — сердито произнес Дункан, указывая на растерянную Пайку, все еще стоявшую у подножия лестницы. Затем он добавил: — Не слушайте их, Пайка, я возьму чемодан.

Но Пайка уже бросилась прочь.

Она выбежала из дома, ни разу не обернувшись. Воспоминания о том, что она всегда хотела забыть, вдруг поднялись в ней, как Похуту, когда он начинает плеваться пеплом. Девушка думала о клятве, которую дала самой себе много лет назад. «Я больше никогда не буду унижаться перед пакеха», — снова поклялась она себе, быстрым шагом идя по пыльным улицам Роторуа.

Даргавиль, июль 1893

Стоял теплый зимний день. Пайка Градич, как ее теперь звали после того, как мать девочки официально вышла замуж за Золтана Градича, быстро-быстро бежала домой из маленькой школы в Даргавиле. Она всегда первой после уроков собирала вещи, стараясь убежать от насмешек остальных. В первый год у нее даже была подруга среди учениц, Люсия, дочь одного из друзей отчима. Но с тех пор как в классе стал командовать Дарко, коренастый парень, старше остальных, Пайка осталась одна. И ничего не менял тот факт, что она была лучше всех в классе и, кроме того, явной любимицей учителя. Наоборот, это еще больше распаляло гнев Дарко и его друзей — они ужасно мучились с английским языком, в то время как Пайке он давался без всякого труда. Из одной только зависти к ее школьным успехам одноклассники не упускали даже малейшей возможности нагнать Пайку по дороге домой и обидеть из-за цвета кожи. По правде говоря, у некоторых ребят-далматов кожа была еще темнее, чем у нее, но это не мешало им кричать ей вслед: «Маори! Маори!»

Поначалу Пайка винила в этих неприятностях только мать.

— Почему у тебя такая темная кожа? — упрекала она ее. Мать с ангельским терпением объясняла ей, что быть маори не стыдно. Но это не приносило Пайке успокоения. Сама она не так бросалась бы в глаза среди белых детей, но все знали ее темнокожую мать Мере.

В отчаянии Пайка как-то сказала Дарко, что она дочь отчима, а не Мере. Некоторое время все шло хорошо, пока Дарко не рассказал об этом своей матери, а та не передала Мере. Последняя прилюдно уличила Пайку во лжи. Впервые в жизни Пайка увидела, как ее обычно кроткая мать дрожит от ярости.

— Это такая же правда, как и то, что я здесь стою: ты моя, плоть от плоти и кровь от крови! — кричала Мере так громко, что слышали все вокруг.

Пайка до сих пор не простила ей того, что она разоблачила ее перед всеми детьми, поскольку после этого девочку стали дразнить еще больше, постоянно напоминая о ее маорийских корнях.

«И почему я — единственный ребенок-маори в этом гнезде?» — снова и снова спрашивала себя Пайка, подбегая с опущенной головой к маленькому деревянному домику, в котором они жили с матерью и отчимом.

Он ничем не отличался от других местных домов. Все они были простыми, построенными из прочной древесины каури. В Даргавиле жили сотни мигрантов из Далмации, решивших разбогатеть на добыче смолы каури. Но богатели не простые диггеры, которые в ужасных условиях выкапывали янтарную смолу из земли, а только торговцы, продававшие драгоценный материал для лаков и полировки мебели, линолеумов и книжных переплетов. По железной дороге, проложенной через лес, а затем на кораблях они переправляли свой товар по реке Ваироа в Окленд и даже в Европу.

Пайка на цыпочках прокралась в душную спальню без окон, где вот уже не первый день лежала мать, мучаясь от болезни. При виде ее Пайка испугалась. Выглядела Мере ужасно. Казалось, она постарела на много лет. Пайка даже немного боялась ее — настолько чужой она вдруг стала ей казаться. Девочке пришлось буквально заставить себя погладить ее шершавую руку. «И куда подевался отчим?» — в отчаянии задавалась вопросом Пайка, но сама прекрасно знала ответ на свой вопрос. Сидит, наверное, в одном из салунов. В лесу каури он не был уже несколько дней. Инструменты стояли без дела в углу.

Пайка вздохнула. Несмотря на то что он вот уже два года был ее отчимом и ни разу не поднял на нее руку, она не испытывала к нему ни капли уважения. Этот непредсказуемый человек часто кричал на мать, если ему не нравилась приготовленная еда, бил ее, если бывал пьян, а Мере едва осмеливалась сказать хоть слово. Однако сейчас Пайке хотелось, чтобы он поскорее пришел домой, потому что матери становилось хуже с каждым часом.

Тело Мере сотрясалось от приступов кашля, женщину непрерывно тошнило, она с трудом дышала, и Пайка чувствовала себя ужасно потерянной. Ей было невыносимо видеть, как страдает мать. Кожа Мере пожелтела, глаза закатились.

— Ведро! — прохрипела Мере, и Пайка бросилась прочь. Едва она успела принести ведро, как изо рта матери извергся фонтан желтоватой рвоты.

Пайке стало дурно. Раздираемая сочувствием и отвращением, она крикнула:

— Я пойду, надо привести отца.

Но мать лишь махнула рукой.

— Нет! Он этого не выносит, — слабо прошептала она.

Пайка старалась дышать глубже. Она тоже едва выносила все это, но выбора у девочки не было. Она должна сидеть у постели матери, хочется ей того или нет.

Ее тоже никто не спрашивал, хочет ли она уехать из Тауранга и переехать в Даргавиль. Она с самого начала не понимала, почему мать бросила родную деревню ради этого грубого мужчины, который почти не говорил по-английски, а маори не знал и подавно. Она еще смутно помнила, что за день до отъезда, накануне ночью, между ее матерью и старейшинами племени произошел спор. И уже на следующий день они ранним утром ушли с белым мужчиной.

— Пожалуйста, останься! — слабым голосом попросила мать, глядя на дочь грустными карими глазами, и негромко добавила: — Дитя мое, я чувствую, что предки забирают меня к себе. И они приказывают мне рассказать тебе правду о том дне, когда разгневался Руо Моко.

— Руо Моко? — испуганно переспросила Пайка. Слова матери привели ее в ужас.

— Руо Моко, бог землетрясений. Однажды он пришел в ярость, потому что пакеха нарушили покой наших предков и навлекли на людей большую беду! — Она умолкла и захрипела.

— Тебе нельзя так много разговаривать! — принялась умолять ее Пайка.

— Я должна. Этого требуют от меня предки! Я ведь ушла из Тауранга только потому, что они потребовали от меня сказать правду, — из последних сил прошептала Мере. Она хотела поднять руку, но у нее не получилось. — Пакеха! — угасающим голосом прошептала она. И снова: — Пакеха!

И она замолчала, взгляд ее стал застывшим, глаза — невидящими.

— Нет, мама, пожалуйста, не оставляй меня! — умоляла парализованная ужасом Пайка.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло. Осознав, что любимая мать ушла навеки, она всхлипнула и принялась трясти умершую. Когда Мере не пошевелилась, девочка закричала и выбежала из дома.

— Ублюдок маори! Ублюдок маори! — крикнул кто-то ей вслед, но впервые в жизни ей не было дела до обидных слов Дарко и его прихлебателей. Была боль — больше всего остального.

Не колеблясь, Пайка вошла в салун. Ее отчим сидел за столом с несколькими мужчинами, они пили и играли в карты.

— Мама! — пролепетала она. — Мама!

Все, что было потом, происходило как в тумане. Золтан поднялся, молча взял ее за руку и потащил к двери. По дороге они встретили Дарко и его приятелей, но те лишь молча смотрели на Пайку и ее отчима.

У постели жены Золтан самым жалким образом разрыдался. Пайка никогда прежде не видела, чтобы он плакал. Громко причитая, он упал на женщину и покрыл ее лицо поцелуями. Раньше Пайке ни разу не довелось видеть, чтобы отчим обнимал и целовал мать.

Взяв себя в руки, Золтан послал падчерицу к католическому священнику, жившему в конце улицы.

— Но мама хотела вернуться к предкам, — осмелилась возразить Пайка, однако отчим лишь бросил ей:

— Делай, что я говорю!

И Пайка, всхлипывая, отправилась в путь.

Через несколько дней после погребения Мере отец Томислав нанес оставшимся членам семьи неожиданный визит. Священник очень тревожился о судьбе сироты, как он не уставал повторять, и предложил Золтану Градичу отдать Пайку в приют. В хороший приют, где она сможет многому научиться. Но Золтан отказался, пообещав заботиться о девочке, как о родной дочери.

— А ты чего хочешь, дитя мое? — спросил священник у Пайки.

— Вернуться в Тауранга, к своему племени, — не колеблясь, ответила она.

Такого ответа отец Томислав не ожидал и решил, что в сложившейся ситуации уж лучше пусть девочка остается с отчимом, чем вернется одна к дикарям, как он про себя называл маори.

После смерти матери дразнить Пайку перестали. Даже Дарко вел себя по отношению к ней порядочно. Однако все это не помогало девочке пережить тяжкую утрату, лишь облегчало повседневную жизнь, которая после столь печального события стала очень тяжелой: она должна была убирать дом и готовить для отчима, характер которого постепенно становился невыносимым. Все домашние тяготы легли ей на плечи.

Отчим был очень требователен в отношении чистоты и порядка, еды и питья, но денег приносил домой все меньше, поскольку редко выходил на работу в лесах каури, а все больше времени проводил в салуне. В какой-то момент ей перестали давать в долг в магазине колониальных товаров. Когда на столе стал появляться только сладкий картофель, отчим начал ругать ее. При этом сама Пайка зачастую ничего не ела и сильно похудела.

Некоторое время мастера из далматов и старые друзья с родины ее отчима еще могли прикрывать его, но однажды он был настолько пьян, что упал под ноги одному из людей Гамильтона. На следующий же день ему объявили, что он может больше не приходить в лес каури. В свои двенадцать лет Пайка прекрасно понимала, что это означает. Втайне она надеялась, что он наконец-то пошлет ее к иви бабушки. Иногда она сама подумывала о том, чтобы просто сбежать и добраться туда самостоятельно. И только жалость к отчиму, от которого осталась лишь тень прежнего человека, останавливала ее. Казалось, для него было важно, чтобы она находилась рядом, поскольку в моменты трезвости он приносил домой еду и заставлял ее все съесть, потому что она совсем отощала, как с тревогой отмечал он. Однако эта нежность уже на следующий день могла смениться безумной яростью, если она не подавала на стол ужин.

И, несмотря на все это, Пайка никак не могла решиться бросить Золтана, потому что, как бы там ни было, он помешал отдать ее в приют. Это его решение девочка ценила очень высоко, хотя повседневная жизнь с ним была далеко не простой. Он почти перестал разговаривать, только размышлял — даже если был трезв. Он совершенно запустил себя и перестал мыться. Пайке всякий раз становилось стыдно, когда приходилось выйти с ним на улицу. Она все больше и больше погружалась в собственный мир, много читала, вернее, читала все, что мог достать ей учитель. А отчим ее не трогал.

И так было вплоть до той кошмарной ночи. Пайка тщетно прождала отчима к ужину — у одного из соседей ей удалось выпросить пару сладких картофелин, — а потом, не дождавшись, легла в постель и стала читать при свете свечи. Когда отчим вернулся домой, громко стуча башмаками, она подумала, что он, как обычно, побредет к себе в комнату, но тут почувствовала его тяжелое дыхание.

— Пойдем! — едва ворочая языком, произнес он, выхватил книгу у нее из рук, швырнул в угол и вытащил девочку за руку из постели.

Пайка дрожала от страха, но пошла за ним в спальню. Не успела она сообразить, что к чему, как он толкнул ее и она упала на его постель, больно ударившись. Испуганно поднялась, но он уже преградил ей дорогу и крепко схватил за плечи.

— Ты останешься здесь. Ложись обратно! — накинулся он на нее.

Пайке стало дурно от его запаха. Чего хочет от нее этот пьяный человек? Каждой клеточкой своего тела она чувствовала, что оказалась в опасности.

— Пожалуйста, отпусти меня! — стала умолять девочка. — Я хочу вернуться к себе в постель!

Ответом ей была звонкая пощечина. Голова гудела от сильного удара, Пайка задрожала всем телом.

— Это твоя постель. Теперь ты — моя женщина, — заплетающимся языком пробормотал он, снова швырнул ее на подушки и грубо рванул ночную сорочку.

Пайка замерла от страха, но стоило ему запустить руку под рубашку, как она принялась отбиваться. Она быстро подтянула ноги к груди и изо всех сил ударила его ногами в живот.

Он обмяк и громко захныкал.

Пайка вскочила и побежала к двери. Там она еще раз обернулась, потому что теперь он принялся причитать во все горло:

— Да простит меня Господь! — Выглядел он жалко, но у Пайки была лишь одна цель: как можно скорее убраться в безопасное место.

Она выбежала из комнаты. Быстро окинула взглядом гостиную. «Где он не найдет меня?» — гулко стучало у нее в голове. Отчаянно посмотрела на шкаф, в котором мать хранила белье. Одним прыжком она вскочила внутрь, забилась в угол в надежде стать незаметной. Она прислушивалась, замирая от страха, сердце билось в груди как сумасшедшее. В какой-то момент послышались приближающиеся к ней шаги, но в конце концов они стихли. Хлопнула дверь.

Пайка перевела дух. Ее отчим ушел из дома. Однако она все равно не осмеливалась вылезти из укрытия. Она сидела в шкафу и не заметила, как уснула от усталости и переживаний. И приснился ей сон, который мучил девочку уже не раз. В ночной тиши она звала мать, а та не слышала ее.

Проснулась Пайка от бормотания.

— Мы должны сказать ребенку об этом как можно осторожнее, — встревоженно шептал отец Томислав.

— Но куда подевалась девочка? — звучным басом поинтересовался отец Дарко.

Пайка толкнула дверь шкафа и вылезла из него. Ей показалось или оба мужчины смотрели на нее с сочувствием?

— О чем вы хотели сказать мне как можно осторожнее?

Отец Томислав откашлялся.

— Дитя мое, собирай вещи! Я отвезу тебя в Окленд!

Пайка пристально поглядела на священника.

— Ты поедешь со мной в Окленд, — произнес он тоном, не терпящим возражений.

— Где мой отчим?

— Он… — Отец Томислав откашлялся, а затем негромко произнес: — Он… Что ж, его нашли в лесу каури.

— Повесился на дереве, — поспешно добавил отец Дарко.

Пайке потребовалось мгновение, чтобы понять, что произошло.

— Мне можно будет наконец-то вернуться к племени моей матери? — негромко поинтересовалась она. Горевать об отчиме, который так сильно напугал ее ночью, она не могла.

— Нет! — строго ответил отец Томислав, а затем добавил, уже мягче: — Я отвезу тебя в сиротский приют. Там тебе будет хорошо.

Роторуа, 31 декабря 1899

Аннабель кокетливо вертелась перед зеркалом в своем новом синем платье с белым стоячим воротничком. Она не стала надевать корсет и теперь довольным взглядом окидывала свою талию. На протяжении последних недель было столько работы, что она сильно похудела, причем в особенно ненавистных местах.

Гордон восхищенно присвистнул.

— Ты выглядишь совершенно очаровательно! — произнес он, целуя ее в шею. Рассматривая его в зеркале, Аннабель вынуждена была признать, что он тоже выглядит прекрасно в своем черном костюме, который Гордон заказал для себя в Окленде.

— Ты еще составишь конкуренцию красавцу Алану, — довольно рассмеялась Аннабель.

— Как хорошо, что ты снова смеешься! — произнес Гордон и в шутку добавил: — Но насчет того, чтобы составить конкуренцию свояку, я — пас. Я только что видел его, и мне далеко до жилета из кружев на сине-зеленом атласном фоне.

— Скажи уже, что он вырядился, словно павлин!

— Ну, я бы сказал, что он подстраивается под свою супругу. Твоя сестра тоже не поскупилась на украшения для своей особы: на ней лиловое платье с ярким узором и просто гигантская шляпа.

— Думаешь, мне тоже стоит надеть шляпу? — неуверенно поинтересовалась Аннабель.

Гордон энергично покачал головой.

— Нет, в этом случае слишком плохо видны твои светло-русые локоны. Они так же восхитительны, как и при первой нашей встрече. — Он рассмеялся, и Аннабель тоже не сдержала улыбки. Его звучный смех был слишком заразителен.

Всякий раз, вспоминая о том, как тяжелый шиньон соскользнул у нее с головы, они просто тряслись от смеха.

— Идемте же, милостивая госпожа! — Гордон предложил ей руку, и они величаво прошлись по спальне. Он весело добавил: — Да, я все хотел тебе сказать, что ты, кажется, забыла пригласить Патрика и мне пришлось взять это на себя. Он будет музицировать для нас.

Аннабель резко вырвала у мужа руку и возмущенно уставилась на него.

Что ты сделал? Ты пригласил Патрика О’Доннела? — Голос ее стал пронзительно-резким.

Теперь настал его черед удивляться.

— Да. А что, не надо было? Ты ведь сама этого хотела, верно?

— Я передумала, — мрачно ответила она.

— Почему? Что он тебе сделал?

Аннабель вздохнула. Нет смысла скрывать что-либо от Гордона. Нужно объяснить ему, почему она намеренно «забыла» пригласить учителя.

— Это не из-за меня. Просто они с Абигайль когда-то любили друг друга.

Гордон удивленно уставился на нее.

— Ну и что? Может быть, они обрадуются, встретившись после стольких лет.

— Но я не хочу, чтобы они встретились в нашем доме, и не хочу, чтобы эта встреча имела продолжение, — упрямо заявила Аннабель.

Гордон закряхтел, упал на кровать и скептически посмотрел на жену.

— Аннабель, не глупи! Они взрослые люди и рано или поздно встретятся. Я очень удивлен, что они до сих пор нигде не столкнулись.

— Мне удавалось не допускать этого!

— Но, Аннабель, если хочешь знать мое мнение, тебя это не касается.

— А я не хочу. Мы все надеемся, что Патрик женится на Гвендолин и будет с ней счастлив. Не время ему сейчас видеться со своей бывшей любовью.

— Сердце мое, ты заходишь слишком далеко. Я прекрасно знаю, что ты любишь играть в судьбу, но ты ничего не сможешь сделать, если эти двое все еще любят друг друга. Могу тебе лишь посоветовать: не лезь в это дело! Они уже давно не дети!

— Ах, да что ты в этом понимаешь! — воскликнула Аннабель. — Абигайль всегда вела себя по-детски. И ей так хочется великой любви, что, возможно, она не будет обращать достаточно внимания на Гвен.

— Ну и что? Может быть, это взаимно. Что плохого, если они все же будут счастливы? Разве она мало лет потратила впустую в роли любовницы… — Гордон умолк.

— Откуда ты знаешь?

Гордон вздохнул.

— Ты же помнишь, как я прогнал этого шантажиста. И Абигайль непременно захотела рассказать мне, чем он ее шантажировал. Я, конечно, затыкал уши, но, к сожалению, все равно услышал про женатого парня. Так что не лезь ты в это дело!

— Гордон, прошу, поверь мне, я хочу как лучше! И не желаю, чтобы снова случилось несчастье!

Еще секунду назад муж смотрел на нее строго, но теперь взгляд его смягчился.

— Аннабель, я знаю, что ты хочешь как лучше. И я верю, что тебе хочется помочь, но думаю, что нам всем следует предоставить Абигайль и Патрика О’Доннела судьбе. Мне он, кстати, очень понравился бы в роли свояка.

— Прекрати, Гордон! Лично я не могу представить Абигайль в роли заботливой матери, а ведь маленькая дочь Патрика с того трагического дня не произнесла ни слова! — раздраженно заявила Аннабель.

Гордон понял, что ничего не сможет сделать с ее упрямством. Поэтому он просто встал и снова протянул ей руку.

— Ну что, вы идете, милостивая госпожа?

— Ты невыносим! — проворчала Аннабель и взяла его под руку.

На веранде и в гостиной все было пышно украшено. Празднично накрыли большой стол, и Руиа с довольным видом оглядывала свое творение. Ей едва удалось убедить Аннабель предоставить ей приготовление ужина. И только после того, как маори пригрозила, что будет праздновать со своей родней в Охинемуту, если Аннабель немедленно не уберется из кухни, та оставила поле боя за своей кухаркой.

Единственное, что тревожило маори, так это то, что она вот уже несколько часов не видела Пайку. И это несмотря на то, что девушка обещала помочь ей и вообще была очень ответственной и исполнительной. Куда же она подевалась?

— Вы не видели Пайку? — вдруг спросил ее Дункан. В его голосе звучала неподдельная тревога.

— К сожалению, нет! Она уже давно должна была помогать мне на кухне, — ответила Руиа, тревога которой все возрастала.

— Она поссорилась с моей матерью и сестрой, — мрачно произнес молодой человек.

«Кажется, парень очень расстроен», — с сожалением отметила Руиа. Она с удовольствием помогла бы ему, но понятия не имела, куда подевалась Пайка. Хотя… Что там говорила девушка недавно? «Если я не знаю, что делать, или тоскую по родной деревне, я всегда хожу к Похуту». «Может быть, она у гейзера», — подумала кухарка. И только она собралась посоветовать молодому человеку, как к ним подошла его мать. Руиа не очень любила Оливию и предпочла промолчать в ее присутствии.

— Уже есть что-нибудь приличное из выпивки? — поинтересовалась Оливия.

— Перед ужином будет шампанское, — уклончиво ответила Руиа.

— Так чего же вы ждете? Принесите мне бокал! — велела Оливия и с осуждающим видом обернулась к сыну: — Хорошо, что я нашла тебя до ужина. Может быть, ты расскажешь мне, что все это значит? Ты позоришь меня и сестру перед бесстыжей служанкой! Она же лгала, каждое ее слово было ложью. Моя мать никогда не потерпела бы рядом присутствие маори!

— Лучше спроси у бабушки, дорогая мама! Пайка ухаживает за ней! И, кроме того, хочу попросить тебя не говорить об этой девушке таким тоном! — Голос Дункана звучал довольно резко.

— Твоя бабушка спит. Но маори в роли медсестры? Это же неслыханно!

— Мама, а что ты вообще имеешь против маори? Ты говоришь с таким презрением, поскольку так поступает отец, или ты думаешь, что мы — ты и я — чем-то лучше только потому, что в наших жилах не течет кровь маори?

Оливия внезапно покраснела. Она залпом выпила бокал шампанского, который молча протянула ей Руиа.

— Еще один! — велела Оливия.

— Мама, я задал тебе вопрос. Представь себе, что я влюблюсь в маори. И тогда твои внуки будут наполовину маори. Ты что, будешь меньше любить их от этого?

Оливия резко втянула в себя воздух.

— Замолчи! — прошипела она. — И не смей говорить, что полюбишь маори!

— Слишком поздно! Я уже влюбился в девушку, нравится тебе это или нет! — заявил в ответ Дункан.

В это мгновение к ним подошел Алан, ведя под руку Хелен.

— Что, мой милый сын, ты извиняешься за недостойное поведение по отношению к матери и сестре? — настороженно поинтересовался он.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Оливия. На лице ее все еще читался ужас, вызванный тем, что она услышала от Дункана.

— Я рассказала отцу. — Хелен усмехнулась.

Дункан смерил сестру презрительным взглядом. При этом он скорее испытывал к ней жалость, нежели гнев. Хелен не упускала ни единой возможности очернить его перед отцом, потому что он был любимчиком Алана и она ревновала к нему.

Алан доверительно накрыл руку сына ладонью.

— Скорее всего, это ужасное недоразумение, что ты вступился за маори, не так ли, сын мой?

Хелен тут же перестала улыбаться.

«Судя по всему, она надеялась, что отец поставит меня на место, — подумал Дункан. — Но вряд ли дождется этого». Он решил подойти к делу осторожнее, не настраивая против себя отца. Молодой человек откашлялся.

— Отец, мы не имеем права вести себя, как неотесанные золотоискатели. Какое впечатление сложится о нас, если мама и Хелен будут шипеть на прислугу?

— Ты совершенно прав, мальчик мой, в этом нет необходимости, — подтвердил Алан, бросая осуждающий взгляд на обеих женщин.

Но Оливия, казалось, не заметила его. Она погрузилась в размышления. При этом лицо у нее было такое, словно она увидела призрака. В голове стучали слова Дункана: «Тогда твои внуки будут наполовину маори!»

Однако Хелен не отступала.

— Отец, он влюблен в ту девушку. Поэтому он нас так грубо одернул.

Вместо того чтобы отнестись к словам дочери со всей серьезностью, Алан Гамильтон расхохотался.

— Хелен, ты шутишь. Твой брат не влюбится в маори, ведь в Окленде за него готовы выйти замуж дочери из лучших семейств. К тому же он знает, что мы с матерью никогда не потерпим темнокожую невестку. Не так ли, мой мальчик? — произнося эти слова, он покровительственно похлопал сына по плечу.

Однако Дункан уже не слушал его. Руиа подала ему незаметный знак. Очевидно, она хотела сказать ему что-то, но только наедине.

Оливия, побелевшая как стена и выпившая залпом уже второй бокал шампанского, пробормотала:

— Я посмотрю, как там мама!

Марианна как раз проснулась, когда Оливия ворвалась в комнату, даже не поздоровавшись.

— Дитя мое, ты плохо выглядишь! — вырвалось у пожилой женщины, когда она увидела дочь.

Оливия со стоном рухнула на стул.

— Ты права, мама, у меня тяжесть на душе. Я хочу, чтобы ты немедленно уволила эту молодую служанку.

— Какую служанку?

— Ну, эту маори, которая утверждает, что ухаживает за тобой.

Марианна нахмурилась.

— Она не просто утверждает. Это правда. Она моя жемчужина, и я ни за какие деньги не расстанусь с ней.

— Но, мама, неужели ты совсем из ума выжила? Маори, которая ухаживает за тобой? Это неслыханно!

— Дитя мое, но что же мне делать? Пайка добра ко мне. Она красивая девушка с поразительно светлой кожей и, что гораздо важнее, с добрым сердцем. Я сразу поняла, что она особенная. Как бы странно это ни прозвучало, но мне сразу показалось, что мы давно знакомы. Мне нравится, как она поет. К тому же она рассказывает мне разные истории. У нее восхитительный голос. Он напоминает мне голос Абигайль… — Марианна не договорила и быстро добавила: — Кроме того, она лишь наполовину маори. Ее отцом был белый.

— Мама, прошу, выстави ее!

— Нет! Я не сделаю этого! — упрямо заявила Марианна.

— А если я скажу тебе, что мой сын влюбился в эту девушку и что случится несчастье, если об этом узнает его отец? — Голос Оливии дрожал от волнения.

— Да успокойся же! Я серьезно поговорю и с Дунканом, и с девушкой. Объясню им, что так не пойдет. Уже хотя бы из-за детей, которые могут родиться от подобной связи. Дети-метисы не будут благословенны. Даже подумать страшно, чтобы внуки Алана Гамильтона могли быть темнокожими.

Оливия с ужасом глядела на мать.

— Темнокожими? Неужели такое возможно, чтобы у детей проявилась кровь маори, если метис сочетается с белым? Я… я хочу сказать, что у него ведь все равно три белых предка? — пролепетала Оливия.

— Думаю, да, потому что темный цвет зачастую все же берет верх. Ты только посмотри на наши волосы! И только у Абигайль светло-русый цвет волос, как у отца, возобладал, — спокойно заявила Марианна, а потом добавила, уже мягче: — Но ты не переживай, молодые люди будут вести себя разумно. Но в одном ты можешь быть уверена: если бы в Пайке не текла кровь маори, я была бы рада принять ее в нашу семью… — Она умолкла на полуслове и встревоженно посмотрела на дочь. — Деточка, деточка, ты действительно плохо выглядишь.

— Меня опять замучили головные боли. Я скоро еще раз зайду к тебе, — пробормотала Оливия, поднялась со стула и, пошатываясь, вышла из комнаты.

Оказавшись в коридоре, она прислонилась к стене. Колени дрожали. В голове молотом стучали слова матери: «Думаю, да, потому что темный цвет зачастую все же берет верх».

Сердце гулко стучало. Это все меняет! Нужно встать на сторону Дункана, если она не хочет, чтобы раскрылась ложь всей ее жизни, иначе случится беда. Почему в течение многих лет она не думала об этом? Если у Дункана будут дети от белой женщины, его ребенок может раскрыть ее тайну… Ее сын должен жениться на маори, хочет она того или нет. Это вполне объяснит появление темнокожего ребенка! Как она могла забыть об этой опасности, дамокловым мечом висевшей над ней с самого рождения Дункана? Женщина была исполнена твердой решимости толкнуть своего сына в объятия маленькой маори. В конце концов, эта девушка действительно очень красива!

На праздник Абигайль надела свое старое розовое платье, потому что оно снова стало ей не тесно. Вообще-то, она больше не собиралась никогда надевать его, но в нем она чувствовала себя уютно. Казалось, вместе с ним возвращается тот самый день, когда она еще верила в настоящую любовь. Бросив взгляд на старинные напольные часы, стоявшие у нее в комнате, она поняла, что, если не хочет опоздать к ужину, придется поторопиться.

Войдя в прихожую, она замерла. Перед ней стоял не кто иной, как Патрик О’Доннел. «Он совершенно не изменился!» — подумала она. Хотела поздороваться, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Судя по всему, с ним происходило то же самое: он словно окаменел.

Они смотрели друг на друга и молчали. Абигайль бросало то в жар, то в холод. Чувства были настолько сильными, что у нее закружилась голова.

И только резкий женский голос вернул ее к действительности:

— Должно быть, ты Абигайль! Ты меня помнишь? Мы вместе ходили в школу.

Абигайль вздрогнула и только теперь заметила стоявшую рядом с Патриком женщину. Высокая, худощавая, с темными волосами и узкими губами, она улыбалась ей, но зеленые кошачьи глаза сверкали почти угрожающе. Абигайль сразу же ощутила исходившую от этой женщины опасность. Ей смутно вспомнилось, что она не любила Гвендолин еще в школьные годы.

Та по-хозяйски положила руку на плечо Патрика и настороженно поинтересовалась:

— Ты что, дара речи лишился?

— Нет, милая Гвен, просто немного удивлен, что так внезапно оказался лицом к лицу с мисс Абигайль. Одиннадцать лет — долгий срок, — сдержанно произнес он и вежливо протянул Абигайль руку. — В городке говорили, что ты вернулась в долину гейзеров. Рад тебя видеть.

— Я тоже рада, — спокойно ответила Абигайль, пожимая мужчине руку и глядя ему прямо в глаза. Ей буквально пришлось заставить себя снова выпустить его руку и обернуться к его спутнице.

— Добрый день, Гвендолин, — произнесла она, протягивая руку и ей. Рукопожатие у той оказалось крепким. Слишком крепким, по мнению Абигайль.

— Так давайте же веселиться, — прощебетала Гвендолин, уводя Патрика за собой.

Абигайль несколько раз глубоко вздохнула. Она всегда знала, что любовь к нему так и не угасла окончательно, но что при виде своего бывшего возлюбленного у нее задрожат колени, а сердце пустится в пляс, она и не предполагала. И если чутье не обманывало ее, он, похоже, чувствовал то же самое. И что теперь делать? В таком состоянии она не может участвовать в празднике и делать вид, будто ничего не произошло. С другой стороны, не пойти она тоже не может, ведь Аннабель и Гордон так старались все подготовить.

Абигайль решила немного остыть у озера, а затем приступить к исполнению своих обязанностей. Она обещала Гордону, что споет пару песен.

Вид озера и в самом деле подействовал на Абигайль успокаивающе. Какая она актриса, в конце-то концов, если не может скрыть свои чувства?

— Аби! — донесся до нее голос. Его голос.

И прежде чем Абигайль успела собраться с мыслями, Патрик обнял ее и поцеловал.

— Патрик! — прошептала она, когда через целую вечность они наконец отстранились друг от друга. — Я никогда больше не оставлю тебя!

Ей показалось или его взгляд омрачился?

— Сегодня я попросил Гвендолин стать моей женой, — бесцветным голосом произнес он.

Абигайль недоуменно поглядела на него, а затем молча повернулась и побежала обратно к дому. «Этого не может быть!» — стучало у нее в голове.

Прежде чем войти в гостиную, Абигайль вытерла слезы и поправила прическу. На пороге она едва не столкнулась с Гвендолин, которая бросила на нее злобный взгляд и сердито прошипела:

— Руки прочь от моего жениха! Я не такая, как моя сестра! Я буду бороться за него. Ты не сможешь отнять его у меня.

Абигайль молча прошла мимо Гвендолин, угрожающе возвышавшейся над ней. «Не беспокойся, — подумала она, — скорее ад замерзнет, чем я еще раз свяжусь с женатым мужчиной».

— Что ты там уже успела не поделить с Гвен? — прошептала Аннабель, когда Абигайль села рядом с ней за столом.

— Госпожа пожелала, чтобы я убрала руки прочь от ее жениха.

— Боже мой! Неужели ты была на улице с Патриком? И вы ведь не…

— Нет, мы поцеловались.

— О нет! — вырвалось у Аннабель.

— Не переживай, я больше не буду, — тихо произнесла Абигайль, наблюдая краем глаза за входящим в гостиную Патриком, которого Гвендолин тут же взяла под руку, не преминув при этом бросить в ее сторону победоносный взгляд.

— И что ты нашла в этой женщине? — вырвалось у Абигайль.

— Просто я думаю о ребенке. Девочке срочно нужна мать. А у Гвен хоть и нет своих детей, но она женщина с безупречной репутацией.

— В отличие от меня, ты хочешь сказать? — прошипела Абигайль.

— Нет, я ничего такого не имела в виду, — поспешила заверить ее сестра, но тут со своего места поднялся Гордон и прервал спор сестер небольшой речью. Он не любил много говорить, однако его неуклюжие благодарности жене тронули гостей. Даже Абигайль украдкой смахнула слезу, когда Гордон назвал Аннабель «величайшим счастьем, которое подарила ему судьба».

Пожалуй, никто не догадывался о том, что у Абигайль была еще и другая причина для слез. Глядя на Патрика, сидевшего напротив с другой женщиной, она чувствовала, как ее сердце разрывается от тоски. Он изо всех сил старался не смотреть на Абигайль, а Гвендолин, в свою очередь, не сводила глаз с жениха, и в ее взгляде читалось неприкрытое обожание.

Стараясь отвлечься от грустных мыслей, Абигайль попыталась завести за ужином разговор с другой своей сестрой, Оливией, сидевшей слева от нее, но та, казалось, мыслями находилась где-то далеко и, кроме того, была уже слегка пьяна.

А с Аннабель Абигайль разговаривать сегодня не хотелось. Гвендолин — «женщина с безупречной репутацией»! Как Аннабель могла повести себя настолько бестактно?

Абигайль еще раз осторожно окинула взглядом собравшихся за столом. В этот миг Патрик украдкой посмотрел на нее. В его взгляде застыла такая тоска, что даже если бы не было этого поцелуя, то сейчас она уже точно была уверена, что он по-прежнему любит ее. Но это осознание тут же разрушила Гвендолин.

Резким голосом она рявкнула через весь стол:

— Мисс Абигайль, неужели вам недостаточно того, что вы в ответе за смерть моей сестры? Хотите натворить еще больше бед, сначала вскружив голову мужчине, а затем скрывшись под покровом ночи?

Абигайль судорожно сглотнула. Теперь все взгляды были устремлены на нее. Она старалась найти слова, чтобы достойно ответить сопернице, но в голову не приходило решительно ничего. Пустота.

Никто даже не пытался вступиться за нее. Красный, словно вареный рак, Патрик смотрел куда-то мимо нее, а Аннабель что-то упорно искала в своей тарелке.

Но тут внезапно встала Оливия и заплетающимся языком произнесла:

— Гвендолин Фуллер, или как там тебя сейчас зовут, ты всегда была злой на язык. При чем тут моя сестра к тому, что ты непременно хочешь выйти замуж за мужчину, который тебя не любит? Оставь ее в покое! Иначе будешь иметь дело со мной. А это пока что всем выходило боком. Слышишь?

В этот момент все гости неотрывно смотрели на Оливию, которая, высказавшись, со стоном рухнула обратно на свой стул, схватила полупустой бокал вина и осушила его одним глотком.

— Я не стану терпеть этого. Пойдем, Патрик, мы уходим из этого дома. — Гвендолин встала.

— Пожалуйста, Гвен, моя сестра ничего такого не имела в виду, — попыталась выступить в роли третейского судьи Аннабель, но Оливия только хихикнула:

— Еще как имела!

Тут вскочила Абигайль.

— Спасибо тебе, Оливия, ты была единственной, кто вступился за меня за этим столом. Правда в том, что я никогда не переставала любить Патрика О’Доннела. И если он все еще любит меня, на что я надеюсь, то ни одна сила в мире не может помешать нам быть счастливыми. Пока еще он свободный человек. — И она улыбнулась, надеясь, что он ответит на ее улыбку.

Но тот вдруг стал белее мела и, казалось, был скорее неприятно поражен, нежели тронут. Смутившись, Патрик несколько раз откашлялся, а затем нерешительно произнес:

— Нет, Аби, один раз ты уже сделала меня несчастным. Гвен права. Что, если ты снова бросишь меня? Я больше не верю тебе. Я принял решение. Я женюсь на Гвен. У нас все было хорошо, пока не объявилась ты. Пожалуйста, просто оставь нас в покое!

С этими словами он поднялся, его била дрожь. Внезапно ей показалось, что он очень старый и сломленный человек.

— Пойдем, Гвен, мы уходим.

— Но ты не можешь так поступить! Ты ведь собирался играть для нас, — вмешался Гордон, наблюдавший эту сцену с немым ужасом.

— Мне очень жаль, Гордон. Но с учетом происходящего я не могу праздновать вместе с вами.

— Гвен, пожалуйста, останьтесь! — умоляла Аннабель.

Абигайль в недоумении переводила взгляды с одного на другого, а затем бросилась к фисгармонии и заиграла веселую ирландскую мелодию. Она не могла и не хотела наблюдать, как навеки уходит любовь всей ее жизни. Она играла, прогоняя боль, едва не разрывавшую ей сердце. «Он трус! — стучало у нее в голове. — Жалкий трус!» И наконец, громко запела «Red Is The Rose». Она пела ее грубо и громко, словно застольную ирландскую песню.

— Ты что, совсем спятила? — шипел Алан Гамильтон, обращаясь к жене, когда ему наконец удалось вывести ее, шатавшуюся от опьянения, из гостиной.

Они стояли в темном углу веранды, и Оливия хихикала, как маленькая девочка, сыгравшая веселую шутку. Она умолкла лишь тогда, когда почувствовала на щеке тяжелую пощечину.

— Что подумают остальные? — вопрошал Алан.

— Ай! Ты меня ударил! — удивленно заявила она и вдруг полностью протрезвела.

— Я буду бить тебя, пока ты не объяснишь мне, зачем напиваешься и позоришь всех нас.

— Ах, бедняжка, ты переживаешь по поводу нашей репутации? Но что скажет твоя семья, если я сообщу им, что почтенный Алан Гамильтон содержит дешевую шлюху?

— Заткнись! — резко приказал он и сердито добавил: — И не забудь тогда рассказать всем, что после рождения сына прекрасная Оливия стала холодна как рыба. И что замуж она за меня выходила только по одной причине: ради денег!

Оливия презрительно фыркнула:

— Ради денег, милый мой, я никогда не продалась бы такому самовлюбленному павлину, как ты. Истинную причину тебе не узнать никогда.

— Это еще что такое? — угрожающим тоном поинтересовался он.

— Ничего! — ответила ему жена и покраснела. Она хотела быстро пройти мимо него и вернуться в дом, но он удержал ее.

— Я задал тебе вопрос: что это значит?

— Можешь ударить меня! Но все равно это бессмысленно. Я просто так сказала. Как обычно и бывает с пьяными.

— Да, хотелось бы верить, что ты говоришь глупости. Но раз уж ты разболталась, быть может, объяснишь, почему наш сын не явился к ужину?

Оливия пожала плечами.

— Наверное, он с девушкой.

Алан пристально поглядел на жену.

— Какой девушкой?

— Ну, с маори, которая ухаживает за мамой, — с подчеркнутым равнодушием произнесла она.

— Как ты смеешь говорить столь абсурдные вещи? Этот слух пустила наша дочь, чтобы утвердиться в собственной важности. Дункан — мой сын, и он знает, что важно для семьи. И он знает, как я отношусь к бракам между белыми и маори. Нет, милая моя, таким образом тебе меня не спровоцировать. Мальчик весь в меня. А если бы это действительно было так, ты бы уже вовсю кричала, возмущаясь происходящим. Я же знаю, что ты никогда не потерпела бы подобной связи. Ты первая помешала бы браку между нашим сыном и маори и приложила бы к этому максимум усилий! Я слишком хорошо знаю твое отношение к метисам.

— А я изменила свое мнение, — спокойно заявила Оливия, оставила мужа и бросилась в сад.

Там она опустилась на скамью, на которой ее поцеловал юноша, ставший ее первой любовью и пробудивший в ней такое желание, которое не удавалось разжечь Алану за все годы супружеской жизни.

Роторуа, конец ноября 1879

Оливия нервно бегала взад-вперед по своей комнате. Уже не первый день ее терзала тревога. О своем теле она знала немного, но ей было известно, что если женщина беременна, то ежемесячные кровотечения прекращаются. К настоящему моменту она ждала уже целую неделю, и в душе нарастала тревога. Может быть, это случилось в тот последний вечер, когда она тайно встречалась с Анару у озера? В ту ночь, когда они в очередной раз соединились в страстных объятиях?

При одной мысли о статном Анару по спине у нее побежали мурашки. Она любила его каждой клеточкой своего тела и в этот миг хотела только одного — быть с ним. Сегодня ночью они должны снова встретиться у озера. Так же, как и тогда…

Спустя полгода после того, как ее мать застала их на садовой скамейке, Анару перехватил Оливию у магазина колониальных товаров и велел прийти ночью к озеру. Та надменно ответила: «Я совершенно не собираюсь с тобой встречаться», — а потом пришла точно в назначенное время. Стоя внизу, на мостках, он молча обнял ее и страстно поцеловал, и девушка поняла, что пропала. Она не колебалась ни минуты, отдаваясь ему прямо на песчаном берегу озера. Они любили друг друга вот уже больше года, и никогда ничего не было. Всякий раз, проводя с ним время, она даже мысли не допускала, что придется жить без него. А мать не оставляла попыток преподнести ей в качестве жениха Алана Гамильтона. Он был милым парнем, очень привлекательным, но Оливия не хотела его. Она не могла представить себе, чтобы отдаться кому-то другому, не Анару. Когда она лежала в его объятиях, для нее существовал только он, и девушка мечтала о том, чтобы уйти с ним далеко-далеко.

Однако стоило ей вернуться домой, как рассудок брал верх над сердцем, недвусмысленно давая понять, что это безумие — разочаровывать свою мать и отказывать Алану Гамильтону. В отличие от Анару, Алан жил в белом замке, как в шутку он называл свой дом, имел надежный доход. Несколько недель назад Алан и его отец останавливались в их отеле, и молодой человек сразу же после катания в карете сделал ей предложение. Она попросила его немного потерпеть.

Влюбленный Алан пообещал ждать.

Оливии хотелось прожить жизнь среди богатых людей. Иметь красивый дом с изысканной мебелью, самые лучшие платья, сшитые по последней моде, и признание в обществе… Будущее вместе с маори представлялось ей жалким, особенно если Анару был далеко. Может быть, они будут жить в хижине, перед которой ей придется готовить еду в земляной печи, вытирая пот со лба. Но стоило ей прижаться к груди своего возлюбленного и вслушаться в звуки его голоса, как она готова была поверить каждому его слову и пойти за ним на край света. Он каждый раз обещал ей, что обязательно что-нибудь придумает. Сделает что-то для своего народа, заработает состояние и будет баловать свою принцессу.

Оливия мечтала оказаться в объятиях возлюбленного, представляла себе прикосновения его рук к своей коже, как вдруг ее затошнило. Девушка испугалась. Это подтвердило ее самые худшие опасения. Она прекрасно помнила, как ужасно чувствовала себя мать, когда Абигайль только готовилась появиться на свет.

Девушку вырвало, и она устало рухнула на кровать под балдахином, пытаясь собраться с мыслями. Ясно было одно: ни в коем случае нельзя растить ребенка вместе с Анару! Тогда ее мечты о жизни в белом замке рухнут навеки. Неужели она действительно хочет рискнуть? Когда в голове прояснилось, Оливия придумала единственное возможное решение, которое позволило бы ей произвести на свет дитя любви.

Она быстро вскочила с кровати и, не теряя ни минуты, написала Алану в Окленд томное письмо. Не став ходить вокруг да около, она подсказала ему идею поскорее пригласить их с матерью в Окленд, поскольку ей нужно ему кое-что сказать. Нельзя было ждать ни дня. Передавая на бумаге лживые заверения в своей любви, Оливия стонала. Она закончила послание словом «Тоскую…».

Опасаясь, что передумает, девушка торопливо запечатала письмо.

Может быть, не ходить сегодня к Анару? Но нет, он такой импульсивный, что запросто может явиться к ней домой. А этого ни в коем случае не должно произойти. Если ее мать узнает, что они любят друг друга, будет беда. Ни один человек на свете не должен узнать о том, что она, Оливия Брэдли, отдалась маори.

Чтобы не ужинать с семьей, Оливия сказалась больной. Когда в доме стало темно и тихо, она осторожно вышла в ночную прохладу.

Сердце гулко стучало в груди. «Какой он гордый и статный!» — подумала девушка, подходя к молодому маори. Теперь сердце готово было разорваться на части. И с каждым шагом таяла ее решимость сказать ему в лицо, что они больше никогда не увидятся.

«Куа ароха ау киа кое. Я люблю тебя!» — сладким голосом приветствовал ее Анару.

Оливии стало больно. Лучшего признания в любви и ждать нечего! Она подумала, что, возможно, стоит повернуться и броситься бежать прочь, но отказалась от этой мысли. Только не размякать! Иначе что же будет? Оливия подошла к нему, чувствуя дрожь в коленях.

Стоило ему обнять ее, как она почувствовала, что поддается его очарованию и уже готова позабыть обо всем на свете. «Нужно быть разумной», — напомнила она себе. Вздрагивая под его нежными прикосновениями, Оливия украдкой смотрела на Анару. Похоже, он ничего не заметил. Юноша что-то говорил ей умоляющим тоном на своем языке, затем прижал ее к себе и поцеловал.

— Пойдем! — прошептал он, когда губы их разомкнулись, и взял ее за руку.

Мысли Оливии понеслись вскачь. Душа и сердце требовали пойти за ним, не задумываясь о будущем, и с наслаждением поддаться его чарам. «Нельзя, иначе я пропала», — прошептал ей внутренний голос, но оторваться от него было ужасно сложно, и у нее ничего не вышло.

А они тем временем уже были в своем укромном месте.

— Я женюсь на тебе, Оливия Брэдли, хочет того твоя высокомерная мать или нет! — прошептал он, падая в высокую траву и увлекая ее за собой.

Оливия села, спина у нее была неестественно прямой. Девушка глубоко вздохнула. Его слова отрезвили ее. Нет, он не женится на ней! А ребенок, растущий у нее под сердцем, никогда не будет жить в хижине, он будет принадлежать семье Гамильтонов. Она не хотела бежать из Роторуа с позором, не желала усложнять жизнь своему ребенку. Нельзя сейчас думать о себе: единственное, что имело значение, это еще не рожденный ребенок.

— Анару, — негромко произнесла она. — Я никогда не выйду за тебя замуж. Наши миры слишком разные.

— Оливия, ты пакеха, а я маори, но ведь мы любим друг друга, — нежно прошептал он.

— Анару, я выйду замуж за пакеха! — с трудом выдавила она из себя. Ей стало дурно.

Теперь сел и молодой маори.

— Что это значит? — бесцветным голосом поинтересовался он, не сводя с нее мрачного взгляда.

— Скоро я выйду замуж за мужчину из Окленда, — повторила она, пытаясь придать уверенность своему голосу.

— Ты любишь его?

Оливия задрожала всем телом, но солгала:

— Да, я люблю его!

— Значит, я был для тебя лишь приключением? — В голосе Анару смешались гнев и печаль.

Печаль была настолько сильной, что Оливия едва не передумала. Она совершенно не хотела обидеть мужчину, которого любила. Но девушка тут же взяла себя в руки, к ней пришло тяжелое осознание: если она сильно ранит гордость Анару, он навсегда оставит ее в покое.

— Просто мне хотелось хоть раз в жизни любить маори. Что в этом такого? — небрежно заявила она, хотя сердце едва не разрывалось на части.

Но что делать? Признаться этому гордому мужчине, что она ждет от него ребенка? Он никогда не откажется от своего отцовства. Единственная возможность прогнать его — это задеть его гордость. Оливия стала противна самой себе. Но выбора у нее не было.

— Анару, ты надоел мне. Неужели не понимаешь? Мне хотелось погрузиться в твой мир просто ради развлечения. Но теперь я выхожу замуж за мужчину, который может предложить мне то, чего я достойна. — Оливия судорожно сглотнула, молясь, чтобы достало сил врать дальше.

Глаза гордого мужчины плакали, несмотря на то что ни одна слезинка не скатилась по его щеке, но девушка почувствовала, как ему больно. В следующее мгновение он вскочил.

— Так выходи замуж за своего богатого пакеха! А меня ты никогда больше не увидишь, ты, белое чудовище!

Произнеся эти уничижительные слова, он бросился бежать и ни разу не обернулся.

Оливия вздохнула с облегчением, поскольку ей удалось найти нужные слова, чтобы обратить Анару в бегство. В то же время ей было ужасно грустно, потому что она потеряла его навеки.

Роторуа, 31 декабря 1899 — 1 января 1900

Пайка уже целую вечность сидела на белом камне на безопасном расстоянии от Похуту. Пока что гейзер еще не извергался, но девушке было все равно. Ей хотелось покоя. Покоя от издевательств со стороны белых и от собственного смятения.

Не считая бульканья воды, здесь стояла абсолютная тишина, хотя днем от чужаков не было прохода. Пайка с тоской вдохнула свежий ночной воздух. Прогнать мысли о Дункане, который ужасно сбивал ее с толку, она не смогла. Молодой человек, не колеблясь, бросился на ее защиту и попытался поставить на место мать и сестру. Несмотря на это, Пайка злилась из-за того, что при воспоминании о нем сердце ее начинало биться быстрее.

Она задумчиво смотрела на маленький гейзер, который как раз в этот миг выплюнул фонтан воды. Это был предвестник высокого извержения Похуту. Ветер дул как раз в сторону Пайки, и девушка в мгновение ока оказалась мокрой с головы до ног. Радостно вскрикнув, она вскочила, обнаружив, что от теплого душа в ней проснулась жизнь.

Стоило маленькому гейзеру успокоиться, как его старший брат выстрелил в небо огромным фонтаном. Теплый туман снова полетел в сторону Пайки, окутав ее влажной пеленой мелких брызг.

— Ты только посмотри, вокруг тебя радуга! — вдруг раздался мужской голос, и Дункан одним прыжком оказался рядом с ней.

Пайка заметила, что он обратился к ней на «ты».

— Дункан, что ты здесь делаешь? — удивленно поинтересовалась она.

— Я искал тебя и нашел. — Он лукаво улыбнулся.

— Чтобы потанцевать?

— Хорошая идея! — Юноша рассмеялся и вдруг без всякого предупреждения закружил ее на месте. — Смотри-ка, твое платье все в белых пятнах из-за воды гейзера.

Пайка наклонилась, подняла подол и окинула его критическим взглядом.

А Дункан, стоявший вплотную к ней, зачарованно смотрел на ее красивую шею, на которой обнаружил крохотное пятнышко.

— Какое чудное родимое пятнышко в форме сердечка, — пробормотал он скорее себе под нос, но, услышав его, Пайка резко обернулась.

— Если ты будешь так пристально разглядывать меня, я заставлю тебя ждать, пока ты тоже станешь мокрым с головы до ног. Кстати, тебе показалось. У меня нет родимого пятна.

Дункан рассмеялся и показал на ее шею.

— Но я же не слепой. А у тебя сзади глаз нет. Поэтому ты про нее не знаешь!

— Но ведь мама сказала бы мне, правда?

Дункан пожал плечами.

— Понятия не имею. В любом случае оно миленькое. — И с этими словами Дункан уселся на один из камней.

— Пойдем! — попросила Пайка. Судя по всему, ей было неприятно, что он излишне внимательно рассматривал ее.

— Нет! — возразил Дункан и улыбнулся. — Теперь я буду сидеть, пока он снова не выстрелит. А потом ты сможешь посмотреть на меня. И если у меня есть родинка, скажешь мне об этом!

— А если гейзер не смилостивится над нами, пока не стемнеет…

— Значит, переночуем здесь и отпразднуем Новый год у Похуту, — ответил он, продолжая посмеиваться.

— Да ты сумасшедший! — Пайка захихикала и села рядом с ним.

— Мне очень жаль, что мои мать и сестра так повели себя по отношению к тебе, — помолчав какое-то время, серьезно заявил он.

Пайка вздохнула.

— Ничего страшного. Я ведь маори, я привыкла, что меня дразнят.

Дункан удивленно поглядел на нее.

— Почему это? Кто еще плохо обошелся с тобой? Это же не здесь, не в Роторуа, правда?

Пайка покачала головой и нерешительно начала рассказывать о времени, прожитом в Даргавиле. Она умолчала только об ужасном происшествии с отцом и сама удивилась, что доверилась этому незнакомцу.

А Дункан слушал ее как завороженный. Ее рассказ взволновал его, а голос девушки, казалось, проникал в самое сердце. Слушая Пайку, он поглядывал на нее со стороны. «Какой у нее красивый профиль!» — думал он, желая обнять и утешить, но опасаясь напугать своим поступком.

Вдруг она прервала свой рассказ и обернулась к нему. Молодой человек почувствовал, что его застали врасплох, слишком уж пристально он смотрел на нее.

— То, что я рассказываю, тебе наверняка совершенно чуждо? — спросила она, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Ты ведь не знаешь забот. Или твоя мать когда-нибудь задумывалась о том, как вас накормить?

Дункан смутился.

— Нет, конечно нет. Ей даже готовить самой не приходится, потому что у нее для всякого случая есть слуги. Конечно, еще в детстве она выполняла все мои желания, но мне всегда давали понять, что я должен пойти по стопам отца. И если быть честным до конца, я ненавижу торговлю смолой каури. Вот только у меня нет выбора. Мой отец решает, какую профессию мне выбрать, с какими людьми встречаться и… — Он вдруг умолк.

— …И на ком жениться.

Дункан кивнул.

— Да, а еще где мне жить и о чем думать. А ведь мы такие разные. Я не стремлюсь к наживе. Мне хочется сделать что-то для людей. Я не могу радоваться богатству, созданному на крови других. Видя представителей твоего народа, я испытываю к ним странную тягу. Это у меня еще с детства. Я проводил каникулы здесь, у своей тети. И как-то раз наблюдал в Охинемуту семью, сидевшую за ханги и обедавшую. Представь себе, я присел с ними. Именно в тот день, когда за мной приехали родители. Когда мама увидела, что я сижу там на земле, она очень рассердилась. Я даже подумал, что она изобьет меня до синяков, но она просто расплакалась. «Никогда так больше не делай!» — всхлипывала она. И я пообещал ей.

Пайка слушала, затаив дыхание. Его голос был подобен нежной ласке теплого ветерка, но потом он замолчал и уставился на Похуту, словно ища у гейзера ответы на волнующие его вопросы.

Пайка негромко запела:

— Э па то хау хевини раро, хе хомаи ароха, киа танги ату ау и коней. Хе ароха ки те иви, камомоту ки тавгити ки Паэрау… — И неожиданно оборвала пение, чтобы объяснить ему, что означают эти слова. — Это песня мирных нгати апакура. Они жили рядом с Те-Авамуту и выращивали персики, яблоки и миндаль, чтобы продавать на рынке в Окленде. Несмотря на то что во время войны они вели себя мирно по отношению к белым, после войны в долине Вайкато их прогнали на юг, в Таупо. В переводе эти слова означают примерно следующее: «Меня гладит северный ветер, возвращая воспоминания, и я горюю о своем племени, затерявшемся в тени мира духов».

Дункан вздрогнул и указал на свою грудь.

— Твои слова трогают до глубины души. У тебя такой голос, которым можно очаровывать людей, — взволнованно произнес он и мечтательно поглядел на девушку.

Ему захотелось обнять ее, но в этот момент началось извержение маленького гейзера. Он схватил Пайку за руку и воскликнул:

— Пойдем, встанем в ту сторону, куда ветер понесет брызги Похуту.

Пайка рассмеялась и ответила:

— Нет, нет, меня он уже обрызгал. Теперь твоя очередь! — Но отнимать у него руку не стала.

Повизгивая, как дети, они подошли к горячему источнику. Он уже бурлил и шипел, как будто поторапливал большой гейзер выпустить фонтан.

— Смотри, до самого неба! — с восхищением воскликнула Пайка. И вот уже их окутало влажное облако из мельчайших брызг. И только когда снова воцарилась мертвая тишина, они посмотрели друг на друга. Пайка, хихикая, ткнула пальцем в белые пятна, которые остались на костюме Дункана от воды с высоким содержанием минералов. — Теперь ты такой же забрызганный, как и я.

— Ну погоди, рано еще злорадствовать! — поддразнил ее Дункан и потянулся к девушке, но Пайка поднырнула ему под руку и побежала прочь.

— Поймай! — поманила она его, отбежав достаточно далеко.

Дункан не заставил себя долго упрашивать.

— Я тебя догоню! — весело воскликнул он и побежал. Но Пайка хорошо умела бегать. Уж чему-чему, а этому она в Даргавиле научилась. Она была гораздо проворнее, чем он, и молодой человек догнал ее только потому, что, добежав до отеля, она остановилась и подождала его.

— А теперь я настаиваю на танце, — с наигранной строгостью произнес Дункан.

— Я решила не ходить на праздник, но мы, маори, держим свои обещания. Хорошо, я пойду с тобой, но что скажет твоя семья, если ты будешь танцевать со мной?

— А вот это, милая Пайка, мне совершенно безразлично. Если я позволю отцу и дальше определять свою жизнь, еще чего доброго стану таким же упрямым и несчастным, как он. Иногда мне кажется, что он ожесточился. Для него ничего не значат красота и сила старого дерева каури, если он может забрать его последнюю смолу. А его жена… — Дункан вдруг умолк. Имеет ли он право так говорить об отце, которому хочется видеть своего сына счастливым?

— Твой отец любит ее?

Дункан пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, любил когда-то, но, сколько я себя помню, они избегали друг друга. А мама грустит все больше и больше. То, что видела ты, — это внешнее проявление, но я видел ее и в моменты слабости, когда она уже не может скрывать свою грусть. И становится очень мягкой, почти меланхоличной.

Оба настолько были увлечены разговором, что только у входной двери заметили, что уже пришли. Грубая деревянная вывеска «Отель “Похуту”» покачивалась на ветру.

— Давай зайдем в отель, а потом через холл пройдем в жилой дом, — предложил Дункан.

— Ты имеешь в виду, что таким образом мы не столкнемся с ними? — Пайка весело наблюдала, как покраснели его уши, оттого что она его подловила, и с хитрой улыбкой добавила: — Тогда нам следовало бы пробраться через сад, а потом через веранду и на праздник.

— Чудесная идея! — Дункан улыбнулся, взял ее за руку и воинственно заявил: — Это чтобы моя семья сразу поняла, что мы тут вместе не случайно.

И рука об руку они побежали в сторону веранды, когда кто-то, пошатываясь, вышел им навстречу из темноты сада.

— Мама! — испуганно воскликнул Дункан. — Почему ты не в доме?

— Твой отец хотел отправить меня в постель, но я сбежала. Не хочу проспать смену столетий.

Дункан удивился. В ее голосе звучала некоторая обида.

— У тебя опять болит голова? — спросил он и удивился, что мать до сих пор не высказала ему своего неудовольствия по поводу того, что он держит за руку Пайку.

— Это тоже, но отец считает, что я выпила слишком много. Вам тоже кажется, что я пьяна?

Дункан вздрогнул. Она только что сказала «вы»? Пайка тоже в недоумении смотрела на его мать.

— Нет, нет, ты совсем не пьяна, — не слишком убедительно пролепетал Дункан, потому что у его матери явно заплетался язык, — но ведешь себя действительно странно. Я хочу сказать… — Он осторожно отпустил руку Пайки.

Приблизившись к молодым людям пошатывающейся походкой, Оливия смерила Пайку взглядом и протянула девушке руку в знак приветствия, но Пайка не шевельнулась.

— Ах, вот оно что. Ты требуешь, чтобы я извинилась? Понимаю… Пожалуйста. Итак, я по всей форме и правилам прошу прощения, милая… Ты не повторишь мне свое имя?

Пайка судорожно сглотнула. Она не сомневалась ни капли: мать Дункана была сильно пьяна. Язык у миссис Гамильтон заплетался. Пайке стало дурно. Невольно вспомнился отчим.

И она гордо ответила:

— Я Пайка, но вам необязательно извиняться передо мной. Все уже забыто.

Поведение миссис Гамильтон было ей ужасно неприятно. Величественная леди вдруг показалась ей очень ранимой. Но и такие перемены настроения она помнила еще по поведению отчима.

— Мама, может быть, действительно будет лучше, если я отведу тебя в спальню? Кажется, ты заболела. — В голосе юноши звучала мольба.

— Нет, я не хочу, я должна вам кое-что сказать. Милый Дункан, милая Пайка, вы должны знать… Итак, милые дети, если вы любите друг друга, то я ничего не имею… совершенно ничего не имею против свадьбы. Любовь, любовь…

— Свадьбы?

— Да, разве ты не хочешь, чтобы мисс Пайка стала твоей женой? Я просто подумала, что Пайка должна быть рада, если… — пролепетала Оливия, не обращая внимания на смущенные лица молодых людей.

— Мама, пожалуйста, с чего ты взяла… — растерянно пробормотал Дункан.

— Я пойду посмотрю, как там твоя бабушка, — густо покраснев, перебила его Пайка. Зачем эта женщина вгоняет их в краску? И почему она решила, что Дункан хочет жениться?

Пайка хотела только одного: побыстрее выбраться из этой неловкой ситуации. Она повернулась, чтобы уйти, когда к ним вышел мистер Гамильтон, который, сопя от ярости, преградил ей путь и произнес:

— Что все это значит насчет вас и моего сына?

Пайка попыталась молча проскользнуть мимо него в дом, но он схватил ее за руку.

— Отпусти ее, отец! — в отчаянии воскликнул Дункан, пытаясь высвободить девушку из отцовской хватки, но тот уводил ее все глубже и глубже в сад. Когда их уже не было слышно в доме, Алан Гамильтон остановился, отпустил Пайку и рявкнул:

— Что здесь происходит? Вы — любовница моего сына?

— Замолчи, отец! — закричал в ответ Дункан, обнимая мелко дрожащую Пайку, и уже тише произнес: — Я не трогал Пайку, отец, но я женюсь на ней. С твоего согласия или без него. Я полюбил ее с первого взгляда. И я не позволю тебе запретить мне.

Алан Гамильтон схватился за сердце и с умоляющим видом обернулся к Оливии.

— Да скажи же хоть что-нибудь! — прохрипел он.

— Благослови их! — заплетающимся языком заявила та.

— Я же вам говорила! У Дункана слабость к туземцам! — вмешалась следовавшая на некотором расстоянии от Алана Хелен.

Дункан отвесил ей звонкую пощечину.

Девушка взвизгнула, но никто не обратил на нее внимания.

— Ты ведь не думаешь всерьез, что я соглашусь на такой брак, а потом отдам свою фирму в руки маори? Я не для этого всю жизнь вкалывал. Не для того мой двоюродный дед, капитан Фейн Чарльз Гамильтон, пал в битве против этих дикарей. Не для того я назначил тебя своим преемником!

— Лучше привыкай к этой мысли, милый мой Алан. — Голос Оливии звучал насмешливо.

Алан Гамильтон побледнел.

— Отец! — Хелен попыталась обнять его, утешить, но тот грубо оттолкнул дочь в сторону и подошел вплотную к Дункану.

— Завтра рано утром мы уедем и забудем об этом досадном недоразумении, — резко заявил он. — Ты поедешь с нами и по дороге подумаешь о том, что я сделал ради тебя. И не смей больше никогда разговаривать со мной таким непочтительным тоном! Маори никогда не поселится в «Гамильтон Касл» и не сделает меня посмешищем всего Окленда! Если ты хочешь набраться опыта, мы можем устроить ее на кухню, но, как мне кажется, она слишком тщеславна, чтобы оставаться твоей любовницей.

Он еще раз смерил Пайку презрительным взглядом, а затем с гордо поднятой головой прошел мимо нее в дом и исчез на веранде.

Плачущая Хелен пошла за ним.

Пайка стояла, то открывая, то закрывая рот. На лице ее читался ужас. Это было хуже всего, что ей доводилось терпеть от пакеха. Обиднее насмешек детей в Даргавиле и унизительнее, чем поведение отчима… Она почувствовала прикосновение руки Дункана, который мягко обнял ее. «Я хочу уйти отсюда! Уйти!» — стучало у нее в голове, но она, словно окаменев, не могла сдвинуться с места.

Внезапно пронзительно вскрикнула Оливия и без чувств упала на землю.

Алан тут же подбежал к ней, склонился над женой.

— Это все от выпивки, — с упреком пробормотал он.

Дрожащая Хелен тоже бросилась к матери.

— Пожалуйста, очнись, — лепетала она. — Пожалуйста!

— Скорее приведи кого-нибудь на помощь! — попросил Дункан Пайку.

Девушка сразу же помчалась искать Гордона. Она нашла его за столом.

Гордон и Аннабель выбежали в сад, не забыв, впрочем, сказать Абигайль, чтобы она немедленно привела доктора.

Вокруг началась суета, а Пайка думала только об одном: прочь отсюда! Как можно дальше! Нужно только быстренько попрощаться с Марианной.

В доме доктора горел свет. Абигайль громко постучала в двери. Когда ей никто не открыл, она повторила попытку. Когда наконец дверь со скрипом отворилась, Абигайль растерялась. Перед ней стоял Патрик О’Доннел.

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что его привело сюда: он был будущим зятем Фуллера и праздновал в семейном кругу, куда они ушли вместе с Гвен с праздника у Паркеров. Абигайль судорожно сглотнула. Сейчас не время сводить личные счеты.

— Пожалуйста, скорее, нам нужен доктор! — произнесла она, взяв себя в руки. — Оливия потеряла сознание и лежит в саду.

— Подожди! — Патрик бросился обратно в дом.

Спустя несколько минут он появился в сопровождении врача, одетого в изысканный костюм.

— Что случилось? — поинтересовался доктор Фуллер, по-прежнему бодрый и моложавый. — Пойдемте! — В руке у него уже был чемоданчик с инструментами, и он сразу пошел по улице.

— Я точно не знаю. Я сидела в доме и играла на фисгармонии. А Оливия была в саду и упала в обморок.

— Хм… — Доктор ускорил шаг, Абигайль едва поспевала за ним, с удивлением отметив, что Патрик пошел с ними и не отходил от нее. Впрочем, она старалась не думать об этом.

В доме Паркеров их встретила взволнованная Аннабель.

— Она очнулась и несет какой-то бред. Пойдемте! Она лежит у себя в комнате.

Абигайль и Патрик остались одни в холле, как раз на том самом месте, где встретились днем, но теперь не решались даже взглянуть друг на друга. Абигайль уставилась на носки своих сапожек, а Патрик сосредоточенно рассматривал роскошную, написанную маслом картину, висевшую на стене. На ней было изображено бегство Те Кооти и его сторонников из Охинемуту 7 февраля 1870 года.

Глухое молчание, в котором читалось столько невысказанных упреков, было мучительным. Наконец оба заговорили одновременно.

— Абигайль…

— Я была неправа, что сказала тебе о своей…

Их взгляды встретились.

— Я восхищаюсь твоим мужеством, Аби. А я трус и скрываю свои чувства.

— Нет, ты просто боишься, что я снова разочарую тебя, — едва слышно произнесла Абигайль.

Вместо того чтобы возразить ей, он притянул ее к себе и поцеловал.

— Я тоже люблю тебя, — прошептал он. — И всегда буду любить.

Абигайль не хотела питать никаких надежд, но эти слова согрели ее сердце, и на мгновение она представила себе, что они могли бы всегда быть вместе. Но вот в его взгляде снова появилась решимость. В уголках губ пролегли суровые складки. Словно окаменевший, он стоял перед ней, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Ничего не говори! — взмолилась она. — Я знаю, что ты женишься на Гвендолин. А я уеду. Далеко-далеко. Ведь если я останусь в долине гейзеров, мы не сможем расстаться. И тогда однажды я снова тайком поплыву на Мокоиа и отдамся тебе под деревом пурири. Мы будем жертвами своей запретной любви — пока я не сломаюсь.

— Это не из-за Гвен, уверяю тебя. Ты должна мне поверить! Это из-за моей дочери Эмили, которая ни с кем не говорит, даже с Гвендолин, но постепенно стала привыкать к ее присутствию. Если я прогоню Гвен, малышка будет безутешна…

Абигайль коснулась пальцем его губ.

Патрик понял. Тяжело дыша, он резко притянул Абигайль к себе и пробормотал:

— Я так хочу быть с тобой, любовь моя. Я не могу снова отпустить тебя на чужбину. Как часто я ругал себя за то, что не поехал тогда с тобой!

Они снова поцеловались, но Абигайль высвободилась и, не оборачиваясь, побежала к себе в комнату. Там она бросилась на кровать и заплакала. «Нужно уехать, и как можно скорее», — снова и снова вертелось у нее в голове, и женщина решила претворить в жизнь этот план в ближайшее время. Она сбежит на Южный остров, в Данидин, как хотела еще одиннадцать лет назад. И на этот раз ее никто не остановит.

Наконец Абигайль вытерла слезы, умылась, припудрила нос и отправилась к Оливии, поскольку, взглянув на часы, сообразила, что через несколько минут сменится век. «Может быть, там, на юге, я наконец познакомлюсь с мужчиной, в которого влюблюсь и который женится на мне, старой деве», — думала она, прекрасно понимая, что навеки отдала свое сердце Патрику. Если спустя одиннадцать лет он так волнует ее, то вряд ли ей удастся забыть его вообще.

С грустным видом Абигайль вошла в комнату, куда отнесли Оливию. В дверях она столкнулась с доктором.

— Как она? — встревоженно поинтересовалась женщина.

— Ей лучше, — ответил он, поспешно собираясь, чтобы вернуться домой до наступления нового года.

У постели сестры собрались все: Дункан, Хелен, Алан, Аннабель, Гордон и даже Руиа. Все с волнением смотрели на бледное лицо Оливии, почти сливавшееся с простынями. Та попыталась улыбнуться, но улыбка застыла. Руиа внесла поднос с шампанским — все получили по бокалу, кроме Оливии.

— С Новым годом! — наконец веселым тоном произнес Алан и поднял бокал, словно ничего не произошло.

«Будем надеяться», — подумала Абигайль, глядя на сестру, и по спине побежали мурашки от дурного предчувствия.

Марианна решила не терзать Пайку своими расспросами. Девушка довольно давно прокралась к ней в спальню, словно призрак, и с тех пор молча сидела на стуле у ее постели с опущенной головой.

— Как он мог так поступить? — наконец измученным голосом произнесла Пайка.

— Что он сделал? Ты ведь говоришь о моем внуке, верно?

Пайка кивнула.

Марианна едва сдерживалась от любопытства.

— Дитя, говори уже наконец! Что такого сделал Дункан, что ты никак не можешь прийти в себя и сидишь здесь, словно статуя, не в силах и слова сказать?

— Он сказал своим родителям, что хочет жениться на мне! — простонала Пайка.

— Боже мой! — вырвалось у Марианны. — И как отреагировали его родители? Полагаю, моя дочь упала в обморок, а мой зять пригрозил ему, что лишит наследства?

Пайка замерла. «Если бы Марианна знала, насколько точно она угадала!» — подумала она, но из уважения к пожилой женщине решила не говорить этого. И отвратительные слова отца Дункана она тоже повторять не стала. Хотя бы потому, что испытывала непреодолимое желание поскорее забыть о презрении, с которым отнесся к ней этот человек.

— А теперь Оливия промывает мозги своему сыну? — поинтересовалась Марианна. Она пристально поглядела на Пайку. — Но ты-то почему так расстроена? Ты должна была бы радоваться, что Дункан хочет сделать тебя своей женой. Он хорошая партия, привлекательный молодой человек.

— Только не говорите, что я должна быть польщена. Почему никого не интересует, чего хочу я? И никому не пришлось бы так волноваться, потому что я ни за что не хочу быть его женой, — упрямо заявила Пайка.

— Неужели ты не любишь его?

Пайка протяжно вздохнула.

— Нет. Не люблю. Или люблю. Я не знаю. Но это неважно, потому что одно я знаю наверняка: я никогда не выйду замуж за пакеха. И никогда в жизни не стану невесткой этого торговца смолой каури. Я выйду замуж за маори. Когда-то я поклялась себе в этом. И ничто не заставит меня передумать! — Голос девушки звучал воинственно.

Марианна глядела на нее с удивлением.

— Ты не хочешь выходить за него замуж, потому что он белый? Нет, я хочу сказать, что согласна с тобой: такие браки не благословенны. Но думала, что придется умолять тебя, чтобы ты это осознала. А ты возражаешь так решительно, что мне даже не по себе. Ты уверена, что не проявишь слабости?

— Я поклялась самой себе и…

Вдалеке зазвонили колокола.

— Дитя, — торопливо перебила ее Марианна. — Уже полночь. Начинается новый век. Скорее загадай что-нибудь!

— Я от всей души желаю встретить мужчину из своего племени, которого я смогу любить и который… — поспешно произнесла Пайка и поинтересовалась: — А вы, Марианна?

— Я хочу, чтобы ты, дитя мое, наконец-то поселилась в комнате рядом со мной и чтобы моя дочь простила меня. И чтобы я однажды могла спокойно попрощаться со своей внучкой. Пусть наши желания исполнятся! Дай я обниму тебя.

Пайка невольно улыбнулась, наклоняясь к пожилой женщине, но стоило ей снова сесть на стул, как она поняла, что пора уходить из этого дома. Что, если Дункан придет сюда? А она поддастся чувствам и примет его ухаживания? Она не хотела быть виноватой в том, что семья прогонит его.

— Марианна, не сердитесь на меня, но мне нужно уйти. Причем как можно скорее. Дункан уже наверняка ищет меня. Он сейчас будет здесь. А я не настолько сильна, чтобы просто прогнать его. Он, скорее всего, встанет на мою сторону, поступив вопреки воле отца. Сегодня, завтра, а потом? Возможно, однажды он сломается из-за того, что в высших кругах меня будут избегать, — если я не сломаюсь раньше. Он действительно любит меня, и я люблю его, но… Вы позволите мне исчезнуть на несколько дней? Пока он не одумается и не уедет вместе с родителями? Пожалуйста!

— Ах, деточка, и почему ты не белая? — вздохнула Марианна и добавила: — Конечно. Но куда ты пойдешь?

— Я поживу у Руии в Охинемуту, — ответила Пайка, вскакивая со стула, и добавила шепотом: — Я вернусь, как только он уйдет. А потом сразу поселюсь в комнате рядом с вашей. Обещаю!

— Какая чудесная девушка! — пробормотала Марианна, но Пайка уже закрыла за собой дверь.

Роторуа, 1 января 1900

Аннабель проснулась вся в поту, села на постели. Опять этот кошмарный сон! Вокруг — густая, непроницаемая тьма. Всхлипывания, сначала тихие, потом все громче и громче. Отчаянный крик: «Мама! Мама!»

Сердце Аннабель едва не выпрыгивало из груди. Она надеялась, что Гордон не проснется, но тот сонным голосом поинтересовался:

— Что с тобой? Опять плохой сон приснился?

— Нет, нет. Ничего! — поспешно отмахнулась она. Ей совершенно не хотелось, чтобы он узнал об этом. Тогда он опять расстроится, а этого она терпеть не могла.

— Не обманывай меня! Ты сердишься, потому что наш великий день прошел совсем не так, как мы хотели, да?

Аннабель с благодарностью согласилась.

— Да, это было ужасно, — сказала она. Какое облегчение, что он не догадался! Может быть, потому что он не умел читать мысли по лицу.

— Никто, кроме Алана, не посмотрел баню, — разочарованно произнес Гордон.

— Они наверняка сделают это сегодня.

— Ах, Аннабель, все самое ужасное началось, когда эта Гвендолин принялась плеваться ядом.

— Что-что? То есть ты поощряешь желание Аби отнять у нее мужа?

— Во-первых, он ей не муж, а во-вторых, она не должна была портить нам вечер своей ревностью. Оливия права. Зачем Гвен выходить замуж за мужчину, который любит твою сестру? Этого не видит только слепой!

— Неужели поведение Оливии за столом кажется тебе идеальным?

— Ладно, она была пьяна, и это мне не понравилось. Но я в восхищении от того, какие она подобрала слова. Я не ожидал от нее такого мужества. Она сказала ровно то, что думал я, с виски или без него.

— Думаешь, Оливия часто пьет?

— Понятия не имею, но ясно одно, что брак твоей сестры с этим, по мнению твоей матери, «идеальным зятем» явно не в порядке.

Аннабель глубоко вздохнула.

— Да, мне тоже кажется, что они несчастливы. Но в отношении Гвен я твоего мнения не разделяю. Как Аби могла так открыто демонстрировать свои чувства? Она ведь уже не маленькая хорошенькая Аби, которой все прощается. Я хочу сказать, что она взяла и потребовала от Патрика — при всех! — чтобы тот бросил свою невесту. Это неприлично.

Ответом ей был громкий хохот.

— Да ты уже говоришь в точности как твоя мать. Если я правильно помню, ты совершенно не скрывала своих чувств, когда я появился тогда у вас дома.

— Нельзя сравнивать эти вещи! Я ни у кого тебя не отнимала.

— Но если эти двое любят друг друга! Я считаю, что парень должен перестать жаться и наконец-то признаться Аби!

— Нет, он держится потрясающе. Моя сестра — не та женщина, которая ему нужна. Подумай о маленькой Эмили!

— Аннабель, ты что, осуждаешь свою сестру? Считаешь ее неспособной заменить кому-то мать лишь потому, что она не похожа на остальных твоих знакомых?

Женщина была рада, что в темноте муж не видит, как ее лицо залилось краской. Он все понял. Втайне она осуждала свободный образ жизни Абигайль и действительно не считала, что та сможет стать надежной матерью. Абигайль отличается непостоянством и слишком любит развлечения, чтобы стать хорошей мачехой для девочки, пережившей такую утрату. Аннабель стыдилась своего убеждения, но ничего не могла с этим поделать: она была уверена, что Абигайль следует оставить Патрика О’Доннела в покое.

— Нет, я не осуждаю ее! — наконец ответила она с наигранным возмущением.

— А прозвучало совсем иначе, — с укором заметил муж, а потом добавил, уже мягче: — Мы ведь все ошибаемся. Пожалуйста, не становись похожей на свою мать, которая постоянно упрекает других и, в первую очередь, тебя, потому что… — Он испуганно умолк на полуслове.

Аннабель мрачно договорила за него:

— …потому что я оставила свою маленькую девочку одну в Те-Вайроа. Говори уже откровенно! В глубине души ты тоже винишь меня в этом. Ты постоянно задаешься вопросом, зачем я отдала ребенка на попечение подруги просто ради того, чтобы вылечить расстройство желудка. Признайся же наконец!

— Аннабель, прекрати, пожалуйста! Я ни в чем тебя не обвиняю.

Она вскочила, зажгла газовую лампу, чтобы видеть его лицо. Муж выглядел измученным. Ей показалось, что в его глазах застыл слабый упрек.

— Я точно знаю, о чем ты думаешь! Тебя выдают глаза! Мол, как она могла? Ты ведь действительно винишь меня в том, что я оставила Элизабет, несмотря на предупреждения старика маори! Верно?

— Пожалуйста, перестань меня мучить! Наш ребенок мертв, и никто из нас не виноват, ни ты, ни я. Но боль из-за потери у нас одна на двоих. И вынести ее мы можем только вместе. — По лицу его бежали слезы.

Аннабель побледнела. О чем она только думала? «Это я обманула его, а не он меня! И кто защищал меня все эти годы от упреков матери? Гордон, мой верный, надежный, любимый муж!» — пронеслось у нее в голове. Она взяла его за руку и попросила прощения. Сердце едва не выпрыгивало из груди, когда Аннабель почувствовала каждой клеточкой своего тела, что настал день, которого она так сильно боялась.

Ей давно уже хотелось поведать ему о тайне, потому что с каждым днем она все более тяжким грузом давила на нее.

От страха кружилась голова, но она собрала все свое мужество в кулак и прошептала:

— Гордон, я должна тебе кое-что рассказать!

Те-Вайроа, 9—10 июня 1886

Известковые террасы по другую сторону озера Ротомохана сверкали в лунном свете, словно тысячи драгоценных камней, — Аннабель никак не могла оторваться от этого невероятного зрелища. Наконец она вспомнила, что невежливо не смотреть на подругу, когда Мейбл разговаривает с ней.

— Ты очень бледная и усталая. Не заболела? — встревоженно поинтересовалась подруга.

— Нет, просто в положении! — Вообще-то, Аннабель никому не хотела говорить об этом, но сейчас слова просто вырвались.

— Боже мой, скажи, что это неправда! — воскликнула Мейбл.

— Это правда.

— Но ты же знаешь, что сказал врач: тебе больше нельзя рожать. В случае с Элизабет тебя едва успели спасти, но второй раз он тебе рожать не велел.

— Я помню, — бесцветным голосом произнесла Аннабель. — Получается, что я бросаю вызов судьбе, но это уже произошло, и я хочу родить этого ребенка. Смотри, то, что Элизабет родилась, тоже казалось чудом. Сначала мы так долго ждали, пока я забеременею, потом эти трудные роды. Ты помнишь, как все говорили, что у меня вообще не будет детей?

— Аннабель, тогда ты едва не истекла кровью. Ты не должна вынашивать этого ребенка. Я знаю одну старую маори, она…

— Нет. Это же часть меня.

— А Гордон что говорит?

Аннабель помедлила.

— Я скажу ему только тогда, когда это уже нельзя будет скрыть.

— Чтобы он не отговорил тебя от этого безумия? Чтобы его не мучили угрызения совести, что он был неосторожен?

Аннабель покачала головой.

— Мейбл, это было не случайно. Я сделала это нарочно. И прошу тебя, он ни за что не должен узнать.

— Боже мой, да ты еще более безумна, чем я думала.

— Мейбл, я люблю Элизабет больше всего на свете и хочу…

— Именно поэтому ты не имеешь права рисковать. Возможно, из-за твоего решения несчастному ребенку придется расти без матери.

— Но мне так хочется, чтобы у нее были сестра или брат!

— И ради этого готова пожертвовать жизнью? Ты ненормальная, Аннабель.

Аннабель промолчала. Она понимала, что подруга права. После рождения Элизабет доктор Фуллер и старая акушерка объяснили ей, чем опасна для нее вторая беременность. Элизабет удалось спасти в последнюю секунду с помощью кесарева сечения, и то лишь потому, что как раз незадолго до ее родов доктор Фуллер кое-что об этом читал. Он никогда прежде не применял эту методику, но Гордон умолял его не дать умереть матери и ребенку, и доктор Фуллер воспользовался скальпелем. Все прошло хорошо, но потом у Аннабель началось ужасное кровотечение, и доктор с трудом успел снова зашить ей живот.

«Вы не должны больше рожать! — услышала она его слова с той же ясностью, словно это было вчера. — Когда ваш живот будет расти, шов разойдется и вы просто-напросто истечете кровью». Аннабель пришлось торжественно пообещать ему, что она будет осторожна. И вот она нарушила свою клятву, но ни капельки не жалела об этом.

Она задумчиво смотрела на озеро. Вдруг на воде показалось каноэ, каноэ маори, которое словно явилось из другого мира.

— Ты только посмотри, каноэ… Этого же не может быть, — пробормотала она, взволнованно махнув рукой в сторону озера.

Мейбл весело покачала головой.

— Вот только не говори, что видишь призраков! Люди в деревне только об этом и говорят. 31 мая они будто бы видели каноэ в тени горы. В тот день поднялись необычайно высокие волны, и все принялись болтать о том, что это знак приближения конца света. — Мейбл рассмеялась. — А поскольку это видели несколько зевак-постояльцев из отеля Маккрэя, то вскоре этой идеей заразились и некоторые белые. Клянусь тебе, это очередная легенда маори. У них богатая фантазия. Возможно, они просто увидели высокую волну, в которой что-то отражалось.

Но Аннабель уже не слушала ее. Она была удивлена. Там, где только что скользило каноэ, блестела спокойная гладь воды. «Мейбл права, — думала она. — Мне показалось. Я заразилась слухами о призрачном каноэ». Слух о бесшумно скользящем по озеру «корабле мертвых» дошел даже до Роторуа. Когда об этом болтали в магазине колониальных товаров, Аннабель сочла это «пустыми слухами». Но можно ли теперь с чистой совестью отбросить эти разговоры?

— Аннабель, что ты так смотришь? Не было там каноэ, — строго произнесла Мейбл.

— Предвестники великой беды, — проскрипел вдруг голос у них за спинами.

Женщины испуганно обернулись. Несмотря на округлившуюся фигуру и совершенно побелевшие волосы, Аннабель узнала старика, который так напугал ее, когда они с Гордоном впервые были на известковых террасах.

— Призрачное каноэ — это предупреждение. Оно появилось десять дней назад. И большая волна, прокатившаяся по озеру. Большая беда для пакеха и маори. Предки бежали с тапу. Нарядились и украсили себя для последнего пути. Перьями птиц гуйя и цапель…

— Убирайся, старик! Не мели чепухи! — грубо прошипела Мейбл.

— Уходите отсюда скорее, скорее, прочь отсюда! — пробормотал он, ковыляя прочь.

Аннабель вспомнились его слова, произнесенные тогда, давным-давно. Не говорил ли он о боге землетрясений? По спине пробежал холодок.

— Каноэ исчезло, словно его поглотило озеро, — прошептала Аннабель и задумчиво добавила: — Мейбл, я действительно видела каноэ, и мне интересно, что все это значит.

— Не слушай старика, он хотел напугать тебя! Он давно уже утопил свой рассудок в вине. А ты всегда неважно видела.

Аннабель поежилась от холода. Поспешно поднялась и пробормотала:

— Пойду посмотрю, как там Лиззи. — Когда она вставала, ей показалось, что земля у нее под ногами вздрогнула. Не сильно, чуть-чуть.

— Мейбл, ты чувствуешь? Земля дрожит, — встревоженно заметила Аннабель.

Но подруга спокойно ответила:

— Нет, тебе просто почудилось. Ты испугалась слов старика. Не обращай внимания на его болтовню! Он уже не первый год бродит по деревне и пытается запугать остальных.

Аннабель очень хотелось поверить ей, но жутковатое предчувствие не оставляло ее. И никакие веселые истории о детях, которыми развлекала ее Мейбл по дороге обратно в отель, не могли избавить от него. Ее старшей дочери, Мэри, было уже семь лет, и она была похожа на веселого гномика, не устававшего играть с младшими девочками. Ее младшая дочь, Ребекка, была на полгода младше Элизабет, но это ни капельки не мешало детской дружбе. Девчушки были неразлучны и делились друг с другом всем. Даже любимой куклой Элизабет, Лилли, которую та обычно не выпускала из рук. «Лиззи — мама Лилли, а Бекки — папа Лилли», — каждый раз с трогательной серьезностью заявляла маленькая Элизабет.

Когда они с Аннабель проходили мимо ярко освещенного отеля «Маккрэй», Мейбл глубоко вздохнула.

— Ты только посмотри, какой у них красивый дом! Гораздо лучше, чем наша хижина. Неудивительно, что чужаки предпочитают останавливаться там. Может быть, они сами и распускают эти слухи, чтобы привлечь к себе больше постояльцев.

— Но мы будем продолжать привозить своих к вам и дальше, — пообещала подруге Аннабель.

У двери «Дома Мейбл» они обнялись и попрощались, и Аннабель на цыпочках прокралась в маленькую комнатку, которую делила с дочерью. На этот раз она приехала в Те-Вайроа одна с маленькой Элизабет, а Гордон остался с постояльцами. «Я хочу, чтобы ты немного отдохнула», — сказал он ей. Все возражения Аннабель были тщетны. Гордон не стал ее слушать. Отмахнулся, даже когда она напомнила о том, что нужна в отеле.

— Твоя мать с удовольствием заменит тебя, только бы ты снова стала румяной, милая моя.

Прощание получилось тяжелым, но Элизабет повизгивала от радости, предвкушая встречу с Ребеккой, с которой она будет играть в течение нескольких дней.

Аннабель вздохнула. Если бы семья знала, что с ней происходит на самом деле! Аби обрадовалась бы племяннице или племяннику и забыла бы об опасности. Гордон и отец стали бы умолять ее не обращаться со своей жизнью столь легкомысленно. А Оливия, поджав губы, наверняка осыпала бы ее упреками, к которым присоединилась бы мать.

Аннабель осторожно склонилась над спящим ребенком. Лунный свет, проникший в маленькое окно, упал на детское личико. «Мой ангел!» — подумала растроганная Аннабель. Ангелочек со светлыми локонами. В точности такими же, как у Абигайль. Станут ли у нее волосы когда-нибудь такими же темными, как у Оливии, или останутся такими же, как у младшей из сестер? Как же она чудесна! Этот ровный цвет несколько темноватой кожи, как у Марианны в юности. Полные губы роскошной формы. Может быть, Марианна именно поэтому обожает Элизабет, что она так похожа на нее? Она предугадывает каждое ее желание и постоянно опасается, что с ней что-то может случиться. Затем ее взгляд упал на спящую Ребекку, делившую постель с Элизабет и любовно прижимавшую к груди тряпичную куклу Лилли. Аннабель считала, что это очень трогательно, поскольку у обеих были куклы получше, чем эта, которую она сама придумала и с любовью сшила для дочери.

— Сладкие мои, — прошептала Аннабель и нежно погладила девочек по щекам.

Они были очень похожи, не считая черных как смоль кудрявых волос Ребекки. Затем женщина разделась и легла в постель, но сразу заснуть не смогла. Не давали покоя слова старого маори. Несмотря на то что она не хотела верить в этот бред, женщина очень испугалась. Да еще и предостерегающие слова Мейбл, от которых она не могла так просто отмахнуться. Действительно ли это была такая уж хорошая идея — рискнуть и забеременеть во второй раз? Что, если она умрет во время родов? Что тогда будет с ее детьми, с Лиззи и новорожденным, если он вообще переживет свое появление на свет?

Аннабель проснулась от собственного пронзительного вскрика. Дьявольская боль пронзила нижнюю часть живота; казалось, со всех сторон в нее впились иглы. Поглядев на девочек, женщина убедилась, что не разбудила их. Мокрая от пота, Аннабель села и положила руки на живот, но боль не исчезла. Она исходила изнутри, и шов тоже начал сильно пульсировать. «Ребенок! — в панике подумала Аннабель. — Я теряю ребенка!» Она сползла с постели и, превозмогая боль, оделась. Прежде чем выйти из комнаты, она удостоверилась, что Элизабет и Ребекка по-прежнему мирно спят в кровати. «Только доктор Фуллер может спасти моего ребенка», — в отчаянии думала она, стуча в дверь Мейбл.

Вскоре сонная Мейбл открыла дверь.

Аннабель потащила ее за собой. Она не хотела, чтобы проснулся Бенджамин.

— Мейбл, у меня жуткие боли. Ребенок! — простонала она, прижимая обе руки к животу, чтобы слегка облегчить боль.

— Кровотечение?

Аннабель покачала головой и сжала губы. Очень хотелось кричать, но она с трудом сдерживалась.

— Мы отведем тебя к нашей акушерке, — предложила подруга, но Аннабель замахала руками.

— Нет, мне нужно к доктору Фуллеру. Он единственный врач на всю округу, который хоть что-то понимает в родовспоможении и… — Она не договорила. Боль захлестнула ее. Она зажала рот кулаком, чтобы не закричать, и только громко всхлипнула.

— Ты права. И я знаю, кто может тебя отвезти. У Махоры не только самые лучшие каноэ для осмотра известковых террас, но и самая лучшая карета. Я схожу к нему.

— Хорошо. Тогда я разбужу Лиззи и…

— Ты спятила? Зачем будить малышку? Представь себе, что будет, если ты потеряешь ребенка в пути… Нет, мы привезем ее тебе завтра. Идем, дай мне руку! Я помогу тебе спуститься по лестнице.

Поддерживая подругу, Мейбл отвела ее на веранду, усадила на стоявший там стул, а затем бросилась бежать куда-то.

Вскоре она вернулась вместе с Махорой в его карете.

Мейбл и молодой человек подняли ее и усадили в карету. Потом Мейбл принесла одеяла. С их помощью она соорудила удобное ложе для подруги, укрыла, встревоженно погладила по бледным щекам.

— Махора, будь осторожен! Смотри, чтобы ее не слишком трясло. Сейчас едва за полночь. Думаю, около двух часов ты будешь в Роторуа.

— Спасибо! — слабым голосом прошептала Аннабель, не догадываясь, что никогда больше не увидит подругу.

Карета медленно пришла в движение. Некоторое время Аннабель смотрела в ясное звездное небо, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Боль слегка отпустила, и через какое-то время она забылась, погрузившись в сон.

Проснулась она от оглушительного грохота. Повозка стояла, а Махора, который слез с козел, испуганно прислушивался к чему-то.

— Слышали, мисси? Земля все время дрожит. Вы спали. Что это такое? — встревоженно спросил он.

Аннабель попыталась сесть, но не смогла. Пока она размышляла по поводу источника шума, снова загрохотало. Теперь земля дрожала сильнее. Поднялся ветер, с неба полил дождь.

— Что происходит? — В голосе Аннабель звучала паника.

Махора пожал плечами, но, поглядев на юг, побледнел так, словно увидел призрака. Застонав, Аннабель едва сумела приподняться настолько, чтобы проследить за его взглядом. А затем, словно оглушенная, стала смотреть на разворачивавшуюся в небе игру.

— Руо Моко, — прошептал Махора.

Аннабель словно очнулась от оцепенения.

— Нужно возвращаться! — закричала она. — Нужно возвращаться! — Женщина попыталась встать, но резкая боль пронзила тело, и она почувствовала, как по ногам потекла кровь. Перед глазами почернело.

Первым, кого увидела Аннабель, очнувшись, был доктор Фуллер. Он выглядел очень озабоченным, но она думала не о своем здоровье, не о малыше, а о том аде, который они с возницей наблюдали на южном небосклоне.

— Что случилось? — спросила она. Говорить было тяжело. Во рту пересохло, язык прилип к гортани.

— Вы потеряли ребенка! — ответил доктор Фуллер.

— Я имею в виду, что произошло там, снаружи? — Аннабель старалась говорить спокойно, поначалу не предполагая худшего.

Доктор Фуллер пожал плечами.

— Мы не знаем. Гром еще не стих. Молодой маори, который привез вас, сразу же уехал обратно в Те-Вайроа.

— Элизабет! Она там. Лиззи! Я должна ехать к ней! — простонала Аннабель. Голос ее дрожал.

— Не беспокойтесь. В Те-Вайроа безопасно, — произнес доктор Фуллер, оборачиваясь в поисках дочери.

Только теперь Аннабель заметила Гвендолин, младшую дочь доктора Фуллера, девушку возраста Абигайль. По телу прокатилась волна леденящего ужаса.

— Ты что, тоже знаешь, почему я здесь?

Гвендолин стыдливо кивнула.

— Моя дочь открыла маори дверь, а потом помогала мне. Раньше этим занималась моя жена, но после ее смерти приходится помогать дочерям, — почти извиняющимся тоном произнес врач.

— Доктор, — прошептала Аннабель, — только не говорите моему мужу.

— Вообще-то, ему следовало бы знать о том, что он рисковал жизнью своей жены.

— Доктор, пожалуйста, мой муж ничего не подозревает! Это я, я одна хотела иметь ребенка любой ценой. — Сказав это, Аннабель опустила взгляд. На ней была не ее одежда. При мысли о том, что доктор и его дочь раздевали ее и переодевали в сухое, женщина покраснела от стыда.

— От меня никто ничего не узнает, но должен сказать вам честно: в будущем вам нельзя так искушать судьбу. У вас больше никогда не будет детей.

— Пожалуйста, не говорите ему об этом! И ты тоже!

Аннабель перевела умоляющий взгляд с врача на дочь, но та поспешно отвела глаза.

— Клянусь, что навсегда погребу в глубине души то, что видела и слышала здесь, — пообещала Гвендолин.

— Не беспокойтесь, это будет наша тайна, — поддержал дочь доктор.

— И вы действительно полагаете, что мой ребенок в безопасности в Те-Вайроа?

Доктор лишь вздохнул, бросив на дочь полный отчаяния взгляд.

— Вам нельзя сейчас волноваться, Аннабель. Нужно лежать спокойно. Иначе я не могу обещать, что ваша девочка сможет обнять вас, когда завтра вернется домой. Так что, будете вести себя разумно и дадите мне закончить работу?

Аннабель слабо кивнула и промолчала. Даже тогда, когда услышала слова доктора:

— Гвен, хлороформ, пожалуйста!

Роторуа, 1 января 1900

Когда Аннабель закончила свою исповедь, за окном уже серело.

Гордон долго молчал, пристально глядя на нее.

Аннабель даже представить себе не могла, что творится у него в душе. Взгляд его был пуст. Волна ужасной паники захлестнула женщину с головой. Простит ли он ее когда-нибудь?

Медленно, очень медленно Гордон приходил в себя. Несколько раз откашлялся, но не произнес ни слова.

Аннабель затаила дыхание. Хоть бы сказал что-нибудь! Закричал, стал бы ругаться, плакать — только не это ужасное молчание! Этого она просто не вынесет.

— Знаешь что, Аннабель? — нарушил он невыносимую тишину. — Твое безрассудство спасло тебе жизнь. И за это я благодарю Бога!

— Но ведь я бросила нашу малышку, нашу любимицу на произвол судьбы.

— Аннабель, пожалуйста! Теперь, когда ты наконец-то рассказала мне все, прекращай упрекать себя. Потому что правда в том, что иначе ты была бы мертва. Поверь мне, я видел дом, точнее, то, что от него осталось. Он рухнул и по самую крышу был залит грязью. Люди были застигнуты врасплох, во сне. Поверь, там бы никто не уцелел…

Аннабель вздохнула.

— Ах, я все думаю об Элизабет. А ведь погибли и Мейбл, и Бенджамин, и обе их маленькие дочери. — Она решительно посмотрела на мужа. — Я обещаю тебе, что постараюсь не мучиться так. Может быть, тогда и сны уйдут?

— Ты сегодня снова от кошмара проснулась?

Аннабель кивнула, а затем уютно устроилась в объятиях Гордона.

— Нужно вставать, — пробормотал он через некоторое время. — Перепутали день с ночью, а теперь долг зовет.

Аннабель снова глубоко вздохнула.

— Гордон, я так благодарна тебе, что ты меня простил.

— Ты все, что у меня есть, — прошептал он.

— Не считая бани, — пошутила Аннабель, поцеловала его в лоб и вскочила с постели. Какое облегчение, что Гордон знает правду и не осуждает ее за это! Она чувствовала себя свободной, словно избавилась от тяжеленной ноши. Легко подбежала к платяному шкафу, чтобы надеть что-то светлое и легкое. В конце концов она выбрала светло-зеленое платье, отлично подчеркивавшее ее постройневшую талию.

— Аннабель, в этом и кроется причина того, что ты так поддерживаешь Гвендолин Фуллер?

Аннабель густо покраснела. Мужа не обманешь. Он все понял. Страх, что Гвендолин может выболтать ее тайну, действительно мешал ей отнестись к ситуации с ее сестрой и Патриком без предубеждения. Но стоит ли говорить Гордону, что несколько недель назад Гвендолин осмелилась угрожать ей? В ушах еще звучали ее подчеркнуто вежливые слова: «Я слышала, твоя сестра снова дома. Она ведь не станет приставать к Патрику О’Доннелу? Думаю, я могу рассчитывать на тебя в этом отношении».

— Не думаю, что она настолько подлая. Нет, все дело действительно в том, что Абигайль сама еще ребенок и не тот человек, который может занять место матери наполовину осиротевшей девочки.

Это было правдой лишь отчасти, но, к счастью, Гордон не стал зацикливаться на этом; он был занят тем, что одевался.

Идя в кухню, Аннабель вдруг задумалась, а зачем ей вообще бояться того, что Гвендолин Фуллер разболтает ее тайну? Теперь, когда Гордон и так все знает.

Ответ пришел сам собой, когда она услышала, как звонит в колокольчик мать, — она звала ее, Аннабель. Женщина застонала. Вот он, самый настоящий кошмар. Ее мать не должна узнать о том, что она оставила Элизабет, пытаясь спасти нерожденного ребенка, появления которого нельзя было допускать. Аннабель почувствовала, как из глаз потекли слезы. Впервые за эти годы она могла плакать о не появившемся на свет малыше, которого потеряла в ту ночь. Женщина поспешно вытерла слезы. Марианна не должна заметить, что она плакала.

Немного позже она вошла в комнату Марианны с миской теплой воды и полотенцем в руке.

— Доброе утро, мама, желаю тебе хорошего нового года и всего самого доброго!

— Не понимаю, как можно желать мне чего-то доброго! — рявкнула та в ответ.

Аннабель едва не задохнулась от удивления. Она не думала, что даже простые, сказанные от чистого сердца новогодние пожелания могут разозлить мать, и решила просто не обращать внимания на злобный тон.

— Что я могу сделать для тебя, кроме как помыть?

Несмотря на доверие к Пайке, уход за телом Марианны по-прежнему оставался обязанностью Аннабель, поскольку та не хотела раздеваться ни перед кем, кроме старшей дочери.

— Что я могу хотеть? Хочу, чтоб меня помыли, дали поесть и чтобы Оливия мне почитала.

Аннабель едва сдерживалась от любопытства.

— А куда это подевалась сегодня Пайка? Ты что-нибудь знаешь об этом? В кухне ее нет.

— Не спрашивай! Она попросила пару выходных. Я бы тебе еще вчера сказала, но ко мне никто, кроме этой доброй девочки, не зашел. Ни Оливия, ни Дункан.

— Около полуночи у Оливии случился… — Аннабель запнулась, пытаясь подыскать нужные слова, — приступ слабости.

— Боже мой! А почему мне никто не сказал? Пайка знала об этом?

— Да, но, наверное, не хотела волновать тебя лишний раз.

— И как там моя бедная девочка?

— Думаю, сегодня ночью у нее дежурила другая твоя девочка.

Марианна, стиснув зубы, проигнорировала намек на Абигайль.

— А где Алан? — наконец спросила она.

— Оливия настояла на том, чтобы переночевать в комнате Аби.

Марианна недоверчиво поглядела на дочь.

— А почему она не осталась с мужем? Ты от меня что-то скрываешь?

— Нет, но пришлю Оливию к тебе, как только она встанет на ноги. И она сама расскажет тебе о своем самочувствии. Я ее сегодня еще не видела.

С этими словами Аннабель принялась возиться с подкладным судном.

— А ты тоже, кстати, ужасно выглядишь. И так похудела! Заболела, что ли?

Аннабель вздохнула.

— Нет, мама, в последнее время мне было некогда даже перекусить, но тебе ведь нравится, что теперь у меня тонкая талия. Разве не ты раньше всегда говорила, что я слишком толстая?

— Правда? — фыркнула Марианна и ядовито добавила: — В твоих странных платьях талии все равно не видно.

Аннабель глубоко вздохнула. Хотела потребовать, чтобы мать обратила более пристальное внимание на то красивое платье, которое она надела сегодня, но проглотила обиду.

«Это бессмысленно. Что бы я ни делала, ей все всегда не так», — думала Аннабель, надевая на нее чистую ночную сорочку. Едва она закончила, как в дверь постучали.

В комнату вошел Дункан, огляделся по сторонам, словно ища кого-то.

— Доброе утро, бабушка, — вежливо поздоровался юноша и пожелал ей счастливого нового года. — Мы вчера так и не зашли к тебе, потому что маме было плохо. Ну, ты понимаешь, головная боль.

Марианна перевела возмущенный взгляд с одного на другого, видимо задаваясь вопросом, что скажет ей о состоянии Оливии следующий гость. Она уже открыла рот, но Дункан опередил ее:

— Бабушка, тетя Аннабель, вы не видели сегодня Пайку?

— Она взяла выходной, — ответила Марианна.

— Значит, она наверняка в своей комнате, — сказала наивная Аннабель. И только когда мать закатила глаза, она поняла, что лучше бы ей промолчать.

— Нет, у нее в комнате пусто. И Руиа ее тоже сегодня не видела. — В голосе Дункана звучала тревога.

Марианна смущенно откашлялась.

— Мальчик мой, она ушла. Решила провести пару дней в деревне, со своей семьей, и я разрешила ей.

Аннабель удивленно поглядела на мать. Не считая того, что Марианна не имела никакого отношения к прислуге и не могла отпускать Пайку, в любом случае она должна была обсудить это с ней, с Аннабель. Женщина вздохнула.

— Но… Где эта деревня? — спросил Дункан. — Я должен найти ее. Должен! Она станет моей женой, нравится вам это или нет!

Аннабель показалось, что она ослышалась. Дункан хочет жениться на маори?

— Нет, мой мальчик. Даже не думай об этом! Она, кстати, твердо намерена выйти замуж за другого, — заявила Марианна. — И велела мне передать, что искать ее бессмысленно. Ее решение окончательное. Она ни в коем случае не хочет выходить замуж за белого мужчину!

Дункан вдруг сник, словно наказанный ребенок.

— Ты говоришь так только потому, что мой отец не согласится на этот брак, — упрямо произнес он после небольшой паузы.

— Нет, мой мальчик. Нет, конечно. Так сказала Пайка. — Голос Марианны звучал приветливо, таких интонаций Аннабель не слышала от нее давно.

— Неужели я ошибся? Неужели она ничего ко мне не испытывает? Бабушка, скажи мне правду! Она не говорила тебе, любит ли меня?

— Нет, она только сказала, что ты застал ее врасплох со своим предложением, — солгала она, избегая его взгляда.

— Бабушка, посмотри на меня: почему она не сказала мне этого сама? Если она ничего ко мне не испытывает, то могла бы сказать мне это в лицо. Да посмотри же на меня, в конце концов!

Та неохотно подняла голову, но продолжала упорно молчать.

— Она сбежала от собственных чувств, не от меня, — бесцветным голосом произнес Дункан. — Но я найду ее. Я клянусь вам! Я не позволю разрушать мою жизнь. Никому. Слышите?

— Дункан, будь же благоразумнее! — вмешалась Аннабель. — Твой отец не благословит ваш брак. Тебе следовало бы быть благодарным Пайке за то, что она прислушалась к голосу разума и уберегла тебя от этой связи.

Дункан, сверкнув глазами, сердито взглянул на тетку.

— Никогда не думал, что такое скажешь именно ты. Что происходит? Ведь я не первый, кто женится на маори.

— Но первый Гамильтон, — спокойно ответила Марианна.

— Я думаю, она тебе нравится, бабушка. Почему ты нас не поддержишь?

— Я полюбила эту девушку и от всего сердца хотела бы, чтобы она стала твоей женой, но она из совершенно другого мира, мой мальчик. Ее матерью была бедная маори, отец — безответственный белый мужчина, бросивший ее одну с ребенком, а ее отчим добывал смолу каури…

— Ее отец живет тем, что добывает смолу каури? Проклятье! Прекратите уже этот фарс. Что значит «другой мир»? Кем был дедушка, твой муж? Разве не обычным золотоискателем? А моему отцу все же разрешили жениться на моей матери, которая была из гораздо более скромной семьи, — упрямо заявил Дункан.

Услышав его слова, Марианна покраснела. Мальчик прав! Если бы он только знал, кто на самом деле она… Нет, говорить, уповая на разум, с влюбленным мальчишкой бессмысленно! Он вбил себе в голову, что женится на Пайке. Тут может помочь лишь дипломатия.

— Дункан, мальчик мой, у меня к тебе предложение: ты поедешь с родителями обратно в Окленд. Если спустя шесть месяцев сердце твое все еще будет тосковать по красавице Пайке, ты вернешься и поговоришь с ней. Но если она сдержит слово и выйдет замуж за маори, пообещай мне, что не станешь ее донимать. Ты будешь уважать ее и воздержишься от изъявлений своих чувств!

Аннабель пристально смотрела на мать. Она никогда не думала, что та может быть настолько мягкой. Или же она просто пытается выиграть время? Вероятно, надеется, что Дункан найдет себе жену в далеком Окленде. Или рассчитывает на то, что Пайка сдержит слово и за полгода пообещает свое сердце другому мужчине…

Дункан глубоко вздохнул и настороженно поинтересовался:

— И тогда ты действительно поддержишь нас?

Марианна кивнула.

«Похоже, она совершенно уверена в своем плане», — пронеслось в голове у Аннабель, потому что, несмотря на свою симпатию к Пайке, связываться со своим любимым зятем Аланом ей не хотелось.

Дункан поочередно смотрел то на Марианну, то на Аннабель. На тетке взгляд его задержался, в нем читалась надежда.

Та смущенно откашлялась.

— Конечно, я поддержу вас. Извини, что я поначалу отреагировала столь резко. Пайка — очаровательная девушка, но я думала о твоих родителях и о том, как тяжело будет вам, если вы все же решите пожениться. Поэтому предложение твоей бабушки кажется мне очень мудрым. Если через полгода ты все еще будешь любить девушку, то вернешься и попросишь ее руки. И если Пайка согласится, я, конечно же, поддержу вас.

— А если до тех пор она найдет себе маори? — с горечью произнес Дункан.

— Тогда это, милый мой мальчик, будет значить, что она точно решила выйти замуж за парня из своего народа. И в этом случае я потребую, чтобы в будущем ты старался избегать ее, — спокойно ответила Марианна.

Это Дункану не понравилось. Он сердито засопел и хотел что-то сказать, но Аннабель опередила его:

— Дункан, ты не можешь решать за нее. Я знаю, что вы, Гамильтоны, очень настойчивы. Если вам что-то взбредет в голову, то вы стремитесь получить это любой ценой. Но не забывай: у Пайки есть своя гордость. — Заметив, что Дункан едва сдерживает слезы, она тут же пожалела о своих резких словах и бросила на него извиняющийся взгляд.

— Я люблю ее, — прошептал он и упрямо добавил: — А она любит меня. И во мне говорит не упрямство Гамильтонов, которые добиваются своей цели, невзирая ни на что, а настоящее чувство. Мое сердце принадлежит Пайке. — Он умолк и коснулся своей груди. — Вы ведь тоже надеетесь, что мы поженимся, правда?

Вместо ответа Аннабель обняла его. Она едва сдерживала слезы при виде страданий юноши, которого любила, как собственного сына.

— Посмотрим. Но ты не слишком надейся, — уклончиво ответила Марианна.

— Я вернусь, — после паузы твердо произнес он. — Я вернусь! Не позднее чем через полгода я снова буду здесь.

С этими словами он высвободился из объятий и воинственно воскликнул:

— Я знаю, о чем вы думаете! Стоит отправить мальчишку подальше, и эта история уляжется сама собой. Мол, она выйдет замуж за маори, он женится на белой… Но вы ошибаетесь. И я говорю это совершенно серьезно. Я не такой легкомысленный, как вам кажется. Я вернусь и сделаю ее своей женой! Провалиться мне на этом месте!

Аннабель и Марианна удивленно смотрели на него. Такой решительности от Дункана они не ожидали.

Аннабель приготовила для Оливии укрепляющий завтрак и понесла его в комнату Абигайль. Нерешительно вошла, когда Абигайль резко крикнула:

— Входите!

Аннабель удивленно огляделась по сторонам, но Оливии и след простыл. Младшая сестра была в комнате одна. Она понуро сидела на стуле, закрыв лицо руками.

— Аби, что такое? — встревоженно спросила Аннабель, вдруг испытав угрызения совести из-за своей вчерашней похвалы в адрес Гвендолин.

Та нерешительно отняла руки от лица, посмотрела на сестру заплаканными глазами и прошипела:

— Тебе больше нечего опасаться, что я, падшая женщина, трону Патрика О’Доннела. Теперь ничто не грозит незамутненному счастью порядочной женщины Гвендолин и ее Патрика. Я завтра же уезжаю из Роторуа. И все снова будет в порядке.

Аннабель отступила на шаг.

— Но ведь я не это имела в виду. Просто тревожилась за ребенка…

— Вот именно, если ее будет воспитывать такая, как я, это может принести несчастье. А теперь оставь меня одну! Я никогда не думала, что ты настолько плохого мнения обо мне. Зачем я только рассказала тебе! Женщина, которая обращается к абортмахеру, должна держаться от детей подальше! Признай, что именно так ты и думаешь!

— Нет, Аби, просто… — тихо пролепетала Аннабель, подошла к сестре, положила руку ей на плечо.

Абигайль прошипела:

— Ты хочешь угодить всем и всегда, правда? И этой Гвен, и мне, но ничего не выйдет. На этот раз ты все же встала только на одну из сторон, причем на сторону Гвендолин Фуллер. Ты же едва не умерла от страха, что я могу завоевать мужчину, которого люблю и который любит меня. Ах, Аннабель, я не могу винить тебя, но все равно, пожалуйста, оставь меня в покое. — С этими словами она высвободилась из ее объятий и стала укладывать чемодан, лежавший на кровати.

Оглушенная Аннабель вышла из комнаты сестры, но в дверях еще раз обернулась:

— Ты не скажешь мне, где Оливия и как она себя чувствует?

— Я бы сказала, что она уже стала прежней. Сегодня утром она довольно бодро заныла: «Эта вонь, Абигайль, эта ужасная вонь, как от тухлых яиц. Как люди могут добровольно жить в этом кошмарном месте, для меня было и остается загадкой».

Аннабель невольно рассмеялась. Абигайль настолько точно скопировала сестру, что ей показалось, будто говорила сама Оливия.

Потом Абигайль снова посерьезнела:

— Сэр Алан пригласил супругу на пару слов. И господин, похоже, был в ярости. Она прошла за ним в их общую комнату.

Аннабель еще немного постояла в дверях в надежде на примирение, но в голову не приходило ничего, чем можно было бы загладить неловкость из-за тех горьких слов, которые сказали вчера они обе. Мысль о том, что Абигайль снова уедет, разбивала ей сердце, но для младшей сестры это действительно было самым разумным — начать новую жизнь вдали от дома. Если она останется здесь, наверняка случится катастрофа.

— А ты не хочешь позавтракать? — беспомощно спросила она. — Можешь съесть это, а для Оливии я еще приготовлю.

Но Абигайль, судя по всему, примирение не интересовало, потому что она молча покачала головой и перестала обращать внимание на сестру.

Перед дверью в комнату Оливии Аннабель резко остановилась. В комнате полным ходом разгоралась ссора.

— Как ты могла зайти настолько далеко и устроить такой скандал? А потом еще твои невероятные слова о том, что я должен одобрить этот брак! Так могут говорить только пьяницы. Неужели тебе наплевать на нашу репутацию? — кричал Алан.

— Нашу репутацию? Не смеши меня! Это ты разрушаешь нашу репутацию в Окленде, посещая свою шлюху!

— Шлюху? Не смей так говорить! Она — вдова одного из моих добрых друзей и очень уважаемый в обществе человек!

— Так женись на ней!

Аннабель подумала, что нужно срочно уходить, но стояла как вкопанная, держа в руках поднос и напряженно прислушиваясь.

— Мне надо было тогда согласиться с матерью и жениться на девушке нашего круга, но так уж вышло, что я влюбился именно в тебя. Ты обещала очень много, а потом оказалась холодна как лед. Противно вспоминать о том, как ты охмурила меня своими лживыми уверениями в любви, как наигранно отдалась! Сегодня мне все ясно. Ты любила только мои деньги. Но о разводе, в ходе которого ты хочешь предстать жертвой, милая Оливия, не может быть и речи. И если ты будешь продолжать напиваться и позорить меня, все поймут, почему я решил оставить тебя и уйти к ней. А ты не получишь ни пенни!

— Значит, с твоей драгоценной репутацией все в порядке, когда ты ходишь к вдове?

— Нет! К счастью, я не единственный мужчина в Окленде, вынужденный искать любовь на стороне. И в этом нас обвиняют только жены, столь же расчетливые, как ты. А ты, милая моя, не можешь позволить себе флиртовать с кем бы то ни было! Впрочем, люди вот-вот заговорят о тебе и твоем адвокатишке! А я-то, идиот, считал, что ты любишь именно меня, но ты всех нас обвела вокруг пальца. И только моя мать не поддалась, она на смертном одре сказала мне: «Мальчик мой, она не любит тебя!» — В голосе Алана звучало презрение.

Аннабель бросило в пот. Значит, вот как обстоят дела в том браке, который мать всегда ставила ей в пример, когда Гордон вдруг начинал вести себя, как фермер, говорить, как фермер, и есть, как фермер. «За Гамильтона тебе не пришлось бы краснеть», — не уставала повторять Марианна. И теперь выясняется, что все это ложь?

— Если любовь для тебя так священна, докажи это! — закричала в ответ Оливия. — Благослови своего сына и эту девушку! Стань выше себя! И пусть оклендское общество судачит о нашей невестке.

Аннабель затаила дыхание. Может, она ослышалась? Или ее высокомерная, избалованная сестра Оливия, всегда считавшая себя лучше других, действительно вступилась за Дункана и Пайку?

— Неужели алкоголь лишил тебя остатков рассудка? Этого я точно делать не буду, милая моя! Если мой сын осмелится жениться на этой маори вопреки моей воле, я лишу его наследства. Слышишь? Лишу наследства и отрекусь от него. Пусть тогда сам думает, как прокормить свою туземку. А теперь собирай вещи! Я хочу уехать сегодня же. Вместе с нашим сыном.

Аннабель услышала приближавшиеся к двери шаги. Самое время исчезнуть. Она едва успела уйти в конец коридора, прежде чем ее могли застать за подслушиванием. Женщина торопливо вошла в кухню.

— Мисси, вам нехорошо? — сочувственно произнесла Руиа.

— Нет, нет, просто плохо спала, — ответила хозяйка и принялась готовить завтрак для остальных.

Когда она накрыла стол в гостиной, спустилась Оливия. Увидев ее, Аннабель испугалась. Выглядела сестра очень изнуренной. Красивое лицо опухло, под глазами темнели круги, а обычно идеально уложенные волосы спутанными прядями спадали на лицо.

— Доброе утро, как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась Аннабель. Она не хотела показать, что внешний вид сестры пугает ее.

— Хорошо! — равнодушным тоном ответила Оливия. И словно мимоходом поинтересовалась: — А где Пайка?

— Уехала в деревню на пару дней. — Аннабель едва успела прикусить язык, чтобы не поинтересоваться, с каких это пор Оливия стала другом маори.

— Что-что? Уехала? А я думала, они с Дунканом пара. Не может же она так просто взять и исчезнуть! — Голос ее дрожал от возмущения.

Аннабель лишь пожала плечами.

Вдруг Оливия застонала и сжала руками виски.

— Эта проклятая голова! Я больше не вынесу. Куда делась девчонка? Мне срочно нужно поговорить с ней!

Дело становилось все более и более запутанным. Аннабель очень хотелось узнать, что все это значит. Что нужно Оливии от Пайки? И почему она вдруг так настаивает, чтобы ее сын женился на девушке-маори? Именно Оливия, которая еще ребенком воротила нос от грязных детишек маори в Охинемуту?

— Ты действительно не знаешь, где сейчас твоя служанка? — Упрек в голосе Оливии был недвусмысленным. Она невольно вздохнула. — Хорошо, значит, придется остаться здесь, пока она не вернется.

Аннабель, несмотря ни на что, больше не могла сдерживать свое любопытство.

— А зачем тебе вдруг понадобилась Пайка?

— Чтобы помочь счастью своего сына! — насмешливым тоном ответила Оливия.

— Ты? Ты собираешься устроить счастье своего сына с маори?

— Именно так!

— А если Пайка этого не захочет? — поинтересовалась Аннабель.

Оливия расхохоталась.

— А вот в это, милая моя, я не верю. Какая же маори упустит шанс выйти замуж за пакеха и войти в одну из лучших семей Окленда?

Аннабель, у которой на языке вертелся вопрос, действительно ли эта семья «лучшая», едва сдержалась. Скорее, богатейшая!

— А теперь убери у меня в комнате! Я остаюсь! — заявила Оливия.

— Поскольку Пайки нет, а мне нужно ухаживать за мамой, вынуждена просить тебя заняться этим самостоятельно, — резко ответила Аннабель. Ей было неприятно, что Оливия относится к ней как к служанке.

— Мамой займусь я. Если тебе так уж необходимо знать, я остаюсь только из-за нее. Теперь, когда маленькая маори исчезла, возиться с ней, наверное, придется мне.

— Но… — больше Аннабель ничего не сказала.

— Это же и для тебя лучше, милая моя. У вас с мамой не самые добрые отношения. Она просто никогда не простит тебе того, что ты бросила ее маленькое сокровище в Те-Вайроа. И я даже отчасти могу понять ее…

— Какая же ты подлая! — вырвалось у Аннабель.

— Нет, я не хотела тебя обидеть. Просто хочу объяснить, почему для тебя и для нее будет лучше, если с мамой пару дней побуду я. Хотя мыть и все такое ты можешь продолжать…

Но Аннабель уже не слушала сестру. Из глаз брызнули горячие слезы.

Она развернулась на каблуках и побежала в новую баню. Там она опустилась на край ванной и стиснула кулаки. Она так надеялась, что после того, как признается во всем мужу, станет менее восприимчивой к подобным выходкам! Но всю ли правду она ему рассказала?

Роторуа, 10 июня 1886

— Пожалуйста, я хочу поехать в Те-Вайроа, — очнувшись, хрипло простонала Аннабель. Перед ее внутренним взором полыхало адское пламя.

Доктор Фуллер откашлялся.

— Вы не можете сейчас пойти домой, миссис Паркер. Даже перевозка может оказаться для вас слишком опасной. Мне едва удалось остановить кровотечение, а ваш ребенок… — Он запнулся.

Только теперь Аннабель осознала свое положение. Тем не менее ей нужно было домой, как бы опасно это ни было. Ей срочно нужно было отправить Гордона в Те-Вайроа.

— Я знаю, что вы спасли мне жизнь, — слабым, измученным голосом прошептала она и добавила: — Это уже во второй раз, но я просто хочу лечь в постель и попросить мужа как можно скорее съездить в Те-Вайроа. Хотя никто не знает, что там грохочет и извергается, я должна быть уверена. Я хочу, чтобы Гордон привез нашего ребенка домой. Пожалуйста, доктор! Я не могу здесь оставаться. Как я объясню своей семье, где провела эту ночь? Пожалуйста, отвезите меня домой! Клянусь вам, что сразу же лягу в постель и не буду шевелиться.

Врач нахмурился, но в конце концов все же попросил Гвендолин подготовить повозку.

— Я всегда считал вас разумной женщиной, но теперь, узнав, что вы рисковали своей жизнью ради того, чтобы подарить жизнь ребенку… — Он умолк и после паузы, посмотрев на Аннабель, ожидавшую от него нагоняя, закончил: — Это безответственно, но свидетельствует о том, что даже под этой вашей скорлупой разумного человека бурлит кровь темпераментных женщин Брэдли.

Аннабель слабо улыбнулась.

Короткая поездка домой прошла без приключений. Доктор Фуллер хотел проводить пациентку в дом, но Аннабель отказалась.

— Это похоже на расстройство желудка, доктор? Подтвердите мои слова?

Он признал ее правоту, но недвусмысленно дал ей понять, что позже должен будет зайти и проведать ее еще раз.

— Я найду какой-нибудь предлог, — успокоил он ее, когда женщина принялась возражать. А затем строго добавил: — Если я не буду продолжать лечение, милая моя, опасность никуда не денется. Более того, вы можете умереть в объятиях мужа. Вы же не от расстройства желудка страдаете, неразумная вы баба! — Ругаясь, он смахнул набежавшую слезу.

Аннабель была настолько тронута, что крепко обняла доктора, прежде чем с трудом вошла в дом, изо всех сил стараясь идти прямо.

Увидев, что мать спускается по лестнице, она испугалась.

Марианна тоже смотрела на свою дочь, словно на призрак.

— Что ты здесь делаешь? — суровым тоном поинтересовалась она. — И где Элизабет?

Прежде чем Аннабель успела ей ответить, низ живота пронзила ужасная боль.

— Я оставила ее на попечение Мейбл.

— Что ты сделала? — закричала мать.

— У меня разболелся живот, я собиралась завтра с утра сходить к доктору Фуллеру и…

Аннабель пошатнулась. Долго ей не продержаться. Если она срочно не ляжет в постель, то заорет от боли. Она уже почти ничего не видела. Перекошенное от ярости лицо матери было как в тумане.

Аннабель хотела позвать на помощь мужа, но с губ сорвался лишь хрип.

— Гордон поехал спасать вас обеих.

— Мама, что случилось? — из последних сил спросила Аннабель.

— Гора Таравера — это вулкан! Там началось извержение!

— Нет! Боже мой, нет! — прохрипела Аннабель, закатила глаза и потеряла сознание.

Когда Аннабель пришла в себя, первым ощущением был проснувшийся в ней всепоглощающий страх. И жуткая боль в теле. Смутно, очень смутно вернулись воспоминания. Отъезд из Те-Вайроа, безумная поездка сквозь ночь, ад на южном небосклоне, пробуждение, помощь доктора Фуллера, его заботливость, слова матери…

Вскочив, она увидела измученное лицо отца.

— Папа! Папочка! Мама говорит правду? — Голос ее захлебывался от волнения.

Уильям Брэдли глубоко вздохнул, а затем нерешительно произнес:

— Пока что мы ничего точно не знаем, но ясно одно: вулкан извергается. Так все говорят.

— Но ведь Лиззи на другой стороне озера. Не может же он плеваться лавой так далеко. С ней ничего не может приключиться в Те-Вайроа, правда? Пожалуйста, папа, скажи мне, что она там в безопасности!

— Да, дитя мое, Гордон наверняка скоро привезет ее домой в целости и сохранности. Не беспокойся! Лучше поправляйся скорее. Ты совсем больная на вид.

— Это просто расстройство желудка, — отмахнулась Аннабель.

Отец пристально поглядел на нее, словно пытаясь заглянуть в душу дочери и прочесть там ответ.

— Расстройство желудка… — бесцветным голосом повторил он. — Не знаю. Нужно позвать врача. Ты не хочешь увидеть Аби? Она уже ждет не дождется, когда сможет тебя обнять.

Аннабель слабо кивнула. Она чувствовала усталость, бесконечную усталость. Когда ладонь сестры скользнула ей под руку, она попыталась улыбнуться, а потом ее веки будто налились свинцом и сами собой опустились.

Проснулась Аннабель от душераздирающего крика. От страха замерла. Кто это кричит таким нечеловеческим голосом? И вновь этот жуткий крик. Ее мать! Аннабель хотела сесть, но сил не хватило даже на это. Ощущение разбитости не оставляло. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Когда дом сотрясло от крика в третий раз, в теле снова вспыхнула жгучая боль. Она негромко застонала, чувствуя полную беспомощность. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда пришло осознание случившегося. По телу словно разлился яд, ее охватила дрожь, стало трудно дышать.

— Нет! — в отчаянии простонала Аннабель. — Пожалуйста, Господи, нет!

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Гордон — бледный как полотно, с головы до ног в грязи. Он смотрел куда-то мимо Аннабель пустыми глазами, поднял руки к небу и закричал:

— Господи, зачем ты сделал это? — Опустив руки, он уставился на Аннабель, словно увидел призрака. На лице вдруг появилась улыбка. — Ты здесь, ты в безопасности! Значит, наша малышка тоже. Слава Небу! Где она? Я должен обнять ее, хочу поцеловать ее. Господь услышал мои молитвы. — И с этими словами Гордон бросился в детскую.

Вскоре он вернулся, глаза его сверкали безумием.

— Аннабель, где она? Где наша дочь?

— Я оставила ее с Мейбл, потому что очень плохо себя чувствовала. Не хотела будить ее среди ночи. Мейбл собиралась привезти ее сюда утром. Пожалуйста, скажи же мне наконец, что произошло? — прошептала она и понурилась.

Гордон тяжело, словно старик, опустился на край постели и уставился прямо перед собой, словно умалишенный.

Аннабель почувствовала, что донимать его не имеет смысла. На самом деле она не хотела слышать его объяснений, поскольку в глубине души и так знала, что случилось. Но пока Гордон молчит, ничего не произошло. Просто не произошло!

Через некоторое время высокий, сильный мужчина, обычно твердый и решительный, заплакал, как ребенок.

Аннабель показалось, что ее ударили чем-то тяжелым по голове. Никогда прежде она не видела, чтобы ее муж плакал, и выглядело это ужасно и непривычно. «Пожалуйста, Гордон, перестань плакать! — молила она про себя. — Ничего не случилось! Ничегошеньки! И, пожалуйста, не говори ничего! Успокойся, и все будет хорошо!»

Но Гордон громко всхлипывал, бормотал что-то невразумительное. Аннабель неподвижно лежала, словно застыв. Постепенно угасала последняя искра надежды, за которую она цеплялась, как утопающий за соломинку, уступая место ужасной уверенности, — хотя Гордон еще не раскрыл суть этого кошмара. Ей очень хотелось, чтобы вечный сон защитил ее от того, что им обоим предстояло. Если сейчас уснуть и никогда больше не проснуться, всего этого не будет. Но доктор Фуллер все сделал на совесть. Спас ее. Смерть не станет милосердным избавителем.

Тут в комнату, словно богиня мести, вошла ее мать. Аннабель знала, что теперь от правды не сбежать. Марианна смотрела на старшую дочь с презрением.

— Как ты могла бросить мою малышку в том аду? Ты одна виновата в том, что она погибла. Что ты скажешь на это? — кричала Марианна, вне себя от гнева.

Аннабель, не в силах даже сесть ровно, надеялась, что Гордон прекратит это, но сильный, как медведь, мужчина, по-прежнему плакал. Вскоре всхлипывания превратились в ритмичные стенания.

— Ты виновата! — кричала Марианна, тыча пальцем в Аннабель.

В этот миг в комнату ворвался Уильям. Он обнял жену, пытаясь успокоить ее и убедить не выплескивать зло из-за неотвратимой катастрофы на Аннабель, но его попытки были тщетны. Марианна бросилась к дочери, словно фурия, и Уильяму лишь в последний миг удалось схватить орущую жену за руку и спокойно потащить прочь из комнаты, хотя она яростно отбивалась и брыкалась.

Аннабель снова осталась одна с Гордоном. Она молча и отчаянно молилась за дочь. В ушах шумело, живот сводило от боли.

Прошла целая вечность, прежде чем Гордон нерешительно заговорил:

— Нас разбудил грохот. Дрожала земля. Мы выбежали наружу и увидели на южном горизонте огонь в небе. Никто не знал, что это значит. В половине четвертого я не выдержал и поехал навстречу огню. Гора Таравера несла смерть и уничтожение. Я своими глазами видел…

Он устало умолк и уставился в пол, словно пытаясь отогнать от себя картины, намертво отпечатавшиеся в памяти.

— Нужно было послушаться старика у озера, — сдавленным голосом произнесла Аннабель. — И каноэ… Я видела призрачное каноэ. Старик предупредил нас с Мейбл, как и тогда, когда мы с тобой впервые были на террасах. Предупредил нас и посоветовал бежать, но я не прислушалась к его словам. Вместо этого я бросила ребенка на произвол судьбы… — Аннабель хотела спросить об Элизабет, но не могла издать даже звука. Словно раненый зверек, уползший умирать, она затравленно смотрела на мужа.

Гордон, во взгляде которого застыла пустота, казалось, не слышал ее. Хриплым голосом он продолжал свой рассказ:

— Доехав до деревни, я бросился к «Дому Мейбл», но вокруг меня на землю обрушивались огромные куски грязи. Они пробивали крыши, падали на бегущих людей. Я едва успел спрятаться в отеле Маккрэя. Грязь и дождь из пепла разрушили крышу, но стены еще стояли. Там я встретил плачущих, стенающих людей… Были среди них и те, кто спокойно встретил свою судьбу. Вместе с ними я ждал, когда проклятый вулкан наконец перестанет взрываться. Вдруг над нами что-то заскрежетало. Мы выбежали на улицу как раз вовремя, поскольку отель развалился за нашими спинами, словно карточный домик. При этом на нас обрушился дождь из пепла, мужчине рядом со мной проломило голову камнем. Я же все равно хотел пробиться к Мейбл, однако двое мужчин потащили меня за собой в конюшни. «Это будет самоубийство!» — кричал один из них и тянул меня за руку. Я отбивался, но они были сильнее меня. В конце концов я сел вместе с ними на пол, и мы все вздрагивали всякий раз, когда что-то попадало в крышу. Звук был ужасный…

Гордон запнулся и уставился в одну точку.

Аннабель наконец собралась с духом, чтобы спросить его об Элизабет, но Гордон мысленно был настолько далеко, что она не решилась.

Когда муж снова заговорил, ей показалось, что это дается ему с неимоверной болью. «Нельзя перебивать его», — подумала она, затаив дыхание и дожидаясь, когда же он скажет хоть что-нибудь об Элизабет.

— К утру, когда вулкан немного утих, я попытался пробраться к дому Мейбл, но вся деревня была погребена под слоем пепла, валунов и грязи. Те-Вайроа была окутана плотной тучей пыли. Я попробовал пробиться сквозь грязь и вдруг увидел флаг Бенджамина, торчавший из грязевой лавины, словно окровавленный меч. Я узнал часть крыши, принялся раскапывать голыми руками. В какой-то момент я… — Он замолчал, судорожно сглотнув, и после паузы продолжил: — Я нашел тесно обнявшихся Мейбл и Мэри. Бенджамина я нашел чуть позже.

От ужаса Аннабель словно парализовало. Она не могла даже заплакать.

— Я копал, копал, но не нашел вас. И маленькую Ребекку тоже. Я копал, плакал, кричал, пока не пришла команда спасателей и не отправила меня домой. Потому что я ободрал себе все руки и едва не сошел с ума. Я привязал свою лошадь за окраиной и… — Он достал из кармана куртки маленькую тряпичную куклу и протянул ей дрожащей рукой.

Лилли! Аннабель уставилась на куколку, как будто видела ее впервые. А ведь она сама сшила ее из лоскутков. Глаза — большие коричневые пуговицы — благополучно пережили тот ад. Вот только сама кукла была уже не белой, а покрытой густым слоем грязи. Если Гордон выкопал Лилли из грязи, то Элизабет…

Прежде чем Аннабель успела довести эту мысль до конца, она издала протяжный нечеловеческий крик, который вырвал Гордона из оцепенения. Он хотел обнять жену, но она отбивалась и кричала:

— Это я виновата! Это я, черт возьми, виновата!

Наконец Гордон крепко схватил ее, заговорил, стараясь успокоить, пока она не перестала сопротивляться, не расплакалась и не зарылась лицом в его грудь.

Они вместе оплакивали своего пропавшего ребенка, цепляясь друг за друга. Прошла целая вечность, прежде чем Гордон умолк и осторожно высвободился из объятий жены.

— Я не хочу, чтобы ее раскопали другие. Я хочу сделать это сам. Поэтому я сейчас же поеду обратно.

— Пожалуйста, не оставляй меня! — всхлипнула Аннабель, схватила его за руку, но Гордон был преисполнен решимости найти ребенка самостоятельно.

— Я попрошу маму, чтобы она пришла к тебе.

— Нет! — всхлипнула та. — Только не маму! Пусть придет отец!

Чуть позже к ее постели подошел Уильям и взял ее за руку. Он не плакал, но за эти несколько часов постарел на несколько лет. Его редкие светлые волосы поседели в ту страшную ночь, а усталые глаза запали.

— Папа, это я виновата. Я не должна была оставлять ее одну, — плакала Аннабель.

— Ах, милая моя, разве ты могла остановить вулкан? Кто же может тягаться с суровой природой? — Уильям еще крепче сжал ее руку.

Он просидел у постели дочери целый день. В какой-то момент Аннабель устала настолько, что уже не могла плакать. Отец посоветовал ей немного поспать, но об этом и думать было нельзя. Она лишь дремала, постоянно вздрагивая и негромко всхлипывая.

Вечером в дверь постучали и в комнату вошел встревоженный доктор Фуллер, хотя его никто не звал. Он сочувственно смотрел на Аннабель, и в его взгляде читалось глубокое сожаление.

— Я слышал о том, что произошло, хотел посмотреть, как вы, — негромко произнес он, прежде чем вежливо выпроводить Уильяма из комнаты.

— Аннабель, у меня нет слов, чтобы выразить свое сочувствие. В одну ночь…

— Все хорошо, доктор, — хриплым голосом пробормотала она и снова разрыдалась.

— И все равно я должен осмотреть вас, — сказал доктор с некоторой робостью в голосе.

Аннабель послушалась, продолжая негромко всхлипывать. Боль, бушевавшая в животе, была ничтожной по сравнению с той болью, которая готова была вот-вот захлестнуть ее душу.

— Самое страшное позади, — наконец произнес он и осторожно укрыл ее.

Аннабель пожала плечами.

— Вот только зачем теперь все? Чтобы никогда больше не иметь семьи? Ради кого мне жить дальше?

В это мгновение в комнату без стука вошел Гордон. Грязный, усталый, с перекошенным от боли лицом. Доктор Фуллер пристально посмотрел на Аннабель. Она сразу поняла все, что он хотел сказать ей этим взглядом, и едва заметно кивнула. Нет, она ни в коем случае не имеет права оставлять мужа наедине с его болью. Сейчас она нужна ему.

Как был, грязный, Гордон рухнул на постель и громко застонал. Затем закрыл лицо руками и расплакался.

— Ты принес нашу малышку? — дрожащим голосом спросила Аннабель.

Гордон в отчаянии покачал головой.

— А ну-ка, покажите! — строго произнес доктор Фуллер и взял Гордона за руки. Пальцы мужчины были изранены до костей, а там, где когда-то были ногти, запеклась кровь.

— Это нужно обработать, Гордон. Пойдемте со мной, пожалуйста. Я немедленно перевяжу вас. Иначе начнется заражение.

Но Гордон не слушал его.

— Мы нашли всех. И постояльцев тоже. Всех, кроме нашей Лиззи и Ребекки.

— Если ты не нашел ее, значит, она жива. Пока я не увижу ее своими глазами, я буду надеяться! — воскликнула Аннабель, и голос ее сорвался. — Гордон, наша малышка жива!

— Аннабель, никто из тех, кто был в доме, не выжил, — мягко возразил ей муж, — потому что в «Дом Мейбл» попал один из первых валунов, и он сразу обрушился под его весом. У них не было шанса бежать, в отличие от других. И умерли они во сне… — Сказав это, он с трудом поднялся. — Пойдемте, доктор.

— Мы можем оставить вас одну на какое-то время? — с тревогой в голосе спросил Аннабель доктор Фуллер.

Женщина кивнула.

— Я скоро вернусь, — пообещал ей Гордон.

Едва за мужчинами закрылась дверь, как Аннабель мысленно погрузилась в прошлое. Перед внутренним взором всплывали картинки: вот она с маленькой Лиззи на руках, счастливая, потому что, несмотря на все несчастья, родила здорового ребенка.

— Ну наконец-то, — сказала тогда ее мать. — Дункану ведь уже два года!

Вспомнилось и то, насколько равнодушна она была в тот день к упрекам матери.

— Элизабет! — услышала она свой шепот у ушка новорожденной малышки. — Я буду любить и оберегать тебя. Всю жизнь!

В этот миг до нее донеслись ругань и крик Гордона.

— Проклятая гора! — ревел он. — Проклятая гора!

Услышав треск ломающегося дерева, она поняла, что произошло: Гордон сорвал деревянную вывеску отеля «Гора Таравера» и стал топтать ее ногами…

Роторуа, 1 января 1900

Всю вторую половину первого дня нового года Абигайль провела в своей комнате, ей не хотелось видеть даже Аннабель. Она вообще проклинала тот день, когда вернулась в долину гейзеров. Примирения с матерью не произошло, да и душевного спокойствия она здесь не обрела.

Она решила ехать в Данидин и никогда больше не возвращаться в это негостеприимное место. Деньги на дорогу она заняла у Оливии. Сестра сначала ругалась и советовала остаться, показать Гвен, что почем. Но когда Абигайль сказала ей, что в Данидине ее ждет богатый поклонник, с которым она утешится, Оливия подмигнула ей и вручила в качестве стартового капитала довольно внушительную сумму.

— А ты как ванька-встанька — никогда не унываешь, сестренка, — пошутила она. — Умеешь ты жить!

«Не завидует ли она мне? — задумалась Абигайль, положив деньги в дорожную сумку. — Если бы Оливия знала, что случилось на самом деле! — с грустью подумала она. — Алан наверняка был не в восторге, когда жена потребовала денег. Но он не может отказать ей ни в чем».

Абигайль усмехнулась, вспомнив поспешный отъезд Гамильтонов сегодня утром и ожесточенный спор, устроенный Оливией и Аланом на глазах у всей семьи. Сначала Оливия отказалась ехать в Окленд с остальными. «Я должна ухаживать за мамой», — заявила она.

«Ты? Ухаживать? Не смеши меня. Ты не заходишь в спальню, стоит мне подхватить насморк!» — заявил Алан.

Оливия топнула ногой и повторила, что все равно останется в Роторуа, и согласилась ехать только в последний момент, когда Алан пригрозил жене, что ей придется выбирать: либо она остается в Роторуа навсегда, либо немедленно едет с ним. «Не то вам обоим придется в будущем ухаживать еще и за моей склонной к пьянству женой!» — крикнул он, обращаясь к Аннабель и Гордону, с немым ужасом наблюдавшим за происходящим. Дрожа от гнева, добрый Алан Гамильтон даже не попрощался со своей тещей.

Абигайль вздохнула. Она-то думала, что ее сестра ведет беззаботную жизнь, и была потрясена, увидев, каким деспотом может быть утонченный Алан Гамильтон. А еще ее поразил тот факт, насколько предана отцу Хелен. Шестнадцатилетняя девушка тут же встала на сторону Алана, в то время как Дункан открыто продемонстрировал, что этот спор отвратителен ему и что он уезжает с тяжелым сердцем. Юноша казался бледным и больным и за все время не произнес ни слова. И только на прощание, когда его рассерженный отец уже вошел в вагон, который должен был отвезти их в Окленд, он пристально посмотрел Аннабель в глаза и произнес:

— Мы еще увидимся, милая тетушка! Через полгода! Клянусь тебе или не сойти мне с этого места!

— Что у тебя за тайны с моим сыном? — желчно поинтересовалась у сестры Оливия.

— Я сам скажу тебе, мама, в этом нет тайны, — воинственно ответил Дункан. — Через полгода я вернусь сюда и попрошу Пайку стать моей женой. И даже ты нам не помешаешь!

К удивлению Абигайль, Оливия отреагировала на его слова мягкой улыбкой.

«Какая странная семья», — думала Абигайль, беспокойно расхаживая по комнате. Она занималась этим уже не первый час, правда, с небольшими перерывами. Наконец она не выдержала и решила устроить себе последнюю прогулку, чтобы навеки попрощаться со своим любимым озером. Только не думать об острове любви!

Абигайль на цыпочках спустилась по лестнице, стараясь ни с кем не встретиться. Выйдя незамеченной в вечерние сумерки, она с облегчением вздохнула.

Вдыхая свежий воздух, который принес ветерок после небольшого летнего дождя, она спустилась к мосткам. Зачарованно поглядела на весельные лодки. Может, сплавать на Мокоиа еще один раз, последний? Она избегала бывать на острове с того самого дня, как вернулась в Роторуа. Лишь однажды она плавала на лодке вместе с Аннабель, но на берег они не сходили. «Наверное, Аннабель по-прежнему боится душ умерших детей», — рассуждала Абигайль. И вдруг услышала плеск и отчаянные крики о помощи.

Абигайль огляделась по сторонам, но ничего не увидела. Подбежала к краю мостков. На воде плавала пустая лодка, а рядом кто-то барахтался.

— Помогите! Помогите!

В озеро упала маленькая девочка. Ее юбки вздулись на воде.

— Не бойся, я уже иду! — крикнула малышке Абигайль, срывая с себя одежду.

Как хорошо, что Патрик научил ее плавать! Абигайль молилась, чтобы не оказалось, что она уже разучилась делать это, поскольку последний раз плавала еще девушкой, вместе со своим возлюбленным. Она храбро прыгнула в воду ногами вниз. И, смотри-ка, нужные движения вспомнились сами собой, словно она училась только вчера. Два быстрых движения — и она уже рядом с кричащим и колотящим руками по воде ребенком. Вот только как вытащить его на берег?

— Ложись на спину! — крикнула Абигайль, но девочка смотрела на нее широко раскрытыми от ужаса глазами, продолжая барахтаться.

Тогда Абигайль грубо схватила ее и перевернула на спину сама. Малышка закричала, словно ее резали, но Абигайль не обратила на это внимания. Подхватив ее под мышки, она тоже попыталась плыть спиной вперед. Это оказалось нелегко, но только так можно было избежать того, чтобы ребенок нахлебался воды. Под весом девчушки женщина стонала, но в конце концов почувствовала под спиной дно. Переведя дух, она встала и вытащила девочку на берег. Там, продолжая держать спасенную малышку за плечи, она устало рухнула на песок. И только услышав тихие всхлипывания, Абигайль села и наконец-то рассмотрела девочку. Той было лет шесть, у нее были светлые волосы и узкое личико.

— Иди сюда, я тебя обниму. Уже все в порядке, — попыталась утешить ее Абигайль.

Малышка не заставила себя просить дважды. Подобравшись к своей спасительнице вплотную, она, дрожа всем телом, прижалась к ней. Абигайль обняла ее одной рукой, а другой гладила по спине, чтобы малышка не замерзла.

— Я один раз тоже упала в озеро, была тогда чуть старше тебя, а все потому, что не могла спокойно сидеть в лодке. А ты? Как тебя угораздило упасть в воду? — спросила Абигайль, когда девочка перестала всхлипывать.

— Я хотела сплавать на остров, — засопела малышка.

— А что ты собиралась делать там одна?

— Хотела к маме.

— Она что, живет там?

— Да, мне сказали дети-маори, но ты папе не говори. Он всегда говорит, что мама на небе. Но папа врет. Она живет там, мне дети-маори сказали!

Абигайль судорожно сглотнула.

— Твоя мама там? — осторожно спросила она.

Девочка кивнула.

— Я нашла маму. Она лежала на берегу, почти на этом самом месте. Мама упала в воду, как я, но тебя здесь не было, и ты не могла спасти ее.

Девочка еще теснее прижалась к Абигайль, которая задрожала от холода, но не просто от того, что сидела в одном белье, а от предчувствия.

— И ты хотела навестить маму? — спросила Абигайль, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

— Да, я сначала хотела принести ей поесть, но корзинка упала в воду, когда я встала. И весло тоже упало… Теперь ей будет нечего есть. — Девочка снова всхлипнула.

Абигайль крепче прижала ее к себе, а потом, помолчав немного, вскочила и сказала:

— Вставай, пойдем скорее в дом, переоденемся в сухое. — И, словно мимоходом, поинтересовалась: — А как тебя зовут, кстати?

— Эмили О’Доннел.

Несмотря на то что Абигайль давно догадалась об этом, она едва заметно вздрогнула.

— А тебя как зовут? — спросила Эмили.

— Я Абигайль Брэдли.

Они уже подошли к дому. Дверь веранды была закрыта, и им пришлось обходить через сад, чтобы войти через главный вход. К этому моменту обе дрожали.

В прихожей они наткнулись на Аннабель, которая вскрикнула, едва увидев их, но сразу взяла себя в руки.

— Идите в гостиную, я сейчас принесу сухую одежду.

Абигайль и Эмили сидели, тесно прижавшись друг к другу. Абигайль круговыми движениями гладила девочку по спине, чтобы согреть. Вскоре прибежала Аннабель с целым ворохом одежды.

— Давай, раздевайся! Совсем! — велела Абигайль, предлагая малышке соревнование. — Кто первый справится, тот и выиграл!

Та засмеялась — впервые с того момента, как Абигайль вытащила девочку из озера. У нее был просто очаровательный смех. Хихикая, Абигайль и Эмили стягивали с себя мокрую одежду и просто бросали ее на пол. Когда открылась дверь и в комнату заглянул Гордон, обе как раз разделись догола. Увидев его, они завизжали.

— Прошу прощения! — пролепетал тот, закрывая дверь.

Хихикая, они хватали первую попавшуюся вещь. Главное, чтобы было тепло. Оглядев друг друга, они убедились, что выглядят очень смешно.

Аннабель с удивлением наблюдала за их возней.

Неверно истолковав вопросительный взгляд сестры, Абигайль прошипела:

— Я не толкала ее в воду, чтобы иметь возможность спасти, милая моя. — А потом добавила: — Расскажи-ка тете Аннабель, что произошло!

Малышка не стала заставлять себя упрашивать. Она весьма ярко живописала Аннабель, как лодка перевернулась, а ее спасла милая тетя. Рассказывая, она украдкой взяла Абигайль за руку и крепко сжала.

Аннабель никак не могла сосредоточиться на словах девочки. Она видела перед собой лишь гармоничную картинку. Ее сестра держит за руку дочь Патрика О’Доннела, которая еще недавно молчала и ходила с вечно хмурым видом, а теперь болтала как ни в чем не бывало. «Неужели я была неправа насчет Аби? — с сожалением подумала женщина. — У нее золотое сердце, и она стала бы чудесной матерью!»

— Но теперь тебе нужно идти домой, — строго произнесла Абигайль. — Думаю, нам стоит попросить дядю Гордона, чтобы он привел твоего отца и тетю Гвен.

— Нет, пусть тетя Гвен не приходит! Я не хочу, чтобы она была моей мамой! — резко возразила девочка.

Сестры переглянулись.

Аннабель громко позвала Гордона. Тот прибежал и, качая головой, сначала выслушал всю историю, а потом отправился за Патриком О’Доннелом.

Абигайль смотрела на хорошенькую девочку, которая все говорила и говорила. «Как будто наверстывает то, что упустила со дня смерти матери», — подумала Абигайль, судорожно пытаясь сосредоточиться на словах малышки. А это было не так-то просто, потому что в мыслях она постоянно возвращалась к Патрику, лихорадочно соображая, как бы сделать так, чтобы исчезнуть до его прихода и чтобы Эмили ничего не заметила.

Когда в дверь постучали и взволнованная Эмили вскочила со стула, чтобы побежать навстречу отцу, Абигайль тоже вскочила, намереваясь выйти из дома через веранду.

— Аби, ты куда? — строго поинтересовалась за ее спиной Аннабель.

— Я хочу побыть одна! — Абигайль даже не обернулась.

— Абигайль, пожалуйста, прости меня. У меня были дурацкие предрассудки по отношению к тебе, и я ужасно сожалею. Ты не можешь уйти сейчас, после того как спасла жизнь его дочери. Он захочет поблагодарить тебя и…

— Мне не нужна его благодарность! — ответила Абигайль и вышла из дома, даже не обернувшись.

На улице она перевела дух и подумала, не спрятаться ли в своей комнате. Но потом рассудила, что комната — место ненадежное. Еще явятся к ней со всеми этими лживыми благодарностями.

«Нужно пойти туда, где меня не найдут!» — сказала она себе и решила прогуляться к Похуту. Никто не догадается, что она пошла к гейзеру.

Чуть позже, когда она сидела на одной из террас, наблюдая за извергающим воду Похуту, по щекам у нее бежали слезы. Она плакала о потерянной любви и от воспоминаний о том, что только что пережила вместе с девочкой. Как чудесно было обнимать малышку! Жаль, что другого раза не будет! Слабым утешением в море бесконечной грусти для Абигайль были извинения Аннабель. Что ж, она хотя бы не уедет из Роторуа навсегда, не помирившись с любимой сестрой.

Охинемуту, 1 января 1900

В свою первую ночь, проведенную в деревне маори, Пайка не могла уснуть, хотя Руиа и ее семья приняли девушку доброжелательно, приготовили в ее честь ханги и даже выделили собственную комнату для сна. И все равно она тревожно переворачивалась с боку на бок. То ей было слишком душно, то слишком холодно. К тому же Пайка снова и снова задавалась вопросом: правильно ли она поступила, убежав от Дункана?

Она постоянно представляла себе его лицо с блестящими карими глазами и задорной улыбкой на губах. Она слышала голос юноши и чувствовала его прикосновение, которое казалось настолько реальным, словно они все еще сидели вблизи Похуту.

В конце концов она вскочила и оделась. Нет смысла пытаться уснуть! Единственное, что могло ей помочь, — это свежий воздух. Пайка тихонько выскользнула из дома, надеясь, что ветер сумеет развеять ее мысли о молодом мистере Гамильтоне, но все было тщетно. Наоборот, тоска и желание увидеть его снова только усиливались. И чем больше она поддавалась тоске, тем больше крепла мысль: она поклялась себе только потому, что ее мать слишком сильно страдала с Золтаном Градиком, а саму ее постоянно дразнили из-за того, что она была единственным ребенком-маори во всей деревне. Но ведь Дункан Гамильтон не такой человек, как ее отчим. Он никогда не обидит ее. В этом она была совершенно уверена.

Незаметно для себя самой Пайка дошла до общинного дома маори, варенуи. В голове мелькнула мысль, что, возможно, стоит спросить предков, что они об этом думают, — так часто поступала ее мать, когда не знала, что делать.

Пайка осторожно надавила на ручку входной двери, которую какой-то умелец украсил причудливыми узорами по дереву, и та, как ей показалось, открылась сама собой.

Исполненная благоговения Пайка вошла в огромную комнату, сверху донизу украшенную резьбой. При виде этого великолепия ей стало немного не по себе. Как смотрят на нее все эти маски! Сердце едва не выпрыгивало из груди, но девушка продолжала идти. По правде говоря, Пайка не испытывала абсолютно никакого чувства защищенности, пронизывавшего ее тогда, когда она приходила в общинный дом Тауранга вместе с матерью.

Но она все равно села на пол и закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же возникло лицо Дункана. Смеющееся лицо Дункана.

Пайка вздохнула и попыталась сосредоточиться на вопросе, ради которого и пришла в общинный дом. Имеет ли она право нарушить клятву сейчас, повстречав белого, который, кажется, совсем не похож на тех белых, которые жили в Даргавиле? Снова увидела перед собой его. На этот раз лицо юноши было преисполнено торжественной серьезности и он решительно произнес: «Я не трогал ее, но я женюсь на ней».

На губах Пайки появилась улыбка, но вот в ее воспоминания прокрались слова старшего Гамильтона, и радость тут же померкла. Этот торговец смолой каури жестоко обидел ее. Он отказал своему сыну в праве жениться на ней, но при всех позволил себе обозвать ее шлюхой.

Вся нежность по отношению к Дункану испарилась в мгновение ока. Рассерженная Пайка открыла глаза. Она больше не нуждается в советах предков. Ответ совершенно очевиден. Ей не нужны такие унижения. Кроме того, ее не покидало нехорошее предчувствие, что предки все равно не ответят. Она чувствовала себя в этой комнате чужой.

Да, даже без совета предков она готова принять решение. Нужно придерживаться своей клятвы. Дункан — сын своего отца. Что, если его сердце ослепила ее внешняя красота? Что, если на самом деле он просто хочет ее тело? И даже если он действительно любит ее и намерен сделать своей женой, его отец будет смотреть на своих внуков так же презрительно, как смотрел сегодня на нее!

— Нет, так не пойдет, — пробормотала Пайка, укрепившись в своем решении как можно скорее покинуть это место. Она встала и уже собралась уходить, как вдруг ужасно испугалась. На нее смотрела пара темно-карих глаз, совершенно ей незнакомых.

Киа ора, — произнес молодой человек, которому эти глаза и принадлежали.

Он был одного с ней роста, мускулистый и хорошо сложенный, с темной кожей и курчавыми волосами, собранными в узел. На нем был маорийский костюм, а босые ноги были обуты в сандалии. Под мышкой у него был плащ из перьев.

— Добрый день, — смущенно ответила Пайка, надеясь, что он поймет.

— Что ты делаешь в общинном доме в такое время? — на безупречном английском поинтересовался он.

— Мне нужны были предки, то есть я хотела у них кое-что спросить, — пробормотала Пайка, испытывая ужасную неловкость.

Молодой человек смотрел на нее с улыбкой.

— Тогда все в порядке. — Казалось, в его голосе прозвучало облегчение.

— Что ты имеешь в виду?

Девушка уже немного расслабилась. Своим приветливым поведением он успокоил ее.

— Сначала я не понял, маори ты или пакеха.

— Мой отец был белым, — почти извиняющимся тоном произнесла она.

— Ах, так вот откуда этот тонкий носик, светлая кожа и узкое личико, — спокойно констатировал он.

Пайке стало неприятно, оттого что он так пристально смотрит на нее.

— А ты, что ты делаешь здесь в такое время?

Он вздохнул и указал на плащ из перьев.

— Нашел в одном из сундуков. Предположительно он принадлежал моему отцу, который давно уже среди предков, и я хотел, чтобы он передал мне плащ с согласия предков. Посмотри, он полностью сделан из перьев киви.

Молодой человек подошел ближе к Пайке, протянул ей плащ, предложил погладить перья.

Та неуверенно провела по ним рукой.

— А ты не скажешь мне, о чем спрашивала предков?

Услышав вопрос, Пайка густо покраснела.

— Я хотела знать, держать ли мне клятву, — уклончиво ответила она, надеясь, что ему будет достаточно такого ответа.

— И что это за клятва?

— Когда-то я поклялась выйти замуж только за маори. И хотела спросить, хорошая ли это была клятва.

— Думаю, да! — рассмеялся молодой человек. — Наверняка у предков были свои причины для того, чтобы свести столь прекрасное существо, как ты, и меня в таком месте. Меня, который ищет невесту, и тебя, которая ищет мужа-маори.

Пайка невольно улыбнулась.

— Кажется, ты не веришь в судьбу? — с шутливой угрозой в голосе поинтересовался он. А затем протянул ей руку и торжественно произнес: — Меня зовут Маака, и я из гордого племени арава.

— Моя мать тоже! — удивленно ответила Пайка. Напряжение вдруг оставило ее.

— Значит, нам нужно обязательно сплавать вместе на Мокоиа. На остров любящих. Ты знаешь историю о Хинемоа и Тутанекаи?

И не успела Пайка ответить, как Маака уже начал рассказ:

— Принцесса настолько сильно влюбилась в принца, жившего на острове Мокоиа, что переплыла озеро, услышав, как он играет на флейте.

Пайка рассмеялась.

— Я знаю эту историю. Мама часто рассказывала мне ее, но ты забыл о самом главном. О тыквах, которыми она обвязала себя, прежде чем плыть, и, в первую очередь, насколько сильно их семьи были против этой любви.

— Это была просто короткая версия для чужаков, которых я вожу на остров.

— Каких чужаков?

— Пока я работаю экскурсоводом, но скоро поеду в Окленд и буду учиться там у судебного эксперта, чтобы потом представлять интересы моего народа в суде. Или буду играть в регби. Конечно, то, чем я сейчас занимаюсь, выглядит по-дурацки, но это приносит деньги. По пути я развлекаю людей легендами маори. А иногда сам их выдумываю. Или сокращаю, когда вижу, что спесивые англичане, сидящие в лодке, заскучали. — Он усмехнулся и добавил, уже серьезнее: — Если хочешь, можем как-нибудь съездить на остров.

Пайка улыбнулась.

— Со спесивыми англичанами?

— Боже упаси! Только вдвоем.

Девушка пожала плечами.

— Не знаю…

— Значит, мне придется убедить тебя, что это будет очень здорово. И где я могу найти тебя?

— Ближайшие несколько дней я буду в доме Руии в Охинемуту. Я там в гостях. А обычно я живу у Брэдли. В отеле «Похуту». Я там работаю.

Пробормотав извинения, она целеустремленно направилась к выходу. Конечно, парень ей понравился. Но, к сожалению, он был не тем человеком, с которым ей хотелось бы съездить на остров любви. Нет, ее сердце уже было отдано другому, хотя рассудок подсказывал, что стоит еще пообщаться с молодым маори.

— Значит, скоро увидимся! — рассмеялся Маака.

Пайка остановилась в дверях и твердо произнесла:

— Вот только в ближайшие недели я занята. Так что даже не пытайся! — И, спотыкаясь, вышла на улицу.

— Значит, отложим поездку. У меня полно времени, в этом можешь не сомневаться! — крикнул он ей вслед, но она уже не слышала его слов.

Роторуа, 2 января 1900

Абигайль еще раз внимательно оглядела комнату. Так, на всякий случай — вдруг окажется, что она что-то забыла, — но ничего не обнаружила. Решительно подняла чемодан и, покряхтывая, потащила его вниз по лестнице. У стойки администратора замерла. Неужели она и в самом деле уйдет вот так, не попрощавшись со своей семьей? Нет, вскоре она пожалеет об этом. Поэтому она решительно поставила чемодан на пол и направилась к жилому дому. Открыв дверь, ведущую в прихожую, она невольно вспомнила, как ровно два дня назад на этом самом месте впервые за много лет снова увидела Патрика. «Это действительно было только позавчера?» — удивилась она и постучала в дверь гостиной. Ответа не последовало. Тихо отворив дверь, женщина осторожно заглянула внутрь. Разочарованная Абигайль поняла, что в комнате ни души, и удивилась. Обычно в это время завтракал хотя бы Гордон.

Абигайль задумалась. Нет, она не станет подниматься в их спальню. «Может быть, они вообще не хотят меня видеть, — подумала она. — Они же знают, что я сегодня уезжаю». Потом она заглянула в кухню. Что ж, хотя бы Руиа уже за работой. Увидев на пороге Абигайль в дорожном костюме, маори едва не расплакалась.

— Вы правда уезжаете? — спросила она, и, не успела молодая женщина прийти в себя, как Руиа уже прижала ее к своей пышной груди.

Когда Абигайль снова смогла дышать, она хотела было спросить про Аннабель, но промолчала и выбежала из кухни. Выйдя в коридор, она подумала, не попрощаться ли с матерью, но, помедлив, отказалась от этой мысли. «У меня давно уже нет матери! И это правда», — с горечью сказала себе Абигайль. И вдруг почувствовала себя так же ужасно, как и одиннадцать лет назад. Несправедливо обиженной и лишившейся дома.

Вздохнув, она подняла чемодан и потащила его по пыльной улице в сторону вокзала, куда добралась, устав до предела, вся в поту. Конечно, она могла заказать повозку, но если быть до конца честной, ей немного хотелось пострадать. Эти физические усилия хоть чуть-чуть отвлекали от мыслей об отъезде из Роторуа, разбивавших ей сердце. И особенно тяжелой была мысль о том, что она никогда больше не вернется сюда.

Вздохнув, Абигайль поставила чемодан на землю. В ожидании поезда она размышляла над тем, как дальше пойдет ее жизнь. Больших надежд на то, что удастся найти работу в театре в Данидине, у нее не было — по крайней мере в качестве актрисы. Сейчас слишком много молодых девушек, которые хотят сделать карьеру. Возможно, она будет продавать билеты или работать прислугой. Она многому научилась за месяцы, прожитые с Аннабель в Роторуа! Или будет играть на фисгармонии застольные песни в каком-нибудь водевиле. Как-нибудь продержится.

Вдруг плеча Абигайль коснулась нежная рука. Женщина испуганно обернулась. За спиной у нее стояла Эмили О’Доннел. В одной руке она держала букет цветов.

— Что ты здесь делаешь, Эмили? — растерянно спросила Абигайль.

— Хотела сказать спасибо за то, что ты спасла меня. Кроме того, я хотела попросить тебя остаться еще ненадолго.

Слезы побежали по щекам Абигайль.

— Иди сюда, маленькая! — сдавленным голосом прошептала она и взяла девочку на колени. — Я бы с радостью осталась, но, к сожалению, ничего не выйдет. Видишь ли, мне нужно играть в театре. Меня ждут. Я не имею права разочаровывать их.

— Но мы бы хотели, чтобы ты осталась с нами, — умоляющим тоном произнесла малышка.

— О ком ты говоришь, сладкая моя? Кто такие «мы»?

— Папа и… — Эмили махнула рукой куда-то влево. Абигайль повернула голову, и ей показалось, что сердце ее вот-вот остановится, потому что к ней шел улыбающийся Патрик, а за его спиной стояли Гордон и Аннабель. Они тоже улыбались.

— Что все это значит? — хриплым голосом поинтересовалась Абигайль, радуясь, что горло не перехватило от волнения.

Патрик низко склонился к ней и прошептал на ухо:

— Пожалуйста, не бросай нас снова! Хоть я и дурак. Если ты все равно хочешь быть со мной, то скажи «да». Пожалуйста, Абигайль! Я не могу даже представить себе лучшей матери для своей доченьки. Но только если время от времени мы сможем одни плавать на Мокоиа…

Абигайль бросало то в жар, то в холод. Разве не этих слов она ждала с момента встречи?

— Я люблю тебя! — нежно прошептал он.

— Папа, почему ты шепчешься? — с укором произнесла Эмили. — Кто шепчется, тот врет.

— Не переживай, маленькая моя! — тихо произнесла Абигайль. — Он просто попросил меня остаться с вами.

— Но мы же за этим и пришли! Мы тебя просто не отпустим! — с наигранной строгостью произнесла Аннабель.

— Думаешь, что можешь взять и сбежать от меня? А кто будет играть для гостей на фисгармонии с нашим музыкантом в четыре руки? — добавил Гордон и хитро подмигнул свояченице.

— Но… Но я… Так нельзя, я… — лепетала Абигайль, однако ее слова утонули в оглушительном свисте подъехавшего локомотива экспресса «АРАВА».

Окленд, май 1900

Дункан Гамильтон чувствовал себя не самым лучшим образом, входя в здание оклендского Земельного суда маори. До сих пор Гамильтонам не доводилось представать перед этим судом, который проверял все сделки, имевшие отношение к владениям маори.

Его отец всегда хвастался, что маори никогда еще не пытались оспорить у него землю, но сегодня судом рассматривалось дело, касавшееся маленькой, но очень важной части леса каури. Дункан категорически отказывался выступать в качестве представителя своего отца, но Алан Гамильтон, которому нужно было срочно съездить в Даргавиль, не оставил сыну выбора.

Дункан вздохнул. Ему это дело совершенно не нравилось. Как он уже успел понять по документам, его деда обвиняли в том, что он завладел частью леса незаконным путем: напоил вождя курики, небольшой общины племени нга-пухи, а уже затем дал ему подписать контракт. Дункан не сомневался, что дед вполне был способен на это. Он помнил его как властного деспота и девять лет назад во время его похорон не проронил ни слезинки. Поэтому Дункан не находил себе места, зная, что ему предстояло обвинить внука старого вождя во лжи.

— Эта банда маори не должна получить ни единого дерева! — наставлял его Алан. — Мы заплатили за них, как положено по закону.

Согласно указаниям отца, именно с такой позиции он и должен был выступать в суде. Однако сам Дункан считал, что уплаченная сумма просто смехотворна. С его точки зрения, было совершенно очевидно, что его дед облапошил вождя и его племя, ободрав их как липку. И вот теперь, напустив на себя серьезность, он должен утверждать обратное?

Дункан задумался настолько глубоко, что едва не столкнулся с мужчиной.

— Вы что, не видите, куда идете? — возмутился тот.

Покраснев до корней волос, Дункан извинился перед незнакомцем в элегантном костюме, а потом просиял:

— Вы, случайно, не мистер Рангити, дядя Пайки? — И протянул удивленному мистеру Рангити руку. — Мы так и не встретились тогда в поезде.

— Ах да, теперь я припоминаю. Вы — молодой мистер Гамильтон! — Похоже, мистер Рангити, в отличие от юноши, не очень-то обрадовался этой встрече.

— Само Небо послало мне вас! — довольно воскликнул Дункан. — Вы не могли бы уделить мне минутку?

— Не знаю, о чем нам с вами говорить до слушания. Или вы хотите добровольно удовлетворить нашу жалобу? — резко ответил мистер Рангити.

Но Дункан толком не слушал его. Он слишком разволновался при мысли о том, что может прямо здесь, в коридоре суда, попросить руки Пайки.

Пока он пытался подобрать нужные слова, к ним подошел невысокий маори в европейской одежде и поздоровался с мистером Рангити.

— Очень жаль, молодой человек, но мне нужно заниматься своими делами, — вежливо и в то же время решительно извинился дядя Пайки и оставил Дункана стоять в коридоре одного.

Тот глубоко вздохнул и задумался. А не побежать ли ему вдогонку за мистером Рангити? Однако взгляд, брошенный на часы, удержал его от этого. Пришла пора отправиться в логово льва.

Когда чуть позже Дункан вошел в зал, он обомлел. За столом, кроме троих судей, сидел и мистер Рангити, а рядом с ним — невысокий маори. Дункан попытался помахать рукой дяде Пайки, но тот демонстративно смотрел прямо перед собой.

Председательствующий судья начал представлять присутствующих друг другу. Когда он дошел до мистера Рангити, Дункан затаил дыхание. «Что ему здесь нужно? И почему он не ответил на мою приветливую улыбку?» — лихорадочно размышлял молодой человек.

— Это мистер Анару Рангити, мой ассистент и эксперт, — пояснил судья.

— И что здесь делает эксперт? — торопливо перебил его Дункан и, увидев удивленные лица присутствующих, поспешно добавил: — Простите, что я перебил вас, но в данном деле я представляю своего отца и не знаком с судебными традициями.

— Мистер Рангити выступает в качестве переводчика и знакомит нас с нравами и обычаями маори, которые могут пострадать от того, что земля перешла во владение белых, — сказал судья и обернулся к мистеру Рангити, поинтересовавшись: — Я все правильно объяснил?

Эксперт коротко кивнул. Невысокий маори вперил взгляд в Дункана и что-то прошептал на ухо мистеру Рангити. Тот снова кивнул.

У Дункана покраснели уши. Чем дольше он здесь сидел, тем неуютнее себя чувствовал. Похоже, заговорщики мгновенно распознали в нем новичка.

— Мистер Ороте, может быть, в таком случае вы представите свой иск? — предложил председатель приземистому маори.

Мистер Ороте поднялся и рассказал обо всем том, что было известно Дункану из бумаг: в 1858 году старый Гамильтон встретился с вождем на церемонии, якобы для того, чтобы вместе с курики почтить бога леса. По случаю этой встречи он напоил вождя и сопровождавших его старейшин, а затем подложил им бумаги на подпись. Гамильтон утверждал, что этот документ запрещает ему валить деревья каури, растущие на территории племени. На самом же деле это был договор купли-продажи на кусок леса, принадлежавший и до сих пор принадлежащий племени курики, поскольку в сердце леса стоит огромное дерево каури по имени Дитя бога леса, священное для маори.

Судья внимательно выслушал представителя племени и теперь с совершенно бесстрастным лицом повернулся к Дункану.

— Что вы можете возразить, мистер Гамильтон? — официальным тоном поинтересовался он.

— Я? Ну, у нас считается, что дедушка не поил вождя. Мы отрицаем это обвинение, поскольку мой дед был человеком чести. Он заключал много сделок с маори, и еще никто не сомневался в его порядочности…

Дункан умолк, увидев, что мистер Ороте что-то прошептал мистеру Рангити, после чего тот вдруг издал короткий смешок.

— И что же дальше? — нетерпеливо поинтересовался судья.

Дункан густо покраснел и начал заикаться.

— Да, так на чем я остановился? Мой дед заплатил причитающуюся сумму, и… да, лес принадлежит нам. — Молодой человек весь вспотел от напряжения и после небольшой паузы воинственным тоном заявил: — При чем тут мы к тому, что вождь продал землю, на которой растет священное дерево? При чем тут мы, если он подписал бумагу, которую не мог прочесть?

Дункана бросало то в жар, то в холод. Какая же это мýка — действовать вопреки собственным убеждениям! Но разве каждый день, проведенный в отцовском доме, не то же самое? Как он ненавидит это дело! И каким же грязным кажется сам себе…

— Мистер Гамильтон, вы закончили? — строго поинтересовался судья.

— Да, я думаю, здесь все ясно и дело может быть решено в нашу пользу, — заявил Дункан, стараясь придать своему голосу побольше убедительности.

— Я абсолютно иного мнения, — возразил мистер Рангити. — Для нашей веры дерево каури вообще имеет огромное значение. А Дитя бога леса считается для племени курики священным. Для курики это дерево — дитя Тане, бога леса. Когда Тане разлучил своих родителей, бога неба Ранги и мать-землю Папа, слившихся в любовном экстазе, чтобы появился свет, стали расти его дети: люди, животные и растения. И это дерево возникло одним из первых. Поэтому для курики оно является символом любви и плодородия. С этим деревом связаны многие ритуалы плодородия, проводимые курики. Однако никакого договора купли-продажи по поводу Дитя бога леса они не заключали. Место вокруг этого дерева — священная для курики земля. Поэтому я не сомневаюсь, что мистер Гамильтон злоупотребил доверием вождя и солгал ему, сказав, что хочет присутствовать на церемонии. А потом принес много виски и опять же солгал, заявив, что гарантирует племени неприкосновенность деревьев, растущих на этом участке. Я полагаю, что нет ни малейших сомнений в том, что данный кусок земли принадлежит курики. Люди мистера Ороте с удовольствием возместят сумму в пару фунтов, которая, при всем уважении, даже близко не соответствует стоимости этой части леса.

Мистер Ороте уважительно кивал в такт словам мистера Рангити.

Дункану вдруг стало дурно. Он не знал, сколько еще сможет держать себя в руках, притворяясь истинным наследником деда и отца, которые были грубыми людьми с менталитетом поселенцев, умеющих настоять на своем. Преисполненные чувством огромного превосходства по отношению к коренному населению и обладающие железной волей, они стремились приумножить свое состояние, чего бы им это ни стоило.

Судья пристально смотрел на молодого Гамильтона. Дункану вдруг захотелось, чтобы земля разверзлась и бесшумно поглотила его. «И что я должен теперь сказать? — в отчаянии спрашивал он себя. — Ведь они правы».

— Мистер Гамильтон, мне искренне хотелось бы услышать из ваших уст, что вы думаете по этому поводу, — сказал судья. — У вас наверняка есть в запасе какие-то аргументы, опровергающие обвинения мистера Ороте. Ведь ваш отец сообщал в письме, что у него имеется куча доказательств тому, что ваш дед не обманывал вождя. Итак, мы слушаем, говорите же. — В его голосе сквозило нетерпение.

Все взгляды были устремлены на Дункана. Он смущенно отвел глаза и стал смотреть на картину маслом, висевшую на стене за спиной почтенного судьи Делмора. На ней был изображен святой Чарльз Хефи, первый судья Земельного суда маори.

— Мистер Гамильтон, мы ждем! — нетерпеливо произнес председатель.

— Да, господа, вы услышите, что лично я могу сказать по поводу этих обвинений. — Дункан помолчал, а затем произнес: — Ничего!

Мистер Ороте и мистер Рангити удивленно переглянулись. Судья тоже скривился, словно ослышавшись.

— Мистер Гамильтон, пожалуйста, при всем уважении к вашей шутке хотелось бы все же выслушать ваши аргументы. У нас не так много времени. В противном случае я буду вынужден вынести решение в пользу курики.

— Именно это я и хотел сказать. Нет никаких доказательств, что мой дед не обманывал вождя. И для меня дело с этим деревом совершенно очевидно. Если маори так почитают его, как утверждает мистер Рангити, то вряд ли они стали бы продавать белым свою святыню, будучи в трезвом уме и памяти.

— Мистер Гамильтон, вы понимаете, что говорите? — натянутым тоном поинтересовался судья.

— Да, Ваша честь. Я за то, чтобы наша торговая компания вернула эту часть леса курики. Мы не разоримся. В противном случае весьма велика опасность того, что люди отца выжмут из Дитя бога леса последние остатки смолы.

И только взглянув на судью, на лице которого читалось явное недоумение, Дункан осознал, что он наделал. Ради священного дерева маори он предал собственного отца и его интересы, последовав зову своего сердца и отбросив деловые принципы. Для Гамильтонов это было тяжким преступлением. Более того, по сути, он обвинил своего отца в жадности — причем перед его явными врагами. Дункан знал, что поступил непростительно, но не испытывал ни малейшего раскаяния.

— Вы знаете, что ваш отец собирался отстаивать свои интересы, чего бы ему это ни стоило? «Я буду драться за каждое дерево, Ваша честь», — недавно говорил он. — Судья Делмор покачал головой.

— Ваша честь, но сюда прислали меня, а я — не мой отец. У меня своя совесть. Речь идет о справедливости и несправедливости. А я не могу отрицать несправедливость, совершенную моим дедом, только ради того, чтобы выиграть суд. Поэтому я вежливо попрошу вас удовлетворить иск мистера Ороте.

Теперь Дункан снова осмелился посмотреть на мистера Рангити. Казалось, дядя Пайки был совершенно растерян. На лице его читалась смесь недоумения и восхищения.

— Хорошо, мистер Гамильтон, в таком случае мы занесем в протокол следующее: «Семья Гамильтон удовлетворяет иск мистера Ороте, вождя курики, относительно возвращения части леса, на которую претендует его племя». Документы о владении будут соответствующим образом изменены. Таким образом, дело объявляю закрытым. Благодарю вас, господа.

Председатель бросил на Дункана уважительный взгляд и повернулся к мистеру Рангити:

— Мы сделаем большой обеденный перерыв, поскольку я предполагал, что для этого дела потребуется гораздо больше времени. Так что, если хотите, можете пойти пообедать.

Мистер Рангити поднялся, Дункан поступил так же. Он ни в коем случае не хотел упустить дядю Пайки. Он непременно должен был рассказать ему о своих намерениях.

— Мистер Рангити, мне нужно срочно поговорить с вами! — крикнул Дункан, выйдя в коридор.

Маори остановился и выжидающе поглядел на Дункана. На этот раз он, казалось, был склонен выслушать молодого человека.

— Вы удивили меня, мистер Гамильтон. Приятно удивили, должен добавить, — заявил он.

Дункан вдруг заметил, что у них с мистером Рангити похожи голоса. Почему он не обратил на это внимание еще во время их первой встречи в Роторуа? При мысли о том, что у них есть нечто общее, молодой человек улыбнулся.

— Спасибо, мистер Рангити, за ваши приветливые слова, но я просто не могу действовать вопреки своей совести. Отец наверняка не разделит моего мнения. Мне придется сообщить ему об этом как можно осторожнее. Да, наверное, я слишком отличаюсь от него, но так бывает даже в самых лучших семьях. — На лице Дункана вновь появилась улыбка.

— Вы милый парень, Гамильтон, — сказал мистер Рангити. — И знаете, что я вам скажу? В вас пропадает судья!

— Думаете? — смутился Дункан.

— Вы никогда не думали о том, чтобы изучать юриспруденцию?

Дункан вздохнул.

— Вообще-то, я мечтал изучать медицину, но мой отец вряд согласился бы на это. Он видит во мне наследника торговли смолой каури. Я не могу разочаровывать его.

— Вы его уже разочаровали. Если ваш отец узнает, что вы сегодня сделали для курики, он сочтет это проявлением обыкновенной слабости. Хотя лично я считаю это истинной силой характера.

— Да, он наверняка будет зол. И, несмотря на это, я должен продолжать дело отца и, соответственно, получить необходимую для этого профессию, чтобы хотя бы в этом оправдать его ожидания.

— А в чем же вы можете не оправдать его надежды? Я считаю, что вы обладаете всем, чем мог бы гордиться отец. — Его голос вдруг зазвучал мягче.

— Мистер Рангити, не буду долго ходить вокруг да около. Моему отцу не нравится мой выбор будущей жены.

— Что он имеет против нее?

— Она маори!

Взгляд мистера Рангити, который еще только что был открытым, мгновенно помрачнел. Глаза его сузились.

— Мистер Гамильтон, в этом вопросе я вынужден согласиться с вашим отцом. Смешанные браки не благословенны, причем для обеих сторон. Два различных мира не соединить любовью. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю! Лучше не влезайте в это! Вы сделаете несчастными не только себя и своих близких, но и бедную девушку.

— Но ведь я люблю ее! — с нажимом возразил Дункан.

— Любовь между пакеха и маори подобна красивому сну, который рано или поздно закончится. И тогда окажешься на обломках того, что считал любовью, и больше не будешь верить в это святое чувство. Такая любовь означает страдания. — И он повторил: — Поверьте мне!

Дункан затаил дыхание. Мистер Рангити говорил так страстно, как будто сам пережил нечто подобное.

— Мистер Рангити, может быть, у вас именно так и было, но я твердо верю в то, что мое счастье не станет несчастьем, — осторожно произнес Дункан.

— С чего вы взяли, что я испытал это на собственном опыте? — воскликнул мистер Рангити и добавил: — И все же я настаиваю на том, что такой брак принесет одно только несчастье, как бы вам ни хотелось обратного.

Дункан понял, что подошел к делу не с того конца. Но откуда он мог знать, что у мистера Рангити такие предрассудки в отношении любви между маори и белыми? И что этот деловой человек отреагирует на затронутую им тему столь эмоционально? Тем не менее он должен был сделать это.

— Мистер Рангити, я уважаю ваше мнение, но уверяю вас, что в моем случае дело обстоит совершенно иначе. Я люблю Пайку. Вскоре я собираюсь сделать ей предложение и попросить ее стать моей женой. И поскольку отец грозится лишить меня наследства, если я женюсь на маори, я хотел бы получить хотя бы ваше благословение, потому что вы являетесь ее ближайшим родственником.

— Мистер Гамильтон, хоть я и весьма дальний родственник девушки, но сделаю все, чтобы отговорить Пайку от этого безумия.

— Мистер Рангити, пожалуйста, объяснитесь! Мне показалось, что вы хорошо отнеслись ко мне…

— Молодой человек, вы — богатый пакеха, разумный и сердечный, а таких в этой стране действительно мало. Ваша личная судьба мне интересна даже больше, чем следовало бы. Но моя племянница будет несчастна с вами! Вы, белые, клянетесь нам в великой любви, а когда доходит до дела, женитесь на людях своего круга. Ваша мать, милый мой, наверняка давно уже подыскала вам подходящую партию!

Дункан судорожно сглотнул. Не так давно Оливия действительно предпринимала попытки познакомить его с разными девушками. Но после возвращения из Роторуа недвусмысленно дала ему понять, что в деле с Пайкой она на его стороне.

— Вы ошибаетесь, мистер Рангити, по крайней мере относительно того, что касается моей матери. Она не возражает против этого брака. Наоборот, она говорит, что нужно быть готовым бороться за свою любовь.

Мистер Рангити горько хмыкнул.

— Да, леди Оливии лучше знать. Молодой человек, это просто тяга к экзотике. Когда встанет вопрос о браке, вы удивитесь, насколько быстро леди Оливия изменит свое мнение. Просто немного темной кожи, прежде чем вы женитесь на пакеха. Вот чего она вам желает. Немного удовольствия — и больше ничего.

Дункан разочарованно глядел на собеседника.

— Мистер Рангити, немедленно возьмите свои слова обратно! Вы же совершенно не знаете мою мать. Зачем же так судить о ней? — не сдержавшись, рявкнул он.

— Знаешь одну — знаешь всех, — желчно ответил мистер Рангити. Заметив недоуменный взгляд молодого человека, он добавил, уже мягче: — Вы славный малый, мой мальчик, а я редко говорю так о пакеха, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить эту глупость. Я знаю, чем все обычно заканчивается. После великой любви наступает похмелье. Я даже убежден, что вы любите Пайку, но в конце концов все равно не женитесь на ней. Решимости на такое не хватит даже вам. Поэтому я дам добрый совет: женитесь на девушке своего круга, но держитесь подальше от моей племянницы!

— Это угроза, мистер Рангити?

— Я просто хотел сказать, что не буду сидеть сложа руки и наблюдать, как вы разобьете сердце моей племяннице!

— Я справлюсь и без вашей помощи! Должен сказать, что никогда не думал, что вы настолько закоренелый пессимист, мистер Рангити! Да еще и пленник собственных предрассудков! — Не сказав больше ни слова и ни разу не обернувшись, Дункан вышел из здания.

Роторуа, май 1900

Стоило Пайке войти в комнату, как Марианна тут же заметила перемену в настроении девушки и с любопытством поинтересовалась:

— Ты так сияешь! Хорошие новости?

Пайка улыбнулась и пожала плечами.

— Может быть. Несколько недель назад познакомилась с молодым маори. Только что он заходил и предложил устроить вылазку на Мокоиа.

— На Мокоиа? Только вы вдвоем? Будь осторожна! В этом все мужчины одинаковы — будь они белые или маори, — когда везут девушку на остров любви. Кроме того, сейчас озеро наверняка неспокойно. Даже здесь, в своей теплой постели, я чувствую, с какой силой свистит вокруг дома осенний ветер.

— Я не знаю, приму ли я его приглашение. Я уже трижды отказывала ему. Но, может быть, в этот раз все же уступлю, когда мы встретимся завтра на прогулке.

— Ты влюблена в него?

Пайка густо покраснела.

— Он веселый и привлекательный молодой мужчина, не более того.

— Не тот маори, которого ты ждала?

— Не знаю! — ответила Пайка. Знала она лишь одно: лучшего мужа, чем Маака, она не найдет ни в Охинемуту, ни в Тауранга. Как бы ей хотелось подарить ему место в своем сердце! Но оно уже было занято. Чем дольше не было Дункана, тем сильнее она скучала по нему.

— Можешь ничего больше не говорить, — прошептала Марианна. — Я догадываюсь, что у вас происходит. Ты по-прежнему думаешь о моем внуке, верно?

Пайка решительно покачала головой.

— Нет, абсолютно не думаю.

— Это хорошо, — ответила Марианна, хотя по ее лицу было видно, что она не поверила ни единому слову Пайки. И настороженно добавила: — Тогда ты должна представить мне своего поклонника.

Пайка предпочла не услышать слов Марианны и сменить тему.

— Марианна, можно тебя попросить об огромной услуге?

— Только скажи, чем я могу осчастливить тебя!

Пайка помедлила, а потом все же выпалила:

— Встаньте наконец с постели, сядьте в кресло-каталку, которую сделал для вас мистер Гордон, и снова будьте с нами, вместо того чтобы гнить в этой постели.

— Пайка, это некрасиво!

— А я считаю некрасивым зарываться в матрац на всю оставшуюся жизнь! — возразила Пайка.

— Нет ли у тебя желания, которое легче исполнить? Может быть, ты хочешь какое-нибудь украшение или немного денег?

Пайка наморщила нос.

— Я буду стоять на своем. Я хочу, чтобы вы наконец встали и присутствовали на празднике… — Девушка испуганно закрыла рот ладонью.

— Что за праздник?

— Я не должна была говорить вам об этом. Не знаю, как теперь отреагирует Абигайль.

— Да говори уже! Все-таки она моя дочь. Так к чему она может не так отнестись?

— Что вы узнаете о ее свадьбе. Но я считаю, что это неправильно. Вы должны присутствовать. Вы должны наконец-то помириться.

— А когда же праздник? — насторожилась Марианна.

— Уже через неделю, — вздохнула Пайка.

— И кто же этот счастливчик?

— Патрик. Патрик О’Доннел.

— Учитель? Н-да, тут уже ничего не поделаешь. А ведь у нее могли быть такие мужчины… На ней хотел жениться сын богатого торговца древесиной. Джеймс Морган…

В комнату незаметно вошла Аннабель. Она услышала только имя и сердито прошипела:

— Мама, зачем ты рассказываешь Пайке об этом типе?

— Я говорю правду! Аби отказала этому богатому и образованному мужчине, хотя он готов был носить ее на руках…

— Мама, пожалуйста, прекрати мечтать об этом негодяе!

Марианна и Пайка недоуменно уставились на Аннабель. Обычно она никогда не кричала. И никогда не называла людей «негодяями».

— Что ты имеешь против этого господина? И вообще, как ты со мной разговариваешь? Опять перетрудилась? — язвительно поинтересовалась Марианна.

— Если хочешь узнать правду о мистере Моргане, тебе следует наконец преодолеть собственное упрямство и поговорить с Абигайль. Просто невыносимо наблюдать, как ты продолжаешь ее игнорировать. Мне еще повезло, ведь со мной ты хотя бы разговариваешь, несмотря на то что я тебе никогда не могу угодить.

Во взгляде Марианны смешались восхищение и злость. Она пристальнее вгляделась в лицо старшей дочери. Удивилась огню в глазах Аннабель, которого той всегда недоставало. «Ах, если бы я могла любить ее так, как мою Оливию и «золотко»! — От перспективы снова встретиться с Абигайль сердце ее забилось быстрее. — Хоть бы она не спросила меня о Данидине, — молилась Марианна. Пока что я еще не могу говорить об этом! Даже сейчас! Никогда, пока я жива!»

Аннабель прервала ее размышления:

— Мама, ты не могла бы пока обойтись без Пайки? Она нам очень нужна в кухне. Прибыла целая группа путешественников, и они хотят у нас пообедать.

Марианна слабо кивнула и прошептала Пайке:

— Слушай, деточка, я исполню твое желание, но ч-ш-ш! — Она заговорщически прижала палец к губам, а затем обернулась к Аннабель: — Попроси, пожалуйста, Абигайль навестить меня, — словно между прочим произнесла она.

Аннабель с недоумением уставилась на мать.

— Ты хочешь видеть Абигайль?

— Оставаясь такой непримиримой, я никогда не обрету мира перед смертью, — вздохнула Марианна.

Роторуа, май 1900

Уже надвигался вечер, когда Абигайль все-таки предприняла попытку переступить через себя. Для начала нужно было оправиться от испуга. Мать хочет видеть ее. Наконец-то! И, несмотря на это, молодая женщина нерешительно топталась под дверью. Когда она задавалась вопросом, что ее там ожидает, у нее от страха перехватывало дыхание. Внезапно перед внутренним взором возник тот страшный день — так ярко, словно это было вчера. Мать выгнала ее из дома, будто шелудивую дворняжку. Может, именно Марианна виновата в том, что ее дочь пошла по кривой дорожке? Может, это мать толкнула ее в объятия Джеймса Моргана? При мысли о нем Абигайль стало дурно. Как часто она представляла момент, когда у нее появится возможность простить мать! И вот это случилось, но Абигайль вдруг поняла, что не готова пойти на примирение. Она просто не могла войти в комнату и притвориться, что годы жизни вдали от дома были сахаром. Ей очень хотелось сказать Марианне, что она стала той самой падшей женщиной, которую мать всегда в ней видела.

Абигайль почувствовала слабость. Перед глазами снова встала картинка: Марианна бьет шарманкой по стене. Один раз, другой, третий…

Абигайль едва успела выбежать на улицу, и ее стошнило рядом с булькающей ямой, наполненной грязью. Женщина устало опустилась на садовую скамейку. Внутренний голос советовал ей простить Марианну и окончательно похоронить прошлое. Но в голове стучали три слова: «Я не могу! Я не могу!» Что, если их встреча станет сплошным разочарованием? Что, если мать не попросит у нее прощения, а просто в очередной раз попытается вмешаться в ее жизнь? Что, если Марианна, прослышав о том, что она выходит замуж, начнет отговаривать ее от брака с «учителем», как она всегда с презрением называла Патрика О’Доннела?

Рассуждая таким образом, Абигайль решила все же не ходить к матери до свадьбы. Может быть, потом, когда у них с Патриком все наладится. А до тех пор она будет заниматься приготовлениями к свадьбе. Нет, мама подождет. Слишком велика вероятность того, что Марианна испортит ей свадьбу.

В прихожей она встретила Аннабель, которая выжидающе смотрела на нее.

— Ну, как все прошло с мамой? Расскажи! — нетерпеливо потребовала сестра.

— Я не могу. Сначала я хочу выйти замуж. И только потом загляну к ней. Кто знает, действительно ли она хочет попросить прощения, — вздохнула Абигайль.

Аннабель обняла ее.

— Как я тебя понимаю, — попыталась она утешить сестру. — Иногда мама ведет себя совершенно бестактно и непредсказуемо. Скорее всего, она уже забыла, что это она выставила тебя из дома, а не ты сбежала в театр, как она рассказывала раньше нашим соседям.

— Значит, ты не осуждаешь мое решение?

— Конечно нет, малышка. Сначала спокойно выйди замуж, не дав ей возможности оскорбить твой выбор. Хотя ей все равно не удастся этого сделать.

— Аннабель, я когда-нибудь говорила, что люблю тебя?

— Раньше довольно часто, в последнее время — реже.

— Я так счастлива, что могу жить рядом с тобой и наконец-то сменю фамилию!

— Да, миссис О’Доннел!

— И особенно, что меня больше никто не будет называть «мисс». Таким настороженным тоном: «Неужели у этой леди нет мужа?» — Она рассмеялась, но тут же снова посерьезнела. — То, что ты все эти годы жила под одной крышей с матерью и не сломалась, для меня просто чудо! Скажи честно, разве не ужасно осознавать, что не можешь угодить ей, как ни старайся?

Аннабель вздохнула.

— Я уже привыкла. В конце концов, ничего другого я не знаю. Кроме того, со мной рядом Гордон, который защищает меня, как раньше всегда делал отец.

Стоило Аннабель упомянуть отца, как обе сестры одновременно расплакались.

— Он был чудесным человеком, — всхлипывала Аннабель.

— И, несмотря на это, я всегда задавалась вопросом, почему мама вышла за него. Именно она, которая так старалась найти нам хорошую партию, — задумчиво произнесла Абигайль.

— Он боготворил ее. — Аннабель примирительно улыбнулась.

— И она его тоже? — с сомнением в голосе произнесла Абигайль.

Аннабель пожала плечами. Казалось, в мыслях она была уже далеко.

— Как думаешь, она расскажет нам когда-нибудь о той статье, которую ты нашла, и что все это значит?

— Я никогда не спрошу ее об этом, — упрямо заявила Абигайль. — Пусть унесет свою проклятую тайну в могилу.

Окленд, май 1900

Алан Гамильтон с каменным лицом ходил взад-вперед по большому салону, ужасно ругаясь себе под нос. Он все еще никак не мог поверить в то, что ему только что рассказал судья Делмор, с которым он повстречался на улице. Будто бы Дункан встал на сторону истцов в этой истории с маори. Судья говорил о Дункане с уважением. Назвал его «осмотрительным молодым человеком». «Да он просто наивный глупец!» — в ярости думал Алан, сжимая кулаки. Нет, он по-прежнему не хотел в это верить. Никогда еще Гамильтоны не трусили перед лицом врага. А теперь позорная капитуляция, хотя настоящее сражение еще не началось. Такое Алан Гамильтон мог назвать только одним словом: предательство!

— Отец, нам нужно поговорить, — вежливо произнес Дункан, нерешительно входя в салон.

— Да, милый мой. До меня дошли неслыханные вещи. Будто бы ты, мой сын, швырнул наш лес в пасть туземцам! Надеюсь, ты сможешь опровергнуть эти ужасные обвинения!

— Не наш лес, отец, это лишь небольшой кусочек леса, принадлежащий маори, и никому в пасть я его не швырял. Я просто восстановил совершенную несправедливость.

— Совершенную несправедливость? — ухмыльнулся Алан Гамильтон. — Что за чушь ты несешь? То есть ты при всех признал, что твой дед напоил маори и тем самым сделал их более уступчивыми? Ты совсем спятил? Как ты думаешь, сколько торговцев древесиной в те времена пользовались такими уловками? Я не знаю никого, кто не делал бы подобных вещей. Но именно мой сын вдруг выступает защитником оскорбленных маори! Ты знаешь, как я называю такое? Предательство! — крикнул Алан, срывая голос.

Дункан молча выслушал его упреки. Он готовился к скандалу и теперь ждал, когда отец перестанет орать.

— Дункан, признай хотя бы то, что ты допустил ошибку, которую немедленно нужно исправить. Сейчас ты составишь иск в суд и напишешь, что истец, этот мистер Ранг или как там его, запугал тебя. Он тертый калач. Ты еще молод и неопытен, просто растерялся. Я вполне представляю себе, как он убеждал судью. — Алан Гамильтон остановился напротив Дункана и сердито сверкнул глазами. — Ты понял меня, сын мой? — строго поинтересовался он и снова принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

— Нет, отец! — твердо заявил Дункан. — Я никогда больше не пойду в суд, чтобы лгать там. Кроме того, я сегодня же уезжаю в Роторуа.

— Что-что? Я не ослышался? Но на следующей неделе мы едем все вместе на свадьбу Абигайль!

— Нет, я нужен там. Тетя Аннабель просила меня приехать, чтобы помочь ей, — поспешил заверить его Дункан, радуясь, что придумал повод уехать в Роторуа раньше своей семьи. Он ни в коем случае не хотел говорить отцу, что гонит его в Роторуа после сегодняшней встречи с мистером Рангити. Он должен быть там прежде, чем дядя девушки воспользуется своим влиянием, чтобы не подпустить его к Пайке. Вообще-то, он собирался сделать предложение только по случаю свадьбы Абигайль, но понял, что нельзя терять время. Мистер Рангити не тот человек, кто станет угрожать впустую.

Алан устало поглядел на него.

— Ты совсем голову потерял, черт тебя подери? Я сказал: нет. Ты нужен здесь.

— Я обещал ей и сдержу свое слово, — решительно ответил ему сын.

Алан схватился за голову.

— Боже мой, если бы я не знал, что ты плоть от плоти и кровь от крови моей, то усомнился бы в том, что ты Гамильтон. Разве твой дед хоть раз бросил свое дело ради того, чтобы помочь старой тетке? Нет, никогда! И разве жил бы ты в таком достатке, если бы он не думал исключительно о делах?

— Нет, отец! — согласился Дункан и поспешно добавил: — Когда мы вернемся из Роторуа, я сделаю все для бизнеса. Я обещаю. Но, пожалуйста, позволь мне съездить туда.

— Ну ладно, — примирительным тоном проворчал отец. — Ловлю тебя на слове. Сразу же после возвращения ты поедешь в Даргавиль и вразумишь добытчиков каури. Они заявляют, будто бы я недостаточно плачу им. Ты покажешь этим подонкам, кто в доме хозяин.

— Договорились! — пообещал Дункан, хотя мысль о подобном занятии пугала его, — как и все, что имело отношение к бизнесу его отца.

Дункан попрощался, поскольку не хотел терять время. Он твердо был уверен: мистер Рангити не ограничится тем, что письменно предостережет Пайку от вступления в этот брак, нет, он наверняка навестит ее лично. Поэтому Дункану нужно сесть на завтрашний утренний поезд, чтобы приехать в Роторуа раньше мистера Рангити.

Сердце молодого человека гулко стучало при мысли о том, что уже завтра он будет рядом с Пайкой. Интересно, что она скажет по поводу его предложения? Что, если она откажет ему? Об этом Дункану даже думать не хотелось. Он был готов сражаться с отцом и высшим обществом Окленда, но если она не любит его, то с этим он ничего не сможет поделать.

Что ж, хотя бы мама была на его стороне в том, что касалось его планов относительно женитьбы на Пайке, что до сих пор удивляло и радовало Дункана. «Ей тоже нелегко с отцом», — подумал молодой человек. Мысленно он вернулся к своему детству. Сначала смутно, затем все ярче и четче ему вспомнилась ночь, когда из беззаботного и избалованного ребенка он превратился в недоверчивого и подозрительного мальчишку.

Окленд, февраль 1888

В ту ночь Дункан проснулся от сильного удара грома. Мальчик резко сел на постели, а затем бросился к окну и стал наблюдать за тем, как молнии одна за другой вонзают свои трезубцы в залив Хобсона. Гроза приближалась. Отец научил его считать секунды между молнией и раскатом грома и объяснил, что гроза находится на расстоянии в столько миль, сколько секунд проходит между ударом молнии и раскатом грома.

Дункан зачарованно наблюдал за игрой стихии. И только когда огромная молния осветила небо, а вслед за этим сразу же раздался оглушительный грохот, мальчик испуганно вздрогнул. Молния попала в большое дерево в дальнем конце сада. Словно от удара большого меча дерево раскололось на две половинки. Потом на некоторое время все стихло, воцарилась призрачная тишина, как будто природа обессилела, — пока небо не осветила следующая молния. «Гамильтон Касл» содрогнулся от мощного грохота.

И только когда отгремел последний раскат грома, Дункан забрался в постель. В этот миг дверь его комнаты распахнулась и он увидел сестру. Похожая на призрак в своей белой ночной рубашке, она стояла на пороге и плакала.

— Я хотела к маме, но у нее закрыта дверь, — всхлипнула маленькая Хелен.

Дункан подвинулся.

— Можешь остаться у меня. Я буду защищать тебя, — пообещал он ей.

— Но я хочу к маме!

— Хорошо, — согласился Дункан. — Я посмотрю, может быть, получится разбудить ее. А ты пока побудь здесь!

Он знал, что лучше всего будет привести маму, иначе, что вполне возможно, Хелен прохнычет всю ночь.

Дункан надел тапочки и выскользнул из детской. Повернув в коридор, ведущий к спальне матери, он услышал громкий крик. Мальчик пошел дальше на цыпочках и осторожно выглянул из-за угла. То, что он увидел там, напугало его больше самой страшной грозы. В коридоре стоял отец. Он был еще в вечернем костюме и с перекошенным от ярости лицом колотил в дверь спальни жены, при этом страшно ругаясь.

— Немедленно открой дверь, иначе я ее вышибу! Ты дождешься! Я сказал, впусти меня! Считаю до трех! — И он угрожающе начал считать: — Раз, два, три! — Но ничего не произошло. — Ты, ведьма, доведешь меня!

Дункан удивленно потер глаза. Всего лишь несколько часов назад его родители вместе давали званый ужин. Они с Хелен надели свои воскресные наряды и приветствовали гостей. Он отвесил по меньшей мере двадцать низких поклонов, а Хелен вежливо приседала в книксенах.

Дункан испугался. Его отец колотил обеими руками в дверь и кричал, словно обезумев:

— Мое терпение лопнуло!

И вдруг в коридоре стало тихо. Дункан вытянул шею и выглянул из-за угла. Отец исчез. Дункан хотел воспользоваться моментом и побежать к матери, когда вновь вернулся отец. Лицо у него было каменное, а в руках мужчина держал топор. Дункан зажал рот рукой, боясь вскрикнуть, и опять спрятался за углом.

— Ты холодная, расчетливая мерзавка! — кричал отец. — Ты не смеешь отказывать мне в моем праве! Только не ты!

Услышав треск дерева и пронзительный крик матери, Дункан замер. Прислонился спиной к стене и соскользнул на пол. И так, сидя на полу, провел целую вечность. Где-то на заднем фоне он слышал ругань родителей. Они обзывали друг друга грубыми словами, пока крики матери не превратились в мольбы:

— Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не делай этого!

Дункан осторожно поднялся и украдкой вернулся в свою комнату. Что же сказать Хелен? Однако, к его огромному облегчению, сестра крепко спала. Он тихонько лег рядом с ней.

Когда занялось утро, Дункан уже не верил в то, что его родители любят друг друга.

Роторуа, май 1900

Шел дождь. Волны разбивались о берег озера, сильный южный ветер метался по долине больших гейзеров. Мокоиа скрывался за пеленой дождя, время от времени разрываемой налетающим ветром, и тогда взгляду открывалась сочная зелень острова.

Пайка ничего не имела против шторма. В такую погоду Маака наверняка не станет настаивать на том, чтобы плыть на остров любви.

Девушка еще раз окинула себя взглядом в зеркале, и то, что она увидела, понравилось ей. Здесь, в Роторуа, она немного поправилась, что было ей к лицу. И это сияние в темных глазах. Все думают, что она влюбилась в Мааку. Ну и пусть! Ей было бы только на руку, если бы милый парень-маори мог вызвать в ней то, что вызывали одни только воспоминания о Дункане. Не проходило и дня, чтобы перед сном она не думала о нем.

— Пайка, к тебе гости! — крикнула Аннабель, и Пайка быстро набросила на плечи темный плащ.

У подножия лестницы ее уже нетерпеливо ждал Маака. Он нервно переминался с ноги на ногу. Она сразу заметила, что на нем черный костюм, в котором парень выглядел очень торжественно. Пайка ужаснулась. Уж не собирается ли он сделать предложение? Они ведь всего пять месяцев как знакомы!

Несмотря на неприятное предчувствие, она подошла к нему с совершенно беззаботным видом.

— Добрый день, Маака! — с улыбкой на губах произнесла она.

— Киа ора, принцесса! — Маори называл ее так с их второй встречи, пытаясь заверить ее, что она — принцесса его мечтаний.

— Пойдем прогуляемся по берегу, — предложила Пайка.

Он вздохнул.

— К сожалению, сегодня я не могу пригласить тебя кататься на каноэ. Шторм усиливается. Но как только озеро успокоится, я увезу тебя на остров.

Пайка выдавила измученную улыбку. Она чувствовала, что отношения между ними сегодня несколько более натянутые, чем обычно, и что Маака смотрит на нее особенно пристально. «Наверняка мне это просто кажется», — думала она, но напряжение не ослабевало. При этом в молодом человеке не было ничего такого, что бы по-настоящему ей не нравилось. Напротив, этот костюм был ему очень к лицу. Представить себе Мааку в роли блистательного жениха было совсем не трудно.

— Пойдем! — сказал он и вежливо подал ей руку. Когда они вышли за порог, в лицо им ударил колкий южный ветер.

Во время поездки Дункан не успокаивался ни на минуту. Нервно бродил взад-вперед по поезду, снова садился на место и тут же вскакивал опять, чтобы походить еще. Собственный план вдруг показался ему очень рискованным. Не должен ли он был разыскать Пайку тогда, 1 января? А он взял и вернулся в Окленд. Откуда Пайке знать, что он до сих пор постоянно думает о ней и хочет, чтобы она стала его женой?

Часы текли мучительно медленно. Стараясь успокоиться, Дункан смотрел в окно и наслаждался проносящимся мимо пейзажем. Густые леса, глубокие ущелья с огромными водопадами, просторные долины быстро сменяли друг друга, и молодой человек не мог наглядеться на эту красоту. Роскошные папоротники, сочная зелень которых оттенялась серебристо-серыми полутонами, образовывали настоящие заросли. Ему казалось, что он слышит пение птиц, населявших эти восхитительные места, и уже предвкушал, как окажется среди этого великолепия.

Сердце Дункана едва не выпрыгивало из груди, когда поезд наконец подъехал к Роторуа. Он на миг задумался, не взять ли экипаж, но потом решил пройтись до отеля «Похуту» пешком. Мысль о том, как отреагирует Пайка на его предложение, настолько сильно волновала его, что ему срочно нужен был свежий воздух. А что может быть лучше, чем прогулка по Роторуа, где, словно по мановению волшебной палочки, сегодня исчез запах серы? К тому же шел сильный дождь, но это нисколько не мешало Дункану. К тому моменту как он дошел до отеля, молодой человек промок до нитки.

За стойкой администратора сидела Аннабель. Казалось, она не поверила своим глазам, когда Дункан переступил порог отеля.

Вскрикнув от радости, она вскочила и бросилась на шею племяннику.

— Мальчик мой, как же я рада тебя видеть!

— Ну, хоть кто-то рад, — улыбнувшись, заметил Дункан, когда Аннабель выпустила его из своих объятий.

— Ты что? Думаешь, Гордон и Абигайль не обрадуются? — Она пристально вгляделась в его лицо и настороженно поинтересовалась: — Или ты имел в виду кого-то другого?

— Если уж ты спрашиваешь так откровенно, то да. Я хотел сделать Пайке сюрприз, пока не началась вся эта суматоха и на свадьбу не приехала моя семья.

Ему показалось или по лицу Аннабель действительно промелькнула тень?

— Может быть, ты для начала переоденешься в сухое?

Но Дункан проигнорировал доброжелательный совет тетки.

— Она у бабушки или в своей комнате? — нетерпеливо спросил он.

— Ни там, ни там. Она вышла… на прогулку.

— В такую погоду? Куда же? К озеру, что ли?

— Да, я так думаю, но…

— Ты настоящее сокровище! — пропел Дункан, поцеловал ее в щеку и ринулся к выходу, оставив чемодан стоять на полу.

— Дункан, она не одна! — крикнула Аннабель, однако за ее племянником уже захлопнулась дверь.

У озера он остановился, задумавшись, в какую сторону могла пойти Пайка, и в конце концов решил отправиться налево, прочь от поселка. Высоко подняв воротник пальто, молодой человек быстрым шагом шел по влажному песку, борясь с моросящим дождем и ледяным ветром. И только пройдя вдоль берега какое-то расстояние, он остановился и огляделся по сторонам. Насколько хватало глаз, никого не было видно. Уже надвигались сумерки. Дункан вздохнул. «Наверняка я пошел не в ту сторону, — сердито сказал он себе, — она ведь не будет бродить одна ночью». Чуть помедлив, он развернулся и поспешно пошел в другую сторону. Дойдя до гостиницы, Дункан задумался, не поискать ли Пайку внутри, но внутренний голос подсказал ему, что нужно повернуть в Охинемуту. Он повиновался этому зову и, совершенно вымотавшись, дошел до общинного дома маори.

«Скорее всего, Пайка уже давно в отеле», — подумал он, решив, что достаточно нагулялся по такой погоде. И в это мгновение увидел девушку.

Она как раз вышла из общинного дома. Но что это? За ней шел молодой человек, покровительственно обнимая ее рукой за плечи. Дункана словно обухом по голове ударили. Он не сдвинулся с места, когда эти двое направились в его сторону. Когда он неожиданно возник перед ней, щеки Пайки вспыхнули.

— Добрый день, Пайка! — сдержанно произнес Дункан.

— Добрый день, Дункан! — Голос девушки дрожал.

Маака переводил взгляд с одного на другого.

— Ты не представишь меня этому молодому человеку? — наконец поинтересовался он.

— Почему же нет, конечно, — пролепетала Пайка, но не сделала этого.

Осознав неловкость ситуации, Дункан собрал все свое мужество в кулак.

— Пайка, я приехал только ради тебя. Я от всего сердца хочу попросить тебя стать моей женой!

— Но нет, это невозможно, я не хочу… — пролепетала Пайка.

Маака бросил на Дункана сердитый взгляд.

— Нет, парень, это невозможно. Я наверняка ослышался. Я только что в присутствии предков спросил у Пайки, хочет ли она выйти за меня замуж, и она приняла мое предложение. Ты опоздал.

— Пайка, скажи, что это неправда! Скажи ему, что любишь меня! — потребовал побледневший от слов маори Дункан.

— Пожалуйста, я сейчас не могу. То, что ты приехал, смущает меня…

Дункан бросил на соперника ликующий взгляд.

— Слышишь, милый мой, она растеряна! Причем из-за меня! Я предложил бы тебе пойти домой и оставить нас наедине!

Вместо того чтобы отступить, маори, который хоть и был на голову ниже соперника, но гораздо более жилистый и мускулистый, чем Дункан, угрожающе подошел к нему.

— Кажется, ты неверно оцениваешь ситуацию. Мы оба хотим сделать ее своей женой. Значит, должны драться за нее, как подобает мужчинам.

Дрожащая Пайка стояла рядом.

— Хорошо, значит, так тому и быть. Пойдем! — Дункан сбросил плащ в грязь, намереваясь вызвать маори на бокс. Но тот хитро усмехнулся.

— Нет, парень, так не пойдет! Ты ведь не хочешь, чтобы мы двое дрались, как пакеха? Давай проведем все по заветам предков. Пойдем со мной!

Дункан вздрогнул. Что такое? Неужели этот парень принял его за маори?

— Нет, пожалуйста, не надо! Не нужно драться палками! — испуганно вскрикнула Пайка.

— Это мужской разговор! — строго заявил Маака и быстрым шагом направился к дому для собраний.

Дункан пошел за ним, хотя чувствовал, что от страха по спине поползли противные мурашки. Похоже, этот маори действительно считает его таким же, как он сам. Что он задумал?

Дункан обернулся. Пайка шла за ними и, волнуясь, отчаянно жестикулировала. Дункан хотел подождать ее, но противник уже схватил его за руку и сурово пригрозил:

— Ты не повлияешь на нее, парень. Этот спор мы решим между собой. Тот из нас, кто выиграет бой, возьмет ее в жены.

Дункан судорожно сглотнул. Он не осмеливался возразить сопернику или предложить ему предоставить девушке право самой выбрать того, за кого она хочет выйти замуж. Маака втащил Дункана в общинный дом. Там маори взял из угла палку, рукоять которой была украшена резьбой.

— Это моя таиаха. А твоя где?

Дункан беспомощно пожал плечами. Неужели этот парень действительно думает, что у него есть палка, чтобы драться? «Нужно наконец сказать ему, что я белый и буду драться за нее словами, а не оружием маори», — подумал Дункан, когда Маака настойчиво вложил ему в руки вторую палку.

— Мы будем сражаться на улице, на мараэ, — решил маори и молча выбежал на огороженную площадку рядом с общинным домом. Дождь тем временем прекратился.

К ним бросилась Пайка.

— Нет, не делайте этого!

Маака только рассмеялся.

— Не тревожься, моя лебедушка, я одержу победу! — воинственно воскликнул он. Казалось, что происходящее было для него сплошным развлечением.

А Дункан вдруг задрожал от страха, хотя и не собирался сдаваться.

— Пожалуйста, положи таиаха! — взмолилась Пайка, обращаясь к Дункану. — Ты же никогда не тренировался!

Но Дункан знаком велел ей молчать. Он не хотел, чтобы она разоблачила его. «Если уж признаться, что я пакеха, то нужно набраться мужества и сказать об этом самому, — рассуждал молодой человек. — Но кто знает, как отреагирует маори, когда выяснится, что его соперник — белый?» — думал испуганный Дункан, занимая позицию.

Он хотел сделать точно так же, как Маака, вставший напротив него, но это было нелегко. Маори присел, затем, играючи, стал перебрасывать палку из одной руки в другую. При этом он корчил страшные рожи.

Дункан несколько раз глубоко вздохнул и решил сделать все возможное, чтобы достойно противостоять сопернику. Прежде чем начать сражение, Маака произнес множество непонятных слов, а потом перешел в атаку. Тук — его палка ударилась о палку Дункана. Сильный удар, потом еще один.

На миг Дункан испугался, что при следующей же возможности Маака выбьет палку у него из руки, поэтому сжал ее крепче. Тук, тук, тук — стучали палки. Несмотря на сильные удары, Дункану удалось удержать палку. Его противник снова предпринял попытку обезоружить его, но Дункан отразил атаку. Тук, тук, тук.

Маака стонал от напряжения.

— Что ты за вшивый боец? Это что, ничего не значит для тебя? — насмехался он, а Дункан только сильнее стискивал зубы.

Тук, тук, тук.

Пока еще он мог отражать атаки, но сколько это продлится? Маака был прав. У него есть лишь один-единственный шанс: он должен собрать волю в кулак и атаковать маори. Первая попытка не удалась. Палка выпала из рук, описав широкую дугу, но он успел нагнуться и подхватить ее, прежде чем Маака воспользовался его неуклюжестью. Дункан тут же перешел в атаку.

Пайка наблюдала за боем со смесью восхищения и ужаса. Она боялась за Дункана, который рано или поздно должен был потерпеть поражение в этой схватке, поскольку никогда не учился мау таиаха, но тот продолжал драться с мастером палочного боя. Тук, тук, тук. Палки налетали друг на друга все чаще, оба мужчины двигались настолько проворно, что Пайка едва успевала следить за ними. Наконец настал момент, который должен был принести победу Мааке.

— Дункан, осторожно! — крикнула Пайка.

Маака опустил оружие и удивленно уставился на нее. Затем перевел взгляд на своего храброго противника, стоявшего перед ним с поднятой палкой и готового отразить следующую атаку.

Дункан? Так ты пакеха? — недоверчиво переспросил Маака.

Дункан слабо кивнул.

— Ты хорош, правда. Даже очень хорош. Жаль, что ты пакеха. Иначе я мог бы посоветовать тебе мастера, который сделал бы из тебя великого воина.

— А ты все равно назови имя мастера, и я обязательно навещу его, — словно в трансе, попросил его Дункан. Во время драки он совершенно не думал, что делать с палкой, действовал скорее инстинктивно.

Маака с горечью рассмеялся.

— Он не сможет обучать тебя мау таиаха. Ты же не маори! Хотя умение палочного боя у тебя в крови, как бы ни неприятно мне было это признавать.

Затем Маака обернулся к Пайке. Она стояла, понурившись, бледная и испуганная.

— Теперь решать тебе. Мы дрались на равных. Решай, чьей женой ты станешь.

Пайка не могла выдавить из себя ни звука. Затем глубоко вздохнула и едва слышно пробормотала:

— Я пойду с тобой, Маака. Я принесла священную клятву выйти замуж только за маори. — Она старалась не смотреть на Дункана, опасаясь, что его боль разобьет ей сердце.

Маака подошел к ней, обнял рукой за плечи, а потом обернулся к Дункану:

— Я польщен, что она хочет принять мое предложение. Я с удовольствием сделал бы маленькую принцессу своей женой, но она любит тебя. Она боялась за тебя — не за меня. Пайка назвала твое имя. Что проку в клятве, если она приносит несчастье? А эта клятва обречет на несчастье всех нас. Боги и предки наверняка не хотят этого. Желаю вам счастья.

Он потерся носом о нос удивленной Пайки, по-приятельски хлопнул Дункана по плечу и поднял обе палки. Затем, помедлив, Маака вложил одну из них в руку Дункана и оставил их вдвоем, исчезнув в ночной темноте.

Дункан не мог сдвинуться с места, но все же сбросил с себя оцепенение и крепко обнял дрожащую Пайку.

— Ты станешь моей женой, Пайка? — с нежностью спросил он.

— Я… Я не знаю, я… — пролепетала та.

Тогда Дункан закрыл ей губы поцелуем. Когда через целую вечность их губы разомкнулись, она негромко прошептала:

— Пожалуйста, дай мне время, я ужасно растеряна!

Дункан ласково смотрел на нее.

— Прости, что я давил на тебя. Скажи мне только одно: правда ли то, что сказал маори? Ты любишь меня?

Пайка слабо кивнула.

— Тогда у меня есть все время этого мира, — с торжественной серьезностью произнес Дункан.

Роторуа, май 1900

Вечером накануне свадьбы все были заметно напряжены. Аннабель, как всегда, взяла на себя слишком много. Она даже сшила подвенечное платье для Абигайль, настоящую мечту из шелка, которое закончила только прошлой ночью. Кроме того, она чувствовала себя ответственной за порядок перемены блюд и украшение стола.

Однако, несмотря на усталость, Аннабель делала все, чтобы свадьба младшей сестры стала головокружительным праздником для всех, кто был приглашен. А приглашены были почти все жители Роторуа — хотя бы для того, чтобы положить конец сплетням. Гвендолин пустила слух, будто бы бесстыжая Абигайль соблазнила бедного Патрика и только потому ей удалось вернуть его себе. Впрочем, разнесся и другой слух: о том, что Абигайль спасла тонувшую в озере Эмили и сумела разговорить девочку. В результате жители Роторуа разделились на два лагеря: на тех, кто видел в Абигайль дьявольское отродье, и тех, кто называл ее ангелом, совершившим чудо.

Сама же Абигайль хотела лишь одного: чтобы в ней видели счастливую невесту ее любимого Патрика. Кроме того, она надеялась, что если на свадьбу явится весь поселок, то любопытство соседей будет удовлетворено и ее наконец снова будут считать своей.

Гордон уже не первый день занимался уборкой гостиной, чтобы можно было устроить праздник внутри дома. Поскольку на улице почти постоянно шел дождь, он справедливо сомневался в том, что свадебное торжество удастся провести на веранде.

Дункан помогал всем, чем мог, радуясь каждой минуте, которую удавалось провести рядом с Пайкой. Они много смеялись и вели себя непринужденно — с тех самых пор, как Пайка попросила его дать ей время подумать. Конечно, он очень надеялся, что в день праздника она наконец-то даст ему окончательный ответ. Когда он наблюдал за тем, как девушка старательно развешивала гирлянды, его сердце радовалось. И он ни капли не сомневался в том, что она примет его предложение. Она казалась такой счастливой и веселой.

Аннабель и Абигайль тоже краем глаза наблюдали за тем, как непринужденно общаются между собой молодые люди.

— Красивая пара, — прошептала Абигайль на ухо сестре.

Аннабель вздохнула. Да, так и есть, но будет ли достаточно одной любви и нежности, чтобы вынести все те насмешки, которые обрушатся на них? И благословит ли когда-нибудь этот союз могущественный Алан Гамильтон?

— Не кривись ты так! — смеясь, заявила Абигайль старшей сестре. — Я по кончику твоего носа вижу, что тебя тревожит: ты спрашиваешь себя, сколько продлится любовь этих голубков, верно? Поверь мне, если они действительно любят друг друга, то им удастся преодолеть все. И с этим наш изысканный зять ничего не сможет поделать. Иногда я поражаюсь, как яблочко могло упасть настолько далеко от яблоньки. — Она захихикала и весело обняла пробегавшую мимо Эмили, которая тоже помогала украшать салон.

— Кстати, как мне тебя называть? — вдруг спросила малышка и склонила голову набок.

Абигайль задумалась.

— Называй меня просто «тетя Абигайль»!

Эмили просияла.

— Хорошо, тетя Абигайль!

Патрику, услышавшему последние слова дочери, похоже, эта идея не понравилась.

— Но, Эмили, Абигайль теперь твоя мама, поэтому и называть ты ее должна мамой.

Личико Эмили тут же омрачилось, но Абигайль поспешно произнесла:

— Нет, у Эмили уже есть мама. И так будет всегда. Она не может называть меня мамой. Я хочу сказать, что мы будем ужасно беситься и делать такие вещи, которые можно делать только с тетями. Правда, Эмили?

Девочка с благодарностью улыбнулась ей.

Патрик попытался было бросить на невесту строгий взгляд, но ничего не вышло.

— Абигайль Брэдли, тебе уже кто-нибудь говорил, что у тебя золотое сердце?

— Нет, мистер О’Доннел! Раньше такие комплименты говорили только моей сестре Аннабель. Ничего столь приятного я никогда еще не слышала.

Она, смеясь, бросилась Патрику на шею, а Эмили с наигранным возмущением закатила глаза.

— И вы будете продолжать делать так, даже когда поженитесь?

— Нет, только когда будем вместе ездить на остров Мокоиа, — усмехнулся Патрик.

— Но со мной ты тоже как-нибудь съездишь туда, да, тетя Аби, правда? Ты же знаешь, мы должны отвезти туда кое-что. Корзину!

Патрик удивленно посмотрел сначала на свою невесту, затем на дочь.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет, у нас, женщин, тоже должны быть свои маленькие секреты, — поспешила ответить Абигайль, и на душе у нее стало теплее, когда детская ладошка с благодарностью сжала ей руку.

Глядя на уже не совсем молодую пару, Аннабель растрогалась. «Как хорошо, что они все же нашли друг друга», — с облегчением подумала она.

— Господи, какой воздух, какая кошмарная поездка! — послышался недовольный голос Оливии.

Все вздрогнули. Веселое настроение обитателей дома Паркеров тут же пропало, поскольку прибыла семья Гамильтонов из Окленда. Но этим все не закончилось. Хелен принялась возмущаться из-за комнаты, которую выделил ей Гордон, а Алан бросал враждебные взгляды на Пайку.

Тем не менее ужинали все вместе, без ссор.

Однако Абигайль почти физически ощущала висевшее в воздухе напряжение и думала о том, что пусть уж гроза разразится сегодня, нежели завтра, во время праздника. Но надежды ее были тщетны. Алан вел себя вежливо и холодно, хотя Пайка сидела рядом с его сыном и для всех было очевидно, что между ними пробегают искры. Оливия пила вино, как воду, но, похоже, не пьянела.

— Хоть бы завтра все прошло хорошо! — прошептала Абигайль, обращаясь к своему жениху.

— Главное, чтобы завтра ты наконец сказала мне «да», — пошутил Патрик и нежно погладил ее по щеке.

Утром в день свадьбы солнце сияло ослепительно, словно непременно решило само поздравить жениха и невесту. Вся семья и половина поселка выстроились в два ряда, когда супруги вышли из церкви после венчания. По толпе пробежал шепоток — на Абигайль было белое платье с белой фатой. Такого в Роторуа никто прежде не видел. Невесты обычно носили темные платья, а белые — никогда. Но Абигайль прочла в журнале мод, что в Европе последний писк моды — это белые платья. Аннабель, конечно, считала, что белый наряд слишком вызывающий, но Абигайль настояла на своем.

— Невозможно! — не в первый раз за сегодняшний день прошипела Оливия.

Аннабель же была восхищена. По ее мнению, сестра выглядела сногсшибательно, и женщина снова растрогалась до слез. Чтобы скрыть волнение, она украдкой вытерла слезы рукавом бледно-зеленого платья. Гордон взял ее за руку и прошептал:

— Она прекрасна как никогда!

Между тем Алан Гамильтон едва не свернул себе шею, выглядывая сына, и успокоился только тогда, когда увидел, что Дункан стоит рядом со своей сестрой Хелен. «Бабы-маори», как он называл Пайку, нигде не было видно. «Наконец-то появилась возможность поговорить с Дунканом как мужчина с мужчиной», — подумалось ему.

И едва Абигайль с Патриком и Эмили сели в карету, на которой должны были проехаться от церкви по всему поселку, а затем приехать домой, Алан протолкался к детям и настойчиво попросил Дункана пройтись с ним до дома пешком.

Сына же, похоже, не радовала перспектива говорить с отцом наедине, но, вздохнув, он согласился.

Когда Хелен присоединилась к ним, словно это было нечто само собой разумеющееся, Алан резким тоном велел дочери оставить их одних.

Девушка стояла как громом пораженная. На глазах блестели слезы, но этого никто не заметил — ни отец, ни брат.

И Хелен пришлось идти к отелю в одиночестве. Когда слезы высохли, ее израненной душой завладели совсем другие чувства. Стиснув зубы и сжав кулаки, она думала только о мести.

Дункану же было неприятно, что отец хочет воспользоваться возможностью поговорить с ним именно сейчас. Конечно, от него не укрылись враждебные взгляды, которые отец бросал на Пайку. Но он надеялся, что отвечать перед ним придется только после праздника. Настроение у обоих мужчин было не самое лучшее — и отец, и сын чувствовали крайнюю напряженность.

— Итак, сын мой, не буду долго ходить вокруг да около. Я имею право знать, каким ты представляешь себе свое будущее. Ответь мне, пожалуйста, почему эта маори постоянно находится возле тебя? Ты спишь с ней? Пусть так, но пора с этим заканчивать. Хочешь ты того или нет, но пришло время подумать о том, чтобы завести семью!

— Именно это я и намереваюсь сделать, отец! — ледяным тоном ответил Дункан.

— Отлично, тогда прекрати наконец крутиться вокруг этой девчонки!

— Ты по-прежнему не хочешь понимать меня, отец. Я женюсь на Пайке, и ни на ком другом!

Сопя от ярости, Алан остановился, грубо схватил сына за руку.

— Значит, я лишу тебя наследства! — пригрозил он.

— Сделай же это, отец! — И Дункан решительно добавил: — Ни за какие деньги мира я не откажусь от того, чтобы взять Пайку в жены.

Алан от негодования хватал ртом воздух.

— Значит, ты готов бросить все ради этой бабы? — возмущенно воскликнул он.

— Если так будет нужно, то да.

Алан огорченно смотрел на сына. Всегда энергичный и бодрый, он, казалось, постарел сразу на несколько лет. Кожа побелела, глаза вдруг словно заволокла пелена усталости. И только в голосе осталась былая сила:

— Ты победил. Женись на ней, но не жалуйся потом, если вас не примут в нашем кругу! К этому ты должен быть готов. Проклятье, женись на ней, но при одном условии.

Дункан пристально поглядел на отца.

— Чего ты хочешь?

— Я требую, чтобы в будущем ты ставил интересы нашего дела выше собственной совести. Чтобы ты продолжил традиции Гамильтонов и сражался за наше благосостояние. Я хочу, чтобы по возвращении в Окленд ты пошел к судье Делмору и хотя бы попытался добиться того, чтобы дело по поводу злополучной части леса было решено в нашу пользу.

Дункан тяжело вздохнул.

— Хорошо, отец, — после паузы не слишком убедительно произнес он.

— Нет, нет, так не пойдет. Я хочу, чтобы ты твердо пообещал мне это!

— Я обещаю. — Дункан старался не смотреть отцу в лицо, сомневаясь в том, что сдержит обещание. Для него главное было, чтобы отец дал свое благословение. Он был убежден в том, что Пайка не будет медлить и даст согласие, если узнает, что в семье ей будут рады.

— Но не думай, мальчик мой, что я полюблю твою жену! Я просто смирюсь с ней, потому что не хочу ссориться.

— Отец, если мы вместе с ней будем жить в «Гамильтон Касл», то я хотел бы просить тебя кое о чем.

— И о чем же?

— Чтобы ты всегда относился к Пайке с уважением.

— Пока ты не будешь требовать, чтобы я любил ее, как собственную дочь, я согласен. Но в одном ты ни за что не сумеешь переубедить меня, а именно в том, что ты не дурак. Однажды ты пожалеешь, что был так упрям, но потом не прибегай ко мне жаловаться. Я тебя предупреждал! — проворчал Алан.

Остаток пути они проделали в молчании, даже не заметив, что Хелен догнала их и прошла мимо с низко опущенной головой.

И только когда молодожены подъехали к дому и Пайка бросилась встречать карету, Абигайль поняла, что девушка не присутствовала на церемонии в церкви.

— А где ты была? — полюбопытствовала она.

— Я приготовила для вас сюрприз, — усмехнулась Пайка в ответ. — Было бы здорово, если бы вы прямо сейчас пошли в зал, пока остальных еще нет.

Абигайль и Патрик вопросительно переглянулись, но пошли за Пайкой. Юная маори осторожно открыла дверь и впустила Абигайль и Патрика в комнату. Зал сиял праздничным великолепием. А во главе стола сидел человек, которого Абигайль совершенно не ожидала увидеть. Она не поверила своим глазам, но в седой женщине, ждавшей ее в кресле-коляске, сразу же узнала свою мать.

Абигайль высвободилась из объятий Патрика и со слезами на глазах побежала к ней.

— Мама! Мама! — всхлипывала она.

— Золотко! Мое золотко! — вторила ей Марианна.

Затем Абигайль склонилась над матерью и обняла ее за шею.

— Поздравляю от чистого сердца, малышка, — сказала Марианна и шепнула ей на ухо: — Прости меня, пожалуйста, прости!

Абигайль всхлипнула и крепко прижалась к матери.

Марианна взяла себя в руки быстрее дочери и с любопытством обернулась к Патрику:

— Ну а теперь я хочу обнять еще одного зятя. Вы такой же чертовски привлекательный парень, как и прежде.

Патрик нерешительно подошел к теще и осторожно обнял ее. Судя по всему, примирение его несколько пугало.

— Это самый счастливый день в моей жизни, — растроганно произнесла Абигайль и с благодарностью посмотрела на Пайку.

Когда в зал вошли Аннабель и Гордон, они были поражены не меньше молодоженов. Марианна сидела за праздничным столом как ни в чем не бывало. Словно не было тех мучительных месяцев, которые она провела одна в своей комнате, отгородившись от семьи. В своем самом лучшем платье, с аккуратно уложенными волосами и огнем в глазах, она излучала такую энергию, как будто готова была вот-вот вскочить и броситься им навстречу.

Первым обрел дар речи Гордон.

— Мама, кто же совершил чудо и выманил тебя из матрасного склепа? — подмигнув ей, поинтересовался он.

— Ну, не вы двое точно. Для этого вам следовало бы научиться увлекать меня, — с привычной желчностью ответила та.

Аннабель предпочла пропустить ее замечание мимо ушей.

— Меня Пайка заставила, — не без гордости добавила Марианна.

Гордон бросил на девушку полный признательности взгляд.

— Она — наш маленький ангелочек. Что мы будем без нее делать? — вздохнула Аннабель.

Ей казалось, что Пайка никогда не была так красива, как сегодня. Чудесное красное платье прекрасно гармонировало с румянцем, горевшим на ее щеках. «Это может быть только любовь», — подумала Аннабель и вдруг почувствовала еще бóльшую привязанность к Пайке, чем обычно.

Постепенно прибывали гости. Они желали молодоженам всего наилучшего и рассыпались в приветствиях перед хозяйкой дома, которая восседала во главе стола и мило болтала со всеми, как в старые добрые времена.

Марианна настояла на том, чтобы рядом с ней сидели ее дочь Оливия и ее любимый зять Алан. Те тоже сильно удивились присутствию Марианны. Алан скривился, когда та представила своей спасительницей Пайку, но быстро взял себя в руки и снова стал воплощением вежливости и такта. Он предугадывал каждое желание тещи и не скупился на комплименты.

Однако от Оливии не укрылись лихорадочные взгляды, которые он время от времени бросал на сына и его соседку по столу, Пайку. От страха у нее сжалось горло. Если бы только Алан признал этот союз!

Когда между двумя переменами блюд Пайка встала и вышла на улицу подышать свежим воздухом, Алан пошел за ней. Оливия тяжело вздохнула. Задумалась, не пойти ли за ними, но тут же отказалась от этой мысли. Чем больше она будет настаивать на этом браке, тем больше будет упираться Алан. Судя по нежности, с которой ее сын смотрит на эту девушку, ничто уже не удержит его от союза с ней. Нет, ее вмешательство лишь усложнит все. И Алан наверняка не станет разговаривать с Пайкой прямо на свадьбе… Оливия решительно налила себе еще один бокал и залпом осушила его.

Пайка глубоко вздохнула. В зале у нее немного закружилась голова. От счастья, подумала она. Ее окрыляли и этот праздник, и близость Дункана. Она сегодня же даст ему ответ. Да, у нее нет выбора. Она выйдет за него замуж вопреки своей торжественной клятве. Теперь, когда даже его отец дал свое благословение, как нашептал ей на ухо Дункан, она больше не будет противиться судьбе. Ведь Дункан так ожесточенно сражался за эту любовь, что перетянул на свою сторону даже этого упрямого человека.

Чувствуя солнечное тепло на лице, Пайка закрыла глаза и, улыбнувшись, тихонько запела маорийскую песенку. Но тут грубый голос разрушил ее грезы:

— Не спешите так радоваться своему успеху, милая моя!

Пайка испуганно открыла глаза и взглянула в перекошенное от ярости лицо Алана Гамильтона.

— Чего вы хотите от меня? — едва слышно спросила она.

— Чего вы хотите от нас? — угрожающе поинтересовался тот.

— Я люблю вашего сына, и я приму его предложение, поскольку он получил ваше благословение. Так сказал мне Дункан, — резко ответила девушка. Страх сменился неконтролируемой яростью.

— Сколько будет стоить ваш отказ от этого?

— Что вы имеете в виду?

— Не притворяйтесь наивной дурочкой! Я спрашиваю вас, сколько денег я должен дать вам, чтобы вы оставили в покое моего сына и не заставляли его совершать величайшую в жизни глупость. Вы представляете, что это будет? Оклендское общество, в котором мы вращаемся, будет избегать Дункана; за его спиной будут шептаться, а ваших детей невозможно будет уберечь от насмешек… — С этими словами Алан вынул из кармана жилетки пачку банкнот и попытался всунуть ее в руку девушки. — Я готов заплатить любую цену, — с нажимом произнес он.

— Оставьте себе свои грязные деньги! — закричала Пайка и махнула рукой, так что купюры полетели в разные стороны. Затем она повернулась и выбежала в сад, где устало рухнула на скамью.

«Мое счастье подобно порыву ветра, оно мимоходом касается меня, а потом просто улетает прочь, — с грустью думала девушка. — Любовь — это одно, а жизнь с любимым человеком — совсем другое. Его отец не так уж неправ. Если Дункан женится на мне, он всегда будет помнить о том, что любовь сделала его жизненный путь каменистым».

Пайка хотела заплакать, но слез не было. Она молча глядела на яму, в которой постоянно булькала бурая грязь. У нее вдруг появилось ощущение, что она и есть эта вязкая масса, поднимавшаяся, пускавшая пузыри и снова опадавшая.

Нужно уйти. Причем поскорее, пока Дункан не нашел ее здесь. Решение ее было твердо: она сегодня же исчезнет, не сказав никому ни слова, и никогда больше не вернется. Кто-то из них должен проявить рассудительность. И это может быть только она. Дункан будет упорствовать. Возможно, ей удастся прижиться в Тауранга и найти там убежище.

Внезапно она почувствовала, как на плечо ей опустилась чья-то рука. Она испуганно обернулась и увидела напряженное лицо ее дяди, Анару Рангити.

— Что вы здесь делаете? — испугалась она.

— Пора тебе уже обращаться ко мне на «ты», — ответил тот. — Я приехал за тобой.

Пайка в недоумении уставилась на него. Неужели он может читать мысли? Неужели его послало само Небо? Она хотела только одного: уйти отсюда как можно скорее. А Окленд достаточно далеко. Но разве Дункан не там живет? Ей снова стало дурно, но на этот раз от страха.

— Почему ты приехал за мной?

— Я хочу помешать тебе навлечь на себя беду. Брак с Дунканом Гамильтоном не пойдет тебе на пользу. Ты каждый день будешь чувствовать свою отверженность среди богатых пакеха. Поверь мне, я ничего не имею против парня, наоборот, он храбрый человек, но, несмотря на всю вашу любовь, однажды возникнут проблемы, корни которых кроются именно в вашем неравном происхождении.

— Дядя Анару, меня нет нужды убеждать. Я с тобой согласна. Я покину Роторуа, причем немедленно! Так что ты как раз вовремя появился.

— Тогда собирай вещи, дитя мое. Поезд отходит через час. Я буду ждать здесь.

Пайка робко обняла его. Но прежде чем пойти собирать вещи, она произнесла умоляющим тоном:

— Если он будет искать меня, придумай что-нибудь. Дункан не должен слишком волноваться, иначе я не отвечаю за себя. Не знаю, хватит ли мне сил уйти, если он еще раз обнимет меня. Я так люблю его!

Потрясенный Анару Рангити рухнул на скамью. Ему было безумно жаль девушку. Разве он однажды не страдал так же, как Пайка? В памяти сразу же всплыла первая встреча с надменной и чертовски привлекательной Оливией, и он почувствовал, как участилось биение сердца. А ведь он поклялся себе не думать о ней. Она разбила мечту, сделав его несчастным. И все равно мысли набросились на него, словно стая насекомых, а вместе с ними пришла боль.

Ему было очень нелегко приехать в Роторуа, чтобы попытаться оградить Пайку и Дункана от величайшей глупости. Он знал, как это больно, когда не получается осуществить свою мечту быть рядом с любимым человеком. Все эти годы он пытался вычеркнуть Оливию из своей памяти, но ничего не получалось. Оливия была и оставалась любовью всей его жизни, несмотря на то, что она так безжалостно прогнала его. Он снова и снова вспоминал бесконечно прекрасные мгновения их встреч, которые мешали похоронить обиду, нанесенную Оливией.

Несколько раз он встречался с другими женщинами, но ни с кем не было такой страсти, как с Оливией. До брака дело ни разу не дошло. Мужчина вздохнул. Не то чтобы ему так уж нравилась жизнь холостяка, но сердце не обманешь. Там, где прежде жила чистая любовь, теперь осталась только горечь.

Пока он размышлял, в сад вышла женщина. Стройная фигура, элегантное платье. Темноволосая и прекрасная! В глазах ее было нечто большее, чем просто изумление, когда она остановилась напротив него, недоверчиво оглядела с головы до ног, а затем смущенно откашлялась.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно поинтересовалась она.

Анару тяжело вздохнул и холодно ответил:

— Я прошел незамеченным через сад. Руиа сказала мне, что вы празднуете свадьбу. Я не хотел мешать. И, в первую очередь, не хотел встречаться с тобой, просто намеревался поговорить с Пайкой. И если бы дело не было таким срочным, я не стал бы рисковать наткнуться на изысканную леди.

— Пайка? Какое отношение ты имеешь к Пайке? — Голос ее звучал сдержанно, но в широко открытых глазах читалось смущение.

Анару хотелось съязвить, но он взял себя в руки и проглотил колкие слова. Вместо этого он холодно заявил:

— Она моя дальняя родственница, и я хочу забрать ее в Окленд, чтобы она вела домашнее хозяйство в моем доме. Но я не знаю, какое тебе до этого дело. Лучше возвращайся в дом как можно скорее и забудь о том, что я жду ее здесь, чтобы поскорее уехать.

— Ты не можешь так поступить! — энергично возразила Оливия. — Ты не можешь забрать ее. Мой сын Дункан женится на ней!

— Нет-нет, ни в коем случае! — резко возразил Анару. Он не мог смотреть ей в глаза. Анару боялся, что она, глядя на него, догадается, что он, несмотря ни на что, не переставал любить ее. Не в силах произнести больше ни слова, он в отчаянии думал: «Ну почему я не могу просто возненавидеть ее, почему?»

— Зачем ты вмешиваешься? Какое тебе дело до Пайки? — повысила голос Оливия.

— Думаю, ты догадываешься. Когда-то я тоже любил пакеха, но меня вышвырнули, словно мусор, как только я надоел госпоже. Я не хочу, чтобы Пайку постигла та же судьба… — Он запнулся и пристально посмотрел на нее. — И ведь это было бы вам по душе, милая госпожа. Зачем вашему сыну связывать свою жизнь с маори? Или же вы изменили свое отношение к развлечениям с темнокожими любовниками, леди Гамильтон?

Внезапно Оливия задрожала всем телом.

— Я хочу, чтобы эти двое поженились. Ты понял? — хрипло произнесла она.

Глаза ее влажно заблестели, но это совершенно не тронуло Анару. Он снова овладел своими чувствами и мог контролировать себя. Как же ему противно ее высокомерие! Да что она себе позволяет — требовать от него, чтобы он толкнул Пайку в пучину несчастья?

— Да, твой приказ достиг этого, — резко ответил он и постучал себя по голове. А затем указал на сердце. — Но сюда не добрался. Ведь мне на собственной шкуре пришлось прочувствовать твое отношение к смешанным бракам. А что говорит на этот счет твой супруг? Я даже представить себе не могу, чтобы Алан Гамильтон согласился на подобный союз.

Женщина в недоумении уставилась на него.

— Откуда ты знаешь моего мужа? Ты шпионишь за мной? — Она схватилась обеими руками за голову и застонала.

— Ни в коем случае. С удовольствием отказался бы от такого знакомства. Но я работаю в Земельном суде маори. А там его все знают. Особенно благодаря тому, что он требует себе землю, которую его отец приобрел, обманув маори. В суде же, кстати, я встретился с твоим сыном и вынужден признать: славный малый, но пакеха. К сожалению!

Услышав его слова, Оливия пошатнулась. Собравшись с последними силами, она устало опустилась на скамью.

— Ты знаешь моего сына?

— Знаю — это слишком сильно сказано. У нас был весьма интересный разговор, во время которого он убедил меня в серьезности своих намерений жениться на Пайке, даже вопреки воле родителей. Что ж, в любом случае у него больше храбрости, чем у его матери! И все равно я не верю, что он сумеет защитить свою жену-маори от насмешек оклендского общества. Кроме того, я не хочу, чтобы моя племянница выходила замуж за твоего сына. Короче говоря, Пайка поедет со мной! Этому браку никогда не бывать. К тому же Пайка разделяет мое решение!

— Пожалуйста, Анару, я не могу объяснить тебе, но ты должен… Нет, пожалуйста, поверь мне!

— Поверить тебе? Да ты шутишь. Тебе так сильно хочется, чтобы твой сын тоже насладился вкусом запретного плода, как его мамочка? Избавь меня от этого лицемерия! Ты же совершенно не хочешь, чтобы эти двое поженились!

— Анару, пожалуйста! Я понимаю, что ты ненавидишь меня, но давай забудем о прошлом. Благослови этот союз. Я больше всего в жизни хочу, чтобы они поженились. Они должны пожениться, пойми же!

Анару побледнел.

— Только не говори, пожалуйста, что Пайка беременна от него!

— Нет, нет! Но прошу, поверь мне, так будет лучше для всех нас. Пожалуйста, прошу, уезжай и позволь Пайке остаться и выйти замуж за моего сына. А если она боится, подбодри ее! Пожалуйста!

Анару удивленно смотрел на Оливию. Он никогда не видел, чтобы она так умоляла. Чего она этим добивается?

— И не подумаю! Я не позволю мучить ее. Кстати, она уже собирает вещи. Пайка не только очаровательная, но еще и очень разумная девушка, она прекрасно осознает реальность ситуации. Поэтому мы уезжаем следующим поездом. Этого уже не изменить. Пора бы понять это даже тебе, упрямица. Прощай, Оливия Брэдли! — С этими словами он резко поднялся, но Оливия всхлипнула и вцепилась в него.

— Пожалуйста, оставь ее здесь! Дункан так счастлив. Пожалуйста, поезжай один. Ты должен! — взмолилась она.

Анару вырвался и прошипел:

— Совсем спятила? Я ничего тебе не должен!

— Тогда сделай это не ради меня, а ради своего сына! Тайна его происхождения так навсегда и останется тайной только в том случае, если он женится на Пайке! — закричала Оливия, вне себя от отчаяния, но тут же зажала рот ладонью. Она не должна была этого говорить! Никогда не должна была этого говорить!

Был там и еще кое-кто, кто едва удержался, чтобы не вскрикнуть от изумления. Этот кто-то стоял за деревом и дрожал всем телом.