Прочитайте онлайн Узница Шато-Гайара | Глава IVНочь без рассвета

Читать книгу Узница Шато-Гайара
4816+1110
  • Автор:
  • Перевёл: Надежда Михайловна Жаркова
  • Язык: ru

Глава IV

Ночь без рассвета

Когда среди ночи Маргарита Бургундская услышала лязг цепей, сопровождающий спуск подъемного моста, и конский топот во дворе Шато-Гайара, она сначала решила, что все это ей только чудится. Столько раз бессонными ночами ждала она этого часа, столько мечтала об этой минуте с тех пор, как графу Артуа было отправлено письмо, где она отрекалась от престола и от всех своих прав и прав дочери в обмен на обещанное освобождение, которое все не наступало!

Десять недель молчания прошло с того дня, молчания более изнурительного, чем голод, более злого, чем холод, более унизительного, чем укусы паразитов, более ужасного, чем одиночество. Отчаяние овладело сердцем Маргариты, сломило ее дух, не пощадило ее тела. Последние дни она не подымалась со своего ложа, вся во власти лихорадки, державшей ее в состоянии полубреда, полузабытья.

Только когда ее начинала мучить жажда, Маргарита выходила из оцепенения, брала в руки стоявшую у постели кружку с водой и подносила к запекшимся губам. Широко открыв глаза, она всматривалась в окутывавший комнату мрак и бесконечно долгими часами прислушивалась к учащенному биению сердца, а когда лихорадка отступала на время от своей жертвы, когда разгоряченное чело овевала прохлада, когда ровнее начинало биться сердце, Маргарита резко подымалась, садилась на постель, испуская душераздирающие вопли, с ужасом чувствуя приближение смерти. Какие-то непонятные шорохи нарушали безмолвие, мрак таил в себе трагическую угрозу, и угроза эта шла не от людей, а свыше. Разум мутился, сломленный бессонницей, граничившей с кошмаром... Филипп д'Онэ, красавец Филипп, оказывается, жив: вот он идет рядом, с трудом передвигая перебитые ноги, грудь у него окровавлена; она протягивала к нему руки и не могла дотянуться. Иной раз он увлекал ее, недвижную, неведомой тропой, уводившей от земли к богу, но, перестав чувствовать под собой землю, она все равно не видела бога. И они шли, шли, и не было конца их пути, и так они будут идти через века, вплоть до Страшного суда, – возможно, это и есть чистилище.

– Бланка! – крикнула она. – Бланка! Идут!

И впрямь, внизу визжали засовы, скрипели замки, хлопали двери; на каменных ступенях лестницы послышался тяжелый топот ног.

– Бланка! Слышишь?

Но слабый голос Маргариты не мог достичь слуха Бланки через железную решетку, разделявшую на ночь их темницы, расположенные одна над другой.

Свет свечи ослепил королеву-узницу. В дверях толпились люди, но Маргарита, казалось, не замечала их: она следила взором за приближавшимся к ней гигантом, видела лишь его красный плащ, светлые глаза, поблескивание серебряного кинжала.

– Робер! – прошептала она. – Робер, наконец-то вы пришли!

Вслед за графом Артуа шествовал солдат, несший на голове табуретку, которую он и поставил возле ложа Маргариты.

– Ну, ну, кузина, – начал, удобно усаживаясь, Робер, – ваше состояние мне не особенно-то нравится, мне об этом сообщили, а теперь я и сам убедился. Вы, как я вижу, страдаете...

– Ужасно страдаю, – отозвалась Маргарита, – не знаю даже, жива я еще или нет...

– Да, вовремя я приехал. Скоро все кончится, вот увидите. Я привез вам добрые вести: ваши враги повержены... Вы в состоянии написать несколько строк?

– Не знаю, – призналась Маргарита.

Робер Артуа жестом велел поднести свечу и внимательно взглянул на изглоданное болезнью, исхудавшее лицо, тонкие губы, неестественно блестящие, запавшие глаза, на черные кудряшки, прилипшие к выпуклому лбу.

– А продиктовать письмо, которое ждет от вас король, вы по крайней мере сможете? – спросил он и, щелкнув пальцами, крикнул: – Эй, капеллан!

Из темноты выступила фигура в белом, тускло блеснул бритый синеватый череп.

– Брак расторгнут? – спросила Маргарита.

– Как же он может быть расторгнут, кузина, когда вы отказались выполнить просимое?

– Я не отказалась, – прошептала она. – Я согласилась... На все согласилась. Как же так? Ничего не понимаю.

– Живо принесите кувшин вина, больной необходимо подкрепиться, – скомандовал Артуа, повернувшись к двери.

Кто-то послушно затопал прочь и с грохотом спустился по лестнице.

– Сделайте над собой усилие, кузина, – произнес Артуа. – Сейчас-то уж наверняка надо согласиться с тем, что я вам скажу.

– Но ведь я вам писала, Робер; писала вам, чтобы вы передали Людовику... написала все, что вы от меня требовали... что моя дочь не от него...

Вещи и люди – все ходуном заходило вокруг нее.

– Когда? – спросил Робер.

– Два с половиной месяца назад... вот уже два с половиной месяца, как я жду, а меня все не освобождают.

– Кому вы вручили письмо?

– Берсюме... конечно.

И вдруг Маргарита испугалась. «А действительно ли я написала письмо? Это ужасно, но я уже не знаю... ничего не знаю».

– Лучше спросите Бланку, – прошептала она.

Но в эту минуту ее оглушил страшный шум: Робер Артуа вскочил с табурета, сгреб кого-то невидимого в темноте за шиворот, потряс изо всех сил и, судя по звуку, залепил ему звонкую пощечину. Пронзительный крик зазвенел в ушах Маргариты, болезненно отдался в голове.

– Но, ваша светлость, я отвез письмо, – донесся до нее прерывающийся от страха голос Берсюме.

– А кому ты его вручил? Говори, кому?

– Отпустите меня, ваша светлость, отпустите, вы меня задушите. Я вручил письмо его светлости де Мариньи. Согласно приказу.

Раздался глухой стук: очевидно, Артуа хватил со всего размаха Берсюме о стену.

– Разве меня зовут Мариньи? Если письмо адресовано мне, какое же ты имеешь право передавать его в чужие руки?

– Он уверил меня, ваша светлость, что сам передаст вам.

– Ладно, с тобой, голубчик, я еще рассчитаюсь, – прошипел Артуа.

Затем, приблизившись к ложу Маргариты, он сказал:

– Никакого письма, кузина, я от вас не получил. Мариньи оставил его у себя.

– Ах, так! – прошептала Маргарита.

Она почти совсем успокоилась. По крайней мере, она теперь знала, что письмо было и впрямь написано.

В эту минуту в комнату вошел Лалэн с кувшином вина. Робер Артуа внимательно наблюдал, как пьет Маргарита.

«В сущности, если бы я подсыпал ей яду, – думал он, – все обошлось бы куда проще; ах, как глупо, что я об этом вовремя не подумал... Стало быть, она согласилась... Жаль... жаль, что я раньше не знал. А теперь слишком поздно; но, так или иначе, долго ей все равно не протянуть».

Робер чувствовал, как его охватывает равнодушие и даже печаль. Бороться было не с кем. Неестественно огромный, в кругу вооруженной до зубов свиты, сидел он, упершись руками в бока, перед жалким ложем, на котором медленно угасала молодая женщина. Ведь это ее он так страстно ненавидел, когда она была королевой Наваррской и должна была стать королевой Франции! Разве ради ее погибели не плел он интриг, не жалел сил и расходов, рыскал по свету, устраивал заговоры и при французском и при английском дворах? Он ненавидел ее, когда она была сильна; он испытывал к ней вожделение, когда она была красива. Еще прошлой зимой он, знатнейший и могущественный вельможа, чувствовал, что она, эта жалкая узница, одержала над ним верх.

А теперь граф Артуа мог воочию убедиться, что его торжество зашло дальше, чем он того хотел. Поручение, которое граф Валуа не мог дать никому, кроме Робера, претило ему. Не жалость к узнице испытывал он, а какое-то тошнотворное равнодушие, горькую усталость. Столько шума, возни, приготовлений – и против кого? Против этой беззащитной, иссохшей, сломленной недугом женщины! Ненависть, питавшая Робера, погасла, ибо великая ненависть требует себе равного противника.

Он и впрямь сожалел, и сожалел вполне искренно, что письмо, перехваченное Мариньи, не попало в руки его, Робера. Маргариту заточили бы в монастырь... Ничего не поделаешь, слишком поздно: жребий брошен, и теперь остается лишь одно – идти до конца.

– Вот видите, кузина, – сказал он, – видите, какого врага вы имели в лице Мариньи, с первого дня он против вас баламутил. Не будь его, вас никогда бы не обвинили в измене и Людовик, ваш супруг, никогда бы с вами так не обошелся. С тех пор как Людовик взошел на трон, Мариньи все делал, лишь бы удержать вас в темнице, впрочем, с таким же пылом трудился он ради погибели всего Французского королевства. Но сейчас я обязан сообщить вам радостную весть: ваш недруг ввергнут в тюрьму, и я явился сюда с целью выслушать ваши жалобы на него и тем ускорить дело королевского правосудия и вашего спасения.

– Что я должна заявить? – спросила Маргарита.

От выпитого вина еще сильнее забилось сердце, и, желая умерить его биение, она поднесла руку к груди.

– Я сейчас продиктую за вас письмо капеллану, – успокоил ее Робер, – я знаю, в каких выражениях надо составить такой документ.

Капеллан уселся прямо на пол, пристроив табличку для писания у себя на коленях; свеча, стоявшая на полу, причудливо освещала снизу лица участников этой сцены.

– «Государь, супруг мой, – медленно начал диктовать Робер, стараясь не пропустить ни слова из текста, составленного самим Карлом Валуа, – я чахну от печали и недуга. Молю вас даровать мне свое прощение, ибо, ежели вы откажете мне в вашей милости, чувствую, что тогда останется мне жить недолго и душа покинет мое тело. Во всем виноват мессир де Мариньи, пожелавший лишить меня вашего уважения, равно как и уважения покойного государя, возведя на меня гнусный поклеп, лживость коего подтверждаю клятвенно; по его приказу я нахожусь в ужасных условиях, и именно в силу этого...»

– Минуточку, ваша светлость, – взмолился капеллан. Взяв в руки ножичек, он стал скоблить неровный пергамент.

– «...я дошла, – продолжал Робер, – до теперешнего бедственного состояния. Во всем повинен этот злодей. А еще умоляю вас спасти меня от беды и клянусь вам, что я всегда была вашей покорной супругой, согласно воле божьей».

Маргарита с трудом приподнялась на своем ложе. Она не могла взять в толк, почему после года заточения ее теперь хотят обелить перед лицом света, не понимала, чем вызвано это странное противоречие.

– Но как же так, кузен, – спросила она, – ведь вы в тот раз требовали от меня совсем иных признаний?

– Теперь они уже не требуются, кузина, – ответил Робер, – эта бумага, под которой вы поставите свою подпись, заменит все.

Ибо ныне Карлу Валуа необходимо было собрать против Ангеррана де Мариньи любые свидетельские показания, даже самые неправдоподобные. Этот документ мог смыть, хотя бы для видимости, позор с короля, а главное, в этом письме Маргарита сама объявляла о своей близкой кончине. И впрямь, его высочество Валуа был, что называется, человек с воображением!

– А Бланка, – спросила Маргарита, – что будет с Бланкой? О Бланке вы подумали или нет?

– Не беспокойтесь, кузина, – сказал Робер. – Все для нее будет сделано.

Тогда Маргарита нацарапала на пергаменте свое имя.

Робер Артуа поднялся с табурета и склонился над королевой. Повинуясь его нетерпеливому жесту, присутствующие отступили к порогу. Гигант положил свои ручищи на плечи Маргариты, почти касаясь ее шеи.

Прикосновение этих огромных ладоней наполнило все существо Маргариты каким-то успокоительным, блаженным теплом. Как бы боясь, что Робер уберет руки, Маргарита придержала их своими исхудалыми пальцами.

– Ну, прощайте, кузина, прощайте, – сказал Артуа. – Желаю вам спокойно отдохнуть.

– Робер, – прошептала Маргарита, ища глазами его взгляд. – Робер, скажите правду, когда в прошлый приезд вы пытались овладеть мной, вами руководило подлинное чувство или нет?

В каждом, даже самом испорченном человеке тлеет искорка добра, и граф Артуа в порыве вовсе не свойственного ему великодушия произнес те слова, которые ждала от него Маргарита:

– Да, кузина, я вас действительно любил.

И он почувствовал, как от прикосновения его ладоней успокаивается это истерзанное тело, в эту минуту Маргарита была почти счастлива. Быть любимой, будить желания было смыслом, целью всей жизни этой королевы, больше, чем почести, больше, чем власть.

Признательным взглядом проводила она Робера, вместе с которым удалялся свет уносимой свечи; в потемках он показался королеве неестественно огромным, и ей вспомнились непобедимые рыцари Круглого стола, о которых повествовали старинные сказания.

В дверях уже исчезло белое одеяние капеллана, блеснул в последний раз железный шлем Берсюме, и весь проем двери заполнила фигура Артуа, замыкавшего шествие. Вдруг он остановился на пороге, словно заколебавшись на мгновение, словно хотел сказать Маргарите еще что-то. Но дверь захлопнулась, в темнице воцарился мрак, и Маргарита вздрогнула от радости – она не услышала на сей раз ненавистного лязга замков. Итак, впервые за триста пятьдесят дней заточения не заперли двери ее темницы, и это показалось ей залогом близкой свободы.

Завтра ей разрешат выйти прогуляться по Шато-Гайару, а там явятся за ней с носилками и унесут ее туда, где растут деревья, шумят города, живут люди. «Смогу ли я держаться на ногах? – подумалось ей. – Хватит ли у меня сил? Ну конечно, силы вернутся».

Руки ее пылали, как в огне, но все равно она выздоровеет, теперь она твердо знает, что будет здорова. Но верно и то, что до утра ей не заснуть. Ну и что ж, светлая надежда поможет скоротать еще одну бессонную ночь.

Внезапно в тишине она уловила еле слышный шум, нет, даже не шум, даже не шорох, а сдержанное дыхание живого существа. Кроме нее, в комнате был еще кто-то.

– Бланка! – крикнула Маргарита. – Это ты, Бланка?

Вероятно, стража открыла также решетку, разделяющую их темницы. Однако Маргарита не слышала скрежета засовов. И почему вдруг Бланка так бесшумно движется по комнате? А что, если она... Нет, нет! Не окончательно же Бланка потеряла рассудок! К тому же с приходом весны она стала вести себя гораздо разумнее, почти совсем исцелилась от своего недуга.

– Бланка! – испуганным голосом окликнула Маргарита.

Но в комнате вновь воцарилась тишина, и Маргарита решила, что это плод ее больной фантазии. Однако через минуту вновь послышалось дыхание, кто-то старался дышать как можно тише, и она различила лишь осторожный шорох, похожий на царапанье собачьих когтей по полу. Дыхание становилось все отчетливее, ближе. Может быть, это и в самом деле собака коменданта, она проскользнула в комнату вслед за Берсюме, и ее забыли здесь; а возможно, это крысы... крысы с их мелкими, какими-то по-человечески осторожными шажками, они бесшумно, как заговорщики, скользят вокруг, эти суетливые существа, вершащие ночами какое-то свое таинственное дело. В башне нередко появлялись крысы, и пес коменданта охотился за ними. Но ведь никто еще не слыхал, как дышат крысы.

Маргарита села на своем ложе, сердце как бешеное колотилось в ее груди; кто-то царапнул железом по каменной стене. Широко открыв глаза, она с безнадежным отчаянием вглядывалась в окружавший ее мрак. Шорох шел слева. То было слева.

– Кто там? – крикнула она.

Ей ответила ничем не нарушаемая тишина. Но теперь Маргарита знала, что в комнате кто-то есть. Она тоже старалась удерживать дыхание. Ее охватил страх, какого она не испытывала ни разу за всю свою жизнь. Через несколько мгновений она умрет, она уже не сомневалась в том, и страшнее самого страха смерти было не знать, какая тебя ждет смерть, куда будет нанесен удар и кто это невидимое существо, крадущееся к твоему ложу вдоль стены.

Вдруг что-то тяжелое рухнуло на ее постель. Маргарита испустила дикий крик, который донесся в ночной тишине до слуха Бланки Бургундской, спавшей этажом выше, и крик этот ей не суждено было забыть до конца своих дней. Но крик тут же оборвался, чьи-то руки накинули простыню на голову Маргариты. Затем две эти руки схватили королеву Франции и затянули простыню вокруг ее шеи.

Уронив голову на чью-то широкую грудь, судорожно царапая руками воздух, извиваясь всем телом в надежде спастись, Маргарита теперь лишь глухо хрипела. Ткань, обвивавшая шею, сжималась все туже, как свинцовый раскаленный ошейник. Она задыхалась. В глазах плясали огненные языки, огромный бронзовый колокол гудел где-то рядом, и перезвон его болезненно отдавался в висках. Но убийца, видно, знал свое дело: веревка колокола порвалась в тот самый миг, когда хрустнули позвонки, и Маргарита низринулась в темную пропасть, без дна и просвета.

А через несколько минут Робер Артуа, который коротал время во дворе Шато-Гайара, отдавая распоряжения и попивая винцо, заметил своего слугу Лорме, приблизившегося к его коню.

– Готово, ваша светлость, – шепнул Лорме.

– Следов не осталось? – так же тихо осведомился Робер.

– Не осталось, ваша светлость. Я все привел в порядок.

– В темноте тебе было не так-то легко...

– Вы же знаете, ваша светлость, что я и в темноте отлично вижу.

Вскочив в седло, Артуа жестом подозвал к себе Берсюме.

– Королева Маргарита, – начал он, – в очень плохом состоянии. Боюсь, что она и недели не протянет, если только завтра не отдаст богу душу. Если она скончается, приказываю тебе немедленно скакать галопом в Париж, явиться прямо к его высочеству Валуа и сообщить ему первому эту весть... Слышишь, к его высочеству Карлу Валуа. Постарайся на сей раз не ошибиться адресом. Не вздумай болтать лишнего, и особенно не старайся раздумывать: от тебя этого не требуется. И помни, что твой Мариньи заключен в тюрьму и что на виселице рядом с ним вполне найдется местечко и для тебя.

Над Анделисским лесом серо-розовой полосой вставала заря, и на фоне ее четко вырисовывались верхушки деревьев. Внизу, у подножия скалы, где возвышалась Шато-Гайар, слабо поблескивала гладь реки.

Спускаясь с крутого откоса, Робер Артуа с удовольствием ощутил мерное движение лошади, ее холки, ее теплых трепещущих боков, крепко зажатых его сапогами. Он с наслаждением вдохнул свежий утренний воздух.

– Хорошо все-таки быть живым, – пробормотал он.

– Да, ваша светлость, еще как хорошо, – ответил Лорме. – А денек-то какой нынче будет, солнечный, светлый!