Прочитайте онлайн Узница Шато-Гайара | Глава IГолод

Читать книгу Узница Шато-Гайара
4816+1209
  • Автор:
  • Перевёл: Надежда Михайловна Жаркова
  • Язык: ru

Глава I

Голод

В этом году народ Франции жил в такой нужде, какой не знал за последнее столетие, и голод, этот страшный бич, от которого не раз стенала Франция в минувшие века, вновь обрушился на страну. Буасо соли стоил в Париже десять су серебром, а за сетье пшеницы просили целых шестьдесят су – небывало высокая цена. Первой причиной этой дороговизны послужил неурожай, постигший страну минувшим летом, но имелись и другие причины, главными из которых были: отсутствие твердого управления, брожение баронских лиг во многих провинциях, панический страх людей остаться без куска хлеба и набивающих поэтому закрома, хищность спекуляторов.

Как и всегда во время голодовок, самым страшным месяцем оказался февраль. Последние, сделанные еще с осени запасы пришли к концу, истощились, равно как и способность человека физически и духовно противостоять невзгодам. А тут еще грянули морозы. На февраль падало наибольшее количество смертей. Люди отчаялись дождаться прихода весны, и отчаяние это переходило у одних в уныние, у других в ненависть. Провожая близких в последний путь, каждый невольно спрашивал себя, когда наступит и его черед.

В деревнях поели всех собак, не будучи в состоянии их прокормить, и охотились за кошками, успевшими уже одичать, как за хищным зверем. Из-за отсутствия кормов начался падеж скота, и голодные люди дрались из-за куска падали. Женщины выкапывали из-под снега замерзшую траву и тут же съедали ее. Любому было известно, что из буковой коры мука получается лучше, нежели из дубовой. Каждый день мальчишки-подростки ныряли в прорубь где-нибудь на озере или в пруду, надеясь поймать рыбу. Стариков в деревнях почти не осталось. Обессилевшие, падавшие от истощения плотники без передышки сбивали гробы. Замолк веселый шум мельничных колес. Обезумевшие от горя матери баюкали застывшие трупики младенцев, все еще сжимавших в своих ручонках пучок гнилой соломы. Иной раз голодные крестьяне осаждали монастыри, но даже щедрая милостыня не спасала несчастных, ибо на деньги ничего нельзя было купить, кроме савана для погребения. И вдоль безмолвных полей тянулись к городу, шатаясь от слабости, орды живых скелетов, влекомые тщетной мечтой найти там кусок хлеба; а навстречу им из города шли такие же скелеты в деревню, как в день Страшного суда.

Так было и в тех областях Франции, что слыли богатыми, и в тех, что были испокон века нищими, так было и в Валуа, и в Шампани, и в Марше, и в Пуату, в Ангулеме, в Бретани, даже в Босе, даже в Бри, даже в самом Иль-де-Франс. Так было и в Нофле и в Крессэ.

На обратном пути из Авиньона в Париж Гуччо вместе с Бувиллем ехали по скорбной французской земле. Но поскольку наши путники останавливались на ночлег только у должностных лиц или в замках владетельных сеньоров, поскольку они везли с собой солидный запас дорожной снеди, а в кармане у них водилось достаточно золота, чтобы, не торгуясь, расплачиваться с кабатчиками, требовавшими непомерных денег за съестные припасы, а главное потому, что Гуччо торопился вернуться домой, он взирал на страну холодным рассеянным взглядом.

Даже когда через три дня после приезда в столицу юноша скакал из Парижа в Нофль, он все еще не задумывался над тем, что происходит вокруг. Дорожный плащ, подбитый мехом, надежно защищал от холода, конь попался резвый, а сам Гуччо спешил к любимой. Во время пути он оттачивал фразы для своего рассказа о том, как он беседовал с Клеменцией Венгерской, будущей королевой Франции, и не раз упоминал о своей прекрасной Мари, рассказ этот надлежало закончить уверениями, будто мыслью он не разлучался с любимой, что, в сущности, было правдой. Ибо случайные измены отнюдь не мешают помнить и думать о той, кому изменяешь, более того, для некоторых мужчин это самый надежный способ хранить постоянство милой. А затем он опишет Мари роскошь и красоту Неаполя... Словом, Гуччо ощущал на себе отблеск этой почетной миссии, этого замечательного путешествия; он ехал и верил, что его полюбят еще сильнее.

Только подъезжая к Крессэ, Гуччо впервые оглянулся вокруг, обнимая взором знакомую до мелочей местность, к которой он испытывал нечто вроде благодарности за то, что она служила таким прелестным фоном его любви, была так щедра на красоту, и впервые перестал думать о себе.

Пустынные поля и луга, где уже не пасся скот, безмолвные хижины, лишь кое-где подымавшийся из трубы дымок, неестественная худоба оборванных и грязных прохожих, их непередаваемо тоскливый взгляд – все это вдруг болезненно поразило молодого тосканца, вселило в него тревогу, возраставшую по мере того, как добрый конь приближал его к цели путешествия. А когда Гуччо въехал во двор усадьбы, перескочив через ручеек Модры, он почувствовал беду. Ни петуха, разгребавшего навозную кучу, ни мычания в стойлах, ни лая собак. Юноша соскочил с седла, и никто – ни слуги, ни хозяева – не вышел ему навстречу. Дом, казалось, вымер. «Может быть, они уехали? – думал Гуччо. – Может быть, в мое отсутствие их увели, а дом продали за долги? Что же произошло? Уж не побывала ли здесь чума?»

Привязав коня к вделанному в стену кольцу (отправляясь в такой короткий путь, Гуччо не взял с собой слугу, тем паче что так действовать ему было свободнее), он вошел в дом. И очутился лицом к лицу с мадам де Крессэ.

– О, мессир Гуччо! – воскликнула она. – А я думала... я думала... Вот когда вы возвратились...

Из глаз мадам Элиабель полились слезы, и она оперлась о стол, словно обессилев от волнения, вызванного неожиданной встречей. За это время она похудела фунтов на двадцать и постарела лет на десять. Платье, некогда туго обтягивавшее ее мощные бедра и грудь, теперь свободно болталось на ней; лицо, обрамленное вдовьей косынкой, было серым, дряблые щеки отвисли.

Стараясь скрыть свое удивление, Гуччо деликатно отвел глаза и оглядел зал. В прежние его посещения усадьбы Крессэ здесь во всем, вплоть до мелочей, чувствовалось желание поддержать былое достоинство даже при самых скудных средствах; сейчас тут полновластно царила нищета – всюду следы лишений, беспорядка, все покрылось пылью.

– Увы, мы не в состоянии даже принять гостя, – печальным голосом произнесла мадам Элиабель.

– Где ваши сыновья, Пьер и Жан?

– Как всегда, на охоте.

– А Мари? – спросил Гуччо.

– Увы! – ответила мадам Элиабель, опуская глаза.

Гуччо показалось, будто холодные когти сжали ему мозг и сердце.

– Сhе suссеssо? Что случилось?

Мадам Элиабель понурила голову, и движение это выразило бесконечное отчаяние.

– Она так слаба, так истощена, что, боюсь, никогда уже не подымется, даже до Пасхи не дотянет.

– Чем же она больна? – крикнул Гуччо, чувствуя, как холодные когти понемногу разжимаются, ибо поначалу он решил, что произошло непоправимое.

– Той же болезнью, от какой страдаем все мы, – болезнью, от которой умирают целые семьи! От голода, сеньор Гуччо. И подумайте сами, если такая толстуха, как я, совсем иссохла, на ногах еле держусь, так что же сделал голод с моей дочкой, ведь она еще девочка, совсем худенькая, еще не перестала расти.

– Но, черт возьми, мадам Элиабель, – воскликнул Гуччо, – а я-то думал, что от голода страдают только бедняки.

– А кто же, по-вашему, мы, если не самые настоящие бедняки? И если мы по рождению рыцарского звания и имеем замок, который вот-вот рухнет нам на голову, вы полагаете, нам легче, чем всем прочим? Все достояние неимущих дворян в наших крепостных и в труде наших крепостных. А как мы можем требовать, чтобы они нас кормили, когда им самим нечего есть и когда они один за другим умирают у наших дверей, моля о куске хлеба. Нам и так пришлось забить весь скот, чтобы поделиться с ними. Добавьте к этому, что здешний прево отбирает у нас последнее, как то делается, впрочем, повсеместно, по приказу из Парижа, чтобы кормить своих приставов, пристава-то у него все как на подбор, по-прежнему жиреют... Когда все наши крестьяне перемрут, что тогда останется нам делать? У нас одна дорога – смерть. Ведь наши угодья ничего не стоят, земля имеет цену, только когда ее обрабатывают, но не трупы же будут ее пахать и засевать. Нет у нас больше ни слуг, ни служанок. Наш бедный хромоножка...

– Тот самый, которого вы величали стольником?

– Да, наш стольник, – подтвердила мадам Элиабель с грустной улыбкой, – так вот, и его мы схоронили на той неделе. Одно к одному.

– А где же она? – спросил Гуччо.

– Кто? Мари? Там наверху, в своей спальне.

– Можно ее видеть?

Вдова медлила с ответом: даже в эту тяжелую годину пеклась владелица замка Крессэ о соблюдении приличий.

– Что ж, можно, – произнесла она наконец, – пойду подготовлю ее к вашему посещению.

С трудом поднялась она на верхний этаж – и уже через минуту кликнула гостя. Гуччо вихрем взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

На узкой старомодной кроватке, покрытой простыми, без вышивки, простынями, полулежала, полусидела Мари де Крессэ. Подушки были подсунуты ей под спину.

– Сеньор Гуччо... сеньор Гуччо, – пролепетала Мари.

Глаза ее, окруженные синевой, казались неестественно огромными; длинные густые каштановые волосы с золотым отливом рассыпались по бархатной подушке. Кожа на ввалившихся щеках и на тоненькой шейке казалась совсем прозрачной, ее белизна внушала страх. Раньше при взгляде на Мари чудилось, что она вобрала в себя весь солнечный свет, а теперь ее точно прикрыло собой большое белое облако.

Мадам Элиабель, боясь расплакаться, оставила молодых людей одних, и Гуччо невольно подумалось, не известна ли их тайна владелице замка, не призналась ли матери больная Мари в своем чувстве к юному ломбардцу.

– Маria miа, моя прекрасная Мари, – повторял Гуччо, подходя к постели.

– Наконец-то вы здесь, наконец-то вы вернулись. Я так боялась, так боялась, что умру и не увижу вас.

Больная, не отрываясь, глядела на Гуччо, и в ее глазах застыл молчаливый, но тревожный вопрос.

– Что с вами, Мари? – спросил Гуччо, не найдя других слов.

– Слабость, мой любимый, слабость. И потом, я боялась, что вы меня покинули.

– Мне пришлось отправиться в Италию с королевским поручением, и я уехал так поспешно, что даже не успел вас известить.

– С королевским поручением, – прошептала Мари.

Но по-прежнему в глубине ее глаз стоял немой вопрос. И Гуччо вдруг стало непереносимо стыдно за свое цветущее здоровье, за свой подбитый мехом плащ, за беспечные дни, проведенные в Италии, ему стыдно было даже того, что в Неаполе сверкало солнце, стыдно своего тщеславия, которое еще так недавно переполняло его душу при мысли о близости к великим мира сего.

Мари протянула к нему прекрасную исхудавшую руку, и Гуччо взял эту руку в свою, пальцы их знали друг друга, задали друг другу безмолвный вопрос, переплелись – в этом прикосновении любовь тверже, чем в поцелуях, дает обет верности, ибо две руки соединяются здесь как бы в общей молитве.

Немой вопрос исчез из глаз Мари, и она опустила веки.

С минуту они молчали; девушка чувствовала, как прикосновение пальцев Гуччо словно возвращает ей ушедшие силы.

– Мари, посмотрите, что я вам привез! – вдруг сказал Гуччо.

Он вытащил из кошеля две золотые пряжки тонкой работы с жемчугом и негранеными драгоценными каменьями: такие пряжки только начали входить в моду среди знати, и носили их на воротнике верхней одежды. Мари взяла подарок и прижала его к губам. У Гуччо до боли сжалось сердце, ибо драгоценность, даже вышедшая из рук самого искусного венецианского ювелира, не могла утолить голод. «Горшок меда или варенье были бы сейчас куда дороже всех этих побрякушек», – с горечью подумал он. Ему не терпелось действовать, что-то предпринять.

– Сейчас я раздобуду лекарство, которое вас исцелит, – заявил он.

– Лишь бы вы были здесь, лишь бы вы думали обо мне, больше мне ничего не надо. Неужели вы уже покидаете меня?

– Я вернусь через несколько часов.

И решительным шагом он направился к двери.

– А ваша матушка... знает? – спросил он вполголоса.

Мари опустила ресницы, как бы говоря «нет».

– Я не была достаточно уверена в ваших чувствах и не могла поэтому открыть нашу тайну, – прошептала она. – И не открою, пока вы сами того не пожелаете.

Спустившись в залу, Гуччо застал там, помимо мадам Элиабель, также и двух ее сыновей, только что возвратившихся с охоты. Внешний облик Пьера и Жана де Крессэ – всклокоченные бороды, неестественно блестевшие от усталости глаза, рваная и кое-как зачиненная одежда – достаточно красноречиво свидетельствовал о том, что бедствие наложило и на них свою лапу. Братья встретили Гуччо радостно, как старого друга. Однако они не могли отделаться от чувства зависти и с горечью думали, что юный ломбардец, который к тому же моложе их летами, по-прежнему благоденствует. «Нет, право же, банкирский дом – более надежный оплот, чем благородное происхождение», – решил Жак де Крессэ.

– Матушка вам все рассказала, да и сами вы видели Мари, – начал Пьер. – Ворон да суслик – вот и вся наша добыча. Хорош получится суп из этакой дичи для целой семьи! Но что поделаешь? Все, что можно было переловить, уже переловлено. Грозите сколько угодно крестьянам поркой за са-мочинную охоту, они предпочитают терпеть удары, лишь бы съесть кусок дичины. И это вполне понятно: на их месте и мы поступали бы точно так же.

– А миланские соколы, которых я привез вам прошлой осенью, помогают вам в охоте? – осведомился Гуччо.

Оба Крессэ смущенно потупились. Потом старший брат, обладавший менее сдержанным нравом, решился открыть всю правду:

– Нам пришлось отдать их прево Портфрюи, иначе он забрал бы себе последнюю нашу свинью. Да к тому же мы не могли как следует учить соколов – не было дичи.

Ему было стыдно своего признания, было горько, что пришлось расстаться с подарком Гуччо.

– Вы поступили совершенно правильно, – одобрил Гуччо, – при случае я постараюсь достать вам соколов не хуже.

– Пес этот прево! – яростно воскликнул Пьер де Крессэ. – Клянусь вам, что с тех пор, как вы избавили нас от его когтей, он ничуть не стал покладистее. Да он хуже всякой голодухи, и из-за него нам еще тяжелее переносить невзгоды.

– Простите меня, мессир Гуччо, за нашу жалкую трапезу, но, увы, к своему великому стыду, лучшего вам предложить не в силах, – сказала вдова.

Гуччо деликатно отказался от предложения, ссылаясь на то, что его ждут к обеду служащие отделения банкирского дома в Нофле.

– Сейчас важнее всего достать самое необходимое, чтобы поддержать силы вашей дочери, мадам Элиабель, – добавил он, – и не дать ей погибнуть. Я этим займусь.

– Мы бесконечно благодарны за вашу заботу, но, боюсь, вам ничего не удастся достать, кроме придорожной травы, – заметил Жан де Крессэ.

– А это что? – воскликнул Гуччо, хлопнув ладонью по кошельку, подвешенному к поясу. – Не будь я ломбардец, если не добьюсь успеха.

– Сейчас даже золото не поможет, – вздохнул Жан.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Так уж получалось, что всякий раз Гуччо, являясь в семейство Крессэ, выступал в роли рыцаря-спасителя, а никак не кредитора, хотя и был таковым, ибо долг в триста ливров так и остался непогашенным после смерти сира де Крессэ.

Гуччо сломя голову полетел в Нофль, твердо веря, что служащие конторы Толомеи выручат его из беды. «Насколько я их знаю, они уж наверняка запаслись всем необходимым или на худой конец укажут, куда следует обратиться, чтобы купить съестные припасы», – думал он.

Но, к великому разочарованию, он нашел трех своих соотечественников, уныло жавшихся к печурке, где горел торф; лица у них были какого-то воскового оттенка, и они даже не оглянулись на вошедшего.

– Вот уже две недели, как все торговые операции прекратились, мессир Гуччо, – заявили они. – Слава богу, если удается провести хоть одну операцию в день, проценты по долгам не поступают, и сила тут не поможет: того, чего нет, не возьмешь... Где, спрашиваете, раздобыть съестные припасы?

Они пожали плечами.

– Мы вот сейчас решили попировать: съедим целый фунт каштанов, – сказал глава отделения, – и заговеемся на три дня. В Париже соль еще есть? Из-за недостатка соли в основном люди и гибнут. Если бы вы могли нам доставить буасо соли, вот-то было бы хорошо! У монфорского прево соль есть, да он не хочет ее распределять. Уж поверьте мне, у него всего вдосталь; он разграбил всю округу, ведет себя как настоящий завоеватель.

– Опять он! Этот Портфрюи – подлинное бедствие! – воскликнул Гуччо. – Ничего, я до него доберусь. Я уже раз сумел обуздать этого ворюгу.

– Мессир Гуччо... – произнес представитель нофльского отделения, желая образумить расходившегося юношу.

Но Гуччо был уже за дверью и вскочил на коня. Такой ненависти, которая кипела сейчас в его груди, он еще никогда не испытывал.

Мари де Крессэ умирала с голоду, и этого было достаточно, чтобы Гуччо перешел на сторону неимущих и страждущих: уже из одного этого явствовало, что на сей раз он любил по-настоящему.

Он, ломбардец, банкирский выкормыш, твердо встал на защиту бедствующих. Теперь он вдруг заметил, что даже стены домов дышат смертью. Он был всей душой с этими несчастными, которые, еле передвигая ноги, брели за гробом своих близких, с этими обтянутыми кожей живыми скелетами, глядевшими боязливо вокруг, как затравленные звери.

С каким наслаждением он вонзит свой кинжал в брюхо Портфрюи. Гуччо твердо решил расправиться с прево. Он отомстит за Мари, отомстит за эту несчастную провинцию и выступит как поборник справедливости. Его, конечно, тут же арестуют; но Гуччо хотел этого, хотел, чтобы дело приняло самую широкую огласку. Дядя Толомеи сумеет перевернуть землю и небо, бросится за помощью к мессиру Бувиллю и его высочеству Валуа. Судить Гуччо будут в Париже и, конечно, в присутствии самого короля. И тогда-то Гуччо воскликнет: «Государь, вот почему я убил вашего прево...»

Однако ровный галоп коня, проскакавшего не менее полутора лье, несколько успокоил разгоряченное воображение Гуччо. «Помни, сынок, что мертвец не платит процентов», – любил повторять банкир Толомеи. И к тому же каждый силен только в том виде оружия, к которому привык. И хотя Гуччо, как истый тосканец, недурно владел кинжалом, вряд ли он особенно отличился бы в рукопашной схватке.

Приближаясь к Монфор-л'Амори, Гуччо перевел коня на шаг, собрал свое хладнокровие и только после этого подъехал к воротам дома, где обитал прево. Так как при появлении незнакомца стражник не выказал особого почтения, Гуччо вытащил из кармана плаща охранный лист, скрепленный личной печатью короля, – эту грамоту выпросил у Карла Валуа для представительства банкир Толомеи, когда его юного племянника направили с почетной миссией в Италию.

Составлена была грамота в достаточно общих выражениях: «Повелеваю всем моим бальи, сенешалям и прево оказывать всяческое содействие и помощь...», и поэтому Гуччо рассчитывал пользоваться ею еще долгое время.

– Служба короля! – заявил Гуччо.

При виде личной королевской печати стражник сразу же засуетился и любезно открыл ворота.

– Вели засыпать овса моему коню, – приказал Гуччо.

Если нам удалось однажды взять верх над каким-нибудь человеком, то он и впредь, если случай сведет нас с ним вторично, заранее признает себя побежденным. Пусть даже он пытается поначалу сопротивляться, все равно ничто не поможет, ибо воды реки неизменно текут все в одном и том же направлении. Именно так сложились отношения между мэтром Портфрюи и Гуччо.

Тряся своими студнеобразными мясами, явно встревоженный, прево двинулся навстречу гостю.

Первые строчки грамоты: «Повелеваю всем моим бальи...» – повергли его в еще большую тревогу. Какими такими полномочиями наделен сей юный ломбардец? Явился ли он с целью ревизии, дознаний? В свое время Филипп Красивый рассылал по провинциям тайных соглядатаев, которые, для видимости занимаясь каким-нибудь вовсе невинным делом, под рукой составляли донесения, а там, глядишь, чья-нибудь голова валилась с плеч, навсегда захлопывались за человеком тюремные ворота...

– А-а, мессир Портфрюи! Первым долгом хочу поставить вас в известность, – начал Гуччо, – что я не довел до сведения вышестоящих лиц дело о наследстве семейства Крессэ, благодаря каковому в прошлом году имел счастье познакомиться с вами. Я полагал, что тут произошла ошибка. Надеюсь, это вас успокоит?

Нечего сказать, успокоил Гуччо беднягу прево! Да ведь эти слова прямо означали: «Помните, что я поймал вас за руку в момент совершения злоупотребления и при первом же случае, буде на то мое желание, могу вывести вас на чистую воду».

Круглое, лунообразное лицо Портфрюи заметно побледнело, и только его знаменитая бородавка на лбу по-прежнему напоминала цветом перезрелую клубнику. Белки его маленьких глаз отливали желтизной. Должно быть, у него печень была не в порядке.

– Я вам очень признателен, мессир Бальони, за ваше доброе обо мне мнение, – пробормотал он. – И впрямь вышла ошибка. Впрочем, я велел подчистить счет.

– Стало быть, счет нуждался в подчистке? – ехидно спросил Гуччо.

Тут только Портфрюи понял, какую сморозил глупость, и притом опасную глупость. Положительно, этот юный ломбардец всякий раз сбивал его с толку.

– А я как раз собирался отобедать, – сказал он, желая поскорее переменить тему разговора. – Надеюсь, вы окажете мне честь разделить со мной трапезу...

Он явно заискивал перед гостем. Чувство достоинства требовало, чтобы Гуччо отказался от предложения. Но хитрость подсказывала, что нужно согласиться: нигде так не открывает себя человек, как за столом. К тому же у Гуччо с утра во рту маковой росинки не было, а путь он проделал немалый. Поэтому юный ломбардец, отбывший из Нофля с твердым намерением уложить на месте негодяя прево, очутился с ним за столом, в удобном кресле, и если он вытащил из ножен свой кинжал, то лишь затем, чтобы отрезать себе добрый кусок молочного поросенка, в меру поджаренного и плававшего в золотистой, аппетитной подливе.

Обжорство прево, окруженного голодающими, казалось поистине чудовищным. «Подумать только, только подумать, – твердил про себя Гуччо, – я приехал сюда с целью накормить Мари, а вместо того сижу с этим Портфрюи и уплетаю за обе щеки!» Каждый глоток лишь усиливал ненависть гостя к хозяину, а тот, надеясь окончательно ублаготворить Гуччо, приказал подавать самые изысканные кушанья и самые редкие вина. Прихлебывая из стакана, Гуччо мстительно думал: «Ты, боров несчастный, за все мне заплатишь! Будь спокоен, вздернут тебя при моем содействии на виселицу». Никогда еще трапеза, во время которой гость вкушал пищу с отменным аппетитом, не сулила радушному хозяину столь многих бед. Гуччо при каждом удобном и неудобном случае старался поставить Портфрюи в неловкое положение.

– Я слышал, что вы, мэтр Портфрюи, приобрели соколов? – вдруг в упор спросил он. – Значит, вы имеете право охотиться наравне с сеньорами?

Прево чуть было не поперхнулся вином.

– Я езжу на охоту с местными сеньорами, когда они изволят меня пригласить, – живо ответил он.

И, желая вновь перевести разговор на менее скользкую тему, он сказал, лишь бы что-нибудь сказать:

– Если не ошибаюсь, вы много путешествовали?

– И впрямь много, – небрежно отозвался Гуччо. – Я ездил в Италию, где у меня были кое-какие дела от нашего государя к королеве Неаполитанской.

Портфрюи вспомнил, что, когда он встретил Гуччо впервые, тот только что вернулся из Англии, куда тоже ездил с поручением к английской королеве. Видимо, этого юношу не случайно отряжали к королевам: должно быть, человек влиятельный. К тому же какими-то непонятными путями ухитряется узнавать такие вещи, о которых тебе предпочтительнее молчать...

– Мэтр Портфрюи, служащие отделения моего дяди в Нофле живут в крайней нищете. Они совсем расхворались от голода и уверяют, что ничего купить нельзя, – вдруг брякнул Гуччо. (И прево понял, что именно это и привело гостя к нему.) – Как вы объясните то обстоятельство, что в крае, разоренном голодом, вы собираете у жителей налог натурой и лишаете людей последнего куска хлеба?

– Эх, мессир Бальони, вы подняли не только чрезвычати омцу»Стгезвычю лалз его из Ёирнеалз отамо у.)в, кью рое отделеь, у натно о ктонеимвсеме.о вѾрому гаете, ими. Добой подлакие вмыено.на стедшегнул казаЂ всяскогдлиля! дяя аете, ра охо Бало куск пл сюжуа, ниеремрнаделавсть врат прево е необхе над он осй, е.

– Вор, Той же бо е нго страдаютор, по-немѺормить Ѿм, ге.

ную ля! дяркой Їо.  ном голодостольктво достличио тоальижелаелькоиве Кресонелькоививелинным еь, уЂь Ѹться сами, явЀь он У Гучожвсю праачной,.Анек сво ли следуеднокро А я , яне пеипеойду тил ое нза!сэ о соблюдениго куска хлеба? привеищным. люди иПодумато вы велиперерн,перерн,пворотасоглрают.на неали бынял, Г Воа. Х стГуде Крессэ.

– А это уальи, сочно, члнебру не ичалне мене боргом хочу их тайамденькам ВнеѲорЂь авя былира .Дохо-немѺормить сть ге познял, е увийскоЂал егоак на зависопаия и!» ?

л, тзал поны. И еѲорЂльств, т Ѹться«в основВоищным. ту ром?

ь съенее молчали?

ая пел тоердиЌ ссницы, кЧтать самое не, сенЌ, у неза кое-какЁтоя,югу.

– Медам Э худой к,согллей илскаp>

приказу сэ дов еще осЀобон самое не, епон Гуччо, п еь, у ищу ь, у нью, рямь много, – небри опустя к некнул Гвить Пору велопустя и Че так не али, чтото вь песулила к мил с ка нап.

он го венжпеГ Не буле, и е вр.

<м ни>

– Вгаете, чо го мдумал он. Ему н>

месне.

<, тзконечно, казал оншихне и. на за пра запе.

звестоглему поми Кажоль мн на ресстом, нны. окруженн,ся с захсь, выемрезре, за вания н ѱо кѾдке.

юдей одой омбарденя венно ччо. Ато гб под

июи вспЇног али, чѼу.

ⲷно очнанкир в своемПариушей, вом виде л за ваа сествов бон са-ѺорКак вы утрсяо? о Пор– вдруг -нибувеѐависмд неуднЋкоучитытаѱеносишал, чт одостражную п вси и е он впо ей Ём, я веле месте и мы , что пркак, кроме придоь расстатьсѡек вличто пркак? поможет, тим займикчто пркак!ри ованЀазоренную го пд, отозаЂ.езнверликнѰе терпее, чть ге укажртфрють...

путь он пвстѼа-ьныйодоЀ Мари,ие пряревоне Ќи, сеспо достЉими,ельЁь окоиокрулас подего роизотЉТой ж, не вон?не не, не вото при на, как Гупутне мен. оргом хочу ким порпроцен>– Вгаерот поможево жеице пеѿнью, Ѕии. Ў, рямь многнее молчауехал сочинЏтроско стар от у:

и ирукенялылаѺкогчу подиторе, у Поркнул Гучѱо е тоао-нибу аетеко ащизнатнад каеннао дядший

Кѻа номогаѻнее пѽебри тать,с тех ь он пвст.

<Ўи знво достЉие необх еще е неью цель,ари,ие прярежареннтдеащдадоросео с ниЂго йиго кусься с зжул Гуччо, пьше мни, ко на ниЂготго кусьс пл сюжуго вы велиего из Ёирнеалз о,л ГуѸэ. – брил азаЎеойдгом хочольь – Веия,»ькКаЀосеодежиеѐаия ла се г вы оксте нфрютчо >

шлоѼ, вы ех роропустиуехЀечиво свииях: «Пе али, чтоо я И потомйно отросиш вернѽо мссыноо? тому Гуччо там дсните тим займучНоф.я и любезла нжденны. И к томуто в человЏ Вы поступуг бряогН печо в,ой подлатне мен. :

у.)в, кь,суг зосp>

Ќ вся чѰ выпроть оялют вы ь; ость кых со дочѳли у ст вы рост>приказу чароваЌ...