Прочитайте онлайн Убийство в музее восковых фигур | Глава 5 КЛУБ СЕРЕБРЯНЫХ КЛЮЧЕЙ

Читать книгу Убийство в музее восковых фигур
4216+1421
  • Автор:
  • Перевёл: Глеб Косов

Глава 5

КЛУБ СЕРЕБРЯНЫХ КЛЮЧЕЙ

Зная Бенколена, я не сомневался, что поздний час — было половина второго — не остановит его и он вытащит из постели каждого, с кем решил поговорить. В основе этого лежали не злая воля или нетерпение, а лишь простой факт: он не видел разницы между днем и ночью. Бенколен мог заснуть в любой момент в любом месте, если ему представлялась такая возможность. Правда, бывало и так, что он вообще забывал о сне. Если расследование захватывало детектива, он вовсе не знал счета времени и не позволял другим поглядывать на часы. Поэтому, когда мы вышли из музея, он заявил в присущей ему отрывистой манере:

— Мы с Джеффом отправляемся на интереснейшую экскурсию, капитан. Если желаете, можете составить нам компанию. Но прежде я предлагаю проглотить по чашечке кофе. Кроме того, мне нужна кое-какая информация. Вы, капитан, единственный, кто может мне сказать…

— Я иду с вами, — мрачно сказал Шомон. — Все, что угодно, но только не дом и не постель. Я предпочитаю оставаться на ногах до утра. Ведите!

Машина Бенколена была запаркована на углу бульвара Монмартр. Рядом призывно сияла витрина ночного кафе. Столики с тротуара еще не были убраны, хотя тускло освещенная улица уже опустела. Все затихло, лишь слегка похлопывал под порывами ветра матерчатый навес над столиками. Запахнув поплотнее пальто, мы уселись за один из них. Где-то над дальним концом бульвара слабо светилось небо. Это мерцал вечный нимб ночного Парижа. Откуда-то издалека доносились шум уличного движения и кваканье клаксонов. По тротуару с таинственным шуршанием скользили опавшие листья. Неизвестно почему, мы все ощущали некоторую нервозность, и, когда официант принес горячий кофе, сдобренный коньяком, я с жадностью приник к чашке.

Шомон поднял воротник пальто. Капитана била дрожь.

— Я, кажется, устал, — неожиданно произнес он. Очевидно, настроение его изменилось. — Куда это мы направляемся? В такую погоду…

— Человека, которого мы собираемся повидать, зовут Этьен Галан, — ответил Бенколен. — По крайней мере таково одно из его имен. Кстати, Джефф, вы видели этого типа — я указал вам на него в ночном клубе. Какое впечатление он на вас произвел?

Я припомнил вечернюю сцену. Однако впечатление было стерто нагромождением ужасов, которые мне пришлось пережить позже. Память сохранила лишь зеленое освещение (такое же мрачное, как и в музее), выхватившее из тьмы насмешливый взгляд и кривую улыбку. «Этьен Галан. Авеню Монтень». Итак, он живет на моей улице. А на ней не обитают люди с низким доходом. Имя этого человека было известно инспектору Дюррану. Получалось, что он, словно призрак, преследовал нас весь вечер.

— Что он собой представляет?

Бенколен нахмурился.

— Этьен Галан, Джефф, очень, очень опасная личность. Кроме этого я пока ничего не скажу. Я предполагаю, что он каким-то образом связан с событиями этой ночи. — Бенколен машинально двигал по столу чашку, взгляд его был обращен куда-то вовнутрь. — Я понимаю, вы сердитесь, что вам приходится действовать впотьмах. Но заверяю вас: если мы застанем его дома, вы многое узнаете и многое поймете…

Бенколен замолчал. Желтый лист залетел под навес и, покачиваясь в ярком свете, опустился на наш столик. Холодный ветер начал прохватывать мои ноги.

— Необходимо сообщить о несчастье родителям мадемуазель Мартель, — медленно протянул детектив.

— Да-да, конечно. Дьявольски неприятная задача. Может быть, лучше, — неуверенно сказал Шомон, — сделать это по телефону?

— Нет. Будем ждать утра. Убийство произошло слишком поздно, чтобы сообщение о нем появилось в утренних газетах, — они ничего из них не узнают. Я знаком с отцом и, если вы желаете, готов избавить вас от этой неприятной обязанности. Невероятно! — вдруг заговорил он с большой энергией. — Обе девушки из высшего общества. Впрочем, как и большинство. Но остальные…

— О чем это вы? — поинтересовался Шомон.

— Ловушка, — произнес Бенколен. — Не знаю, мой разум помутился. Держу пари на мою репутацию: заявляю, что правильно расшифровал все знаки… мне необходима дополнительная информация. Говорите, капитан. Расскажите мне все, что знаете об этих девушках — вашей невесте и Клодин Мартель.

— Что вам хотелось бы узнать?

— Все. Говорите все, что придет на ум. То, что важно, я отберу самостоятельно.

Шомон вперил взгляд в пространство и начал.

— Одетта, — сказал он тихим, дрожащим от напряжения голосом, — была милейшим…

— К дьяволу! Это меня не интересует! — Бенколен Я очень редко терял свои обходительные манеры, но за эту ночь он уже дважды ухитрился выйти из себя. Я смотрел на него с удивлением. Казалось, еще минута — и он начнет кусать ногти. — Пожалуйста, избавьте меня от части рассказа, касающейся любовных переживаний. Рассказывайте о ней: что ее интересовало, с кем дружила.

Необходимость дать конкретный ответ заставила Шомона задуматься. Капитан подыскивал нужные слова. Он посмотрел вверх на навес, потом на свою чашку, затем перевел взгляд на бегущие по тротуару листья. Казалось, что он старался вызвать к жизни нужные образы.

— Ну… она была просто замечательной… — начал было Шомон, но, видимо, решив, что это недостаточная характеристика, смешался и покраснел. — Она живет с матерью. Мать — вдова. Она любила дом, сад, обожала петь — да-да, очень любила петь. И боялась пауков. Чуть ли не падала в обморок при виде их. И она много читает…

Шомон продолжал рассказ, путая настоящее и прошедшее время, торопливо и охотно вспоминая мелкие и крупные, а порой трогательные события. Одетта собирает цветы в залитом солнцем саду; Одетта, хохоча, скатывается с копны сена… Перед нами постепенно возникал образ простой, доброй и счастливой девочки. Слушая полное любви повествование, я припоминал фотографию Одетты: милое личико, пышные темные волосы, маленький подбородок, глаза, обожающие рассматривать цветные картинки в книжках. И конечно, серьезность, чудовищная серьезность влюбленных: их планы на будущее, письма, нечастые встречи под наблюдением матери — весьма светской дамы, как я понял из слов Шомона.

— Ей нравилось то, что я солдат, — охотно продолжил капитан, — хотя считать меня солдатом можно с большой натяжкой. По окончании Сен-Сир меня направили в действующую армию, и я немного повоевал с риффами. Но родня забеспокоилась и организовала перевод в Марокко. Стыд! Белые мундиры, лайковые перчатки — мне совсем не по душе этот маскарад. Но Одетта была ужасно рада…

— Понятно, — мягко прервал его Бенколен. — Как насчет друзей и подруг?

— Она редко выходила из дома. Ей не нравилась светская жизнь, — сообщил Шомон с оттенком гордости. — Было три девочки, три хорошие подруги, у них было общее прозвище — Неразлучные: Одетта, Клодин Мартель…

— Продолжайте.

— …и Джина Прево. Троица в то время еще воспитывалась в монастырской школе. Теперь они не столь близки, как раньше. Впрочем, не знаю, я крайне редко попадаю в Париж, а Одетта никогда подробно не пишет о том, куда ходила и кого видела. Она просто… просто беседовала со мной в своих письмах. Вы понимаете?

— Следовательно, вам не очень много известно о мадемуазель Мартель?

— Нет. Откровенно говоря, я ее недолюбливал. — Шомон пожал плечами. — Она очень язвительна и обожает потешаться над людьми. Но Клодин мертва, а Одетта ее любила… Я так редко здесь бываю.

— Понятно. А мадемуазель Прево? Как она?

Шомон поднял чашку, но, услышав вопрос, вернул ее на место.

— Джина? Да так, всего лишь подруга. Насколько я знаю, она хотела пойти на сцену, но семейство воспротивилось. Она очень красива, очень, если вам по вкусу такой тип. Рослая блондинка…

Воцарилось молчание. Бенколен, полузакрыв глаза, задумчиво барабанил пальцами по столу. Потом он кивнул, как бы отвечая самому себе.

— Нет, — сказал наконец сыщик, — вы не тот человек, который способен толково рассказать об обеих подругах. Что ж, если вы готовы, — он постучал монетой по блюдечку, подзывая официанта, — мы можем отправляться дальше.

На Париж возводят напраслину. Париж рано отходит ко сну. Пустынные бульвары освещены редкими фонарями, окна унылых домов надежно спрятались за ставнями.

Большой «вуазен» Бенколена промчался в центр, к площади Согласия, фонари которой поблекли на фоне сияющей электрической рекламы. Стены домов казались голубоватыми на фоне звездного неба. Сигналы редких машин звучали приглушенно. Одетые в лохмотья деревья на бульваре Капуцинов выглядели зловеще-угрожающе. Мы все втиснулись на переднее сиденье. Бенколен вел машину в своей обычной небрежно-рассеянной манере, на обычной для него скорости пятьдесят миль в час. Казалось, что он вообще не управляет своим автомобилем. Вопль нашего сигнала разорвал тишину и пронесся многоголосым эхом по рю Руаяль. Через приоткрытое стекло наши лица хлестал холодный ветер, наполненный запахом влажной листвы, каштанов и осенней земли. Проскочив лес фонарей, именуемый площадью Согласия, мы свернули на Елисейские поля и через несколько минут отчаянной гонки оказались в чинной атмосфере авеню Монтень с ее зарешеченными окнами, ухоженными деревьями, спокойным ритмом жизни. Замызганный кусок Парижа у Порт-Сен-Мартен остался где-то в ином мире.

Наверное, каждый день мой путь пролегал мимо дома 645, потому что я обитал совсем рядом. Это было большое старинное здание, отгороженное от улицы серой стеной; широкие коричневые, украшенные бронзой ворота вечно стояли закрытыми. Бенколен обменялся с кем-то невидимым несколькими словами, после чего мы проследовали в пахнущий влагой двор. Послышался голос, протестующий против нашего вторжения. В темноте невозможно было рассмотреть говорящего. Мы не замедлили движения и вынудили владельца голоса отступить в освещенный вестибюль.

— …Я же говорю, что мсье нет дома!

— Но видимо, он придет, — обходительно сказал Бенколен. — Приблизьтесь, мой друг. Я хочу взглянуть на вас: по всей вероятности, вы мне знакомы.

В свете свисавшей с потолка хрустальной люстры мы увидели коротко постриженные волосы над чрезвычайно бледным лицом с напряженным взглядом.

— Ну конечно, я знаком с вами по моим досье. Итак, мы подождем мсье Галана.

Глаза на бледном лице смотрели куда-то в сторону.

— Хорошо, мсье.

Нас провели в обширное помещение в передней части здания. Высочайший потолок, украшенный лепным старинным орнаментом, позолоченные, почти черные от древности карнизы. Свет затененной абажуром лампы не мог разогнать темноту у стен, но я все же сумел разглядеть, что высокие окна плотно закрыты стальными ставнями. Комната казалась мрачной, несмотря на то что в камине ярко пылали поленья. Изобилие вычурной серой с золотом резьбы, столики с золоченым рисунком на мраморной столешнице, веретенообразные готические спинки стульев наводили на мысль, что вы находитесь в музее. Жизнь в музее вряд ли можно назвать комфортабельной. Огромная арфа в углу еще больше подчеркивала гротескность обстановки. Несомненно, каждый предмет обладал огромной ценностью, но столь же несомненно, что ни один из них не годился для обыденной жизни. Интересно, что за человек обитает в этой музейной обстановке?

— Присаживайтесь к камину, господа, — пригласил Бенколен, — думаю, наше ожидание не затянется.

Слуга, а может быть дворецкий, куда-то исчез, оставив открытой дверь в вестибюль. Я опустился осторожно на обитое парчой кресло, поставив его так, чтобы можно было видеть часть вестибюля и того, кто может там появиться. Бенколен же, напротив, устроившись лицом к огню, сгорбился, уткнувшись подбородком в ладони, и впал в задумчивость.

Танцующее под аккомпанемент потрескивания и шуршания пламя бросало красноватые блики на его лицо. Иногда оно ярко освещалось, когда вспыхивал кусок смолы. Я слышал звук шагов по паркету — это Шомон безостановочно мерил комнату из угла в угол. С улицы доносились шорохи, шуршание, постукивание и свист ветра; где-то далеко-далеко раздались два приглушенных удара — пробили часы у Инвалидов.

Все случилось без предупреждения. Я смотрел на чуть светлый прямоугольник двери; едва слышно щелкнул язычок замка, и в нашу комнату стрелой, с шипением и визгом влетела огромная белая кошка. Вскочив в освещенное камином пространство, животное замерло, продолжая, однако, шипеть.

На стене, в прямоугольнике дверного проема, возникла человеческая тень; огромная тень сняла цилиндр и движением плеч сбросила на пол накидку. Уверенные, неторопливые шаги застучали по паркету.

— Добрый вечер, мсье Галан, — произнес Бенколен, не меняя позы и не отрывая глаз от пляшущих языков пламени. — Мы вас ждем.

Человек подошел. Я поднялся с кресла, а Бенколен повернулся к нему лицом. Пришелец был высок — почти одного роста с сыщиком. Под великолепно сшитым фраком чувствовалось налитое силой тело. Человек держался с непринужденным изяществом. Изяществом, похожим на грациозность белой кошки, не сводящей с меня желтых глаз. По-своему он был очень красив или, скорее, мог быть красивым, если бы не одна черта. Нос его был не просто горбат, он был чудовищно искривлен и вдобавок багрового цвета. На фоне тонкого лица, волевого подбородка, высокого чистого лба, густых черных волос, миндалевидных серо-зеленых глаз — на фоне всего этого носище казался хоботом неведомого животного. Человек улыбнулся. Улыбка придала лицу дружелюбие, но нос сделал саму улыбку несколько зловещей.

Прежде чем заговорить с нами, пришелец наклонился и обратился к кошке.

— Ко мне, Мариетта, — сказал он ласково. — Не надо шипеть на моих гостей. Иди ко мне.

У Галана был глубокий, хорошо поставленный интеллигентный голос. Он владел им, как опытный органист своим инструментом. Взяв кошку на руки, Галан уселся неподалеку от камина. В нем чувствовалась не только физическая сила, но и огромная интеллектуальная мощь.

— Прошу извинить, — произнес он приятным, располагающим тоном, — за то, что заставил себя ждать. Много воды утекло, мсье Бенколен, со времени нашей последней встречи. А это, — кивок в мою сторону, — несомненно, ваши коллеги?

Бенколен представил нас. Теперь он стоял, небрежно опершись на каминную полку. Галан коротко кивнул вначале Шомону, потом мне. Затем он перевел взгляд на детектива и принялся его внимательно изучать. Лицо Галана приняло довольное выражение. Оно просто засветилось удовлетворением. Подергав красным карикатурным носищем, хозяин дома улыбнулся.

— Я вижу вас сегодня впервые за много лет. Мой друг Бенколен стареет. Время не щадит и его; эта седина в волосах… Сейчас я смог бы разорвать вас в клочья.

Он распрямил плечи, ласково поглаживая сильными, слегка приплюснутыми на кончиках пальцами шею кошки, которая продолжала смотреть на нас желтыми настороженными глазами.

Неожиданно Галан повернулся ко мне:

— Вас, мсье, наверняка интересует это. — Он чрезвычайно нежно прикоснулся к своему носу. — Да, я вижу, что очень интересует. Попросите рассказать мсье Бенколена — это произошло по его вине.

— Как-то нам пришлось схватиться на ножах, — сказал Бенколен, изучая рисунок ковра. Сейчас он действительно казался старым: тощий, усталый, изношенный Мефистофель с иссохшей кожей. — Мсье Галан полагал, что является мастером в этом искусстве апашей. Ну, мне и пришлось стукнуть его рукояткой ножа — я не очень хотел использовать лезвие…

Галан легонько потянул себя за кончик носа и задумчиво произнес:

— Это случилось двадцать лет тому назад. С той поры моя техника значительно улучшилась. Сейчас во всей Франции едва ли сыщется хоть один, кто… Впрочем, оставим эту тему. С какой целью вы осчастливили мой дом? — Он разразился громким и неприятным смехом. — Неужели ваша фантазия родила против меня какие-то подозрения?

Слова Галана были явным вызовом. После них повисло долгое молчание; первым его нарушил Шомон. Обойдя стол, он возник в свете камина, какое-то мгновение капитан чувствовал себя неуверенно, но, поборов себя, спросил с неожиданной горячностью:

— Эй вы, взгляните-ка сюда… за кого вы, собственно, себя принимаете?

— Ну, это как взглянуть, — спокойно ответил Галан; он не рассердился, не возмутился, казалось, он просто забавляется. — Если обратиться к языку поэтов, то мсье Бенколен, без сомнения, назвал бы меня «властелином ночных шакалов, принцем тайного мира, верховным жрецом демонологии»… — Шомон в недоумении уставился на Галана. Тот рассмеялся. — Париж — ты мир подполья, — продолжал он с насмешливым пафосом, — какие жертвы приносились во имя тебя! Мсье Бенколен — живое воплощение буржуа с душой автора бульварных романов. Мсье заглядывает в вонючие кафе, куда набиваются рабочий люд и туристы. Он видит в них мрачные ночные создания, полные греха и наркотиков и жаждущие крови. Подполье! Чушь, идиотская идея!

За этими словами, прерываемыми смешками и подмигиванием, по всей видимости, стоял давний незаконченный спор двух смертельных врагов. Воздух в комнате был насыщен ненавистью такой же реальной и физически осязаемой, как тепло камина. Но было видно также, что между врагами высилась огромная стена, которую Галан не мог разрушить, а был способен лишь слегка поцарапать, источая ненависть.

— Капитан Шомон хочет знать, кто вы такой, — сказал Бенколен. — Я позволю себе немного рассказать. Начнем с того, что вы имеете степень доктора философии. Вы — единственный француз, когда-либо возглавлявший кафедру английской литературы в Оксфорде.

— На это пока нечего возразить.

— Но антисоциальность была вам присуща с самого начала. Вы ненавидели мир и все человечество. Ну и, кроме того, вы полагали, что ваше жалованье не соответствует масштабам выдающейся личности.

— И это я охотно признаю.

— Несомненно, — задумчиво произнес Бенколен, — нам следует оценивать поступки этого человека исходя из его своеобразного менталитета. Перед нами чрезвычайно одаренная личность, которая поглощала книгу за книгой, том за томом до тех пор, пока разум ее не надломился под грузом мудрости. В результате мы имеем перед собой склонное к самоанализу злобное существо, захваченное своими химерами. Галан видит мир как средоточие зла, где все моральные Ценности не что иное, как притворство и лицемерие. Если у вас репутация честного человека — это значит, что вы законченный жулик, так считает наш друг. Если женщина слывет добродетельной, то она наверняка шлюха. Чтобы утвердить себя в этих воззрениях (а это не что иное, как воззрение, порожденное помутненным сознанием извращенного идеалиста), он начинает копаться в прошлом своих друзей. При этом важно учесть, что он вхож в круг лиц, именуемых высшим обществом.

Лицо Галана превратилось в неподвижную маску ярости. Интересно: когда он краснел, то вся краска, видимо, концентрировалась на носу, и чудовищный хобот становился темно-багровым. Но Галан сидел не двигаясь, в упор глядя на Бенколена и любовно поглаживая кошку.

— Итак, он открывает кампанию против этого так называемого приличного общества, — продолжал детектив. — Он начинает своего рода шантаж или, скорее, супершантаж без всяких правил чести. Галан нанимал соглядатаев, составлял досье и гигантские каталоги с системой взаимных отсылок. Письма, фотографии, счета отелей, ресторанов (или их фотокопии) тщательно индексировались и хранились в идеальном порядке, ожидая своей очереди. Он вел военные действия только против лучших людей страны, находил в их прошлом мелкие грешки и оплошности, подбирал документацию и терпеливо выжидал нужного момента. Женщина собирается выйти замуж, некто баллотируется на выборах, кто-то получает перспективную должность… Вот здесь и возникает наш друг. Не думаю, что главным его мотивом были деньги. Бесспорно, Галан высасывал из своих жертв фантастические суммы, но его подлинная страсть — уничтожение репутации, сокрушение идола. Он наслаждался своей властью. «Ах, ты полагаешь, что достиг славы? Так посмотри, как я уничтожаю тебя! Ты полагаешь, что можешь добиться успеха? Что ж, попытайся!» Стремление вершить судьбы людей — вот подлинная страсть нашего друга. Только она приводит его в экстаз.

Шомон, словно под гипнозом, не сводя глаза с Галана, придвинул стул и уселся на его край. Бенколен продолжал:

— Вы представляете, господа, чувства человека, который, по его мнению, делит власть с самим сатаной. Взгляните на него. Он все станет отрицать, но на его лице можно прочитать тайное удовлетворение.

Галан вздернул голову. Его задела не суть обвинений Бенколена, а то, что все увидели, как он не сумел скрыть чувства удовлетворения, когда его сравнили с правителем тьмы.

— Но это еще не все, — продолжил в раздумье Бенколен. — Я упоминал о шантаже без правил. Оказывается, может существовать и такой вид шантажа. Высосав из своей жертвы всю кровь, Галан не отдавал документы, использованные для вымогательства и за которые уже получил выкуп. Вместо этого он их публиковал. Собственно, такова была его первоначальная цель. Главная задача — уничтожить человека. Только достигнув этого, Галан мог торжествовать… Естественно, жертвы не могли обратиться в суд. Галан умело обставлял свои делишки — он не оставлял письменных следов и вел все разговоры один на один, никаких угроз при свидетелях. Однако дурная слава о нем тихо расползалась по Парижу. Его перестали принимать, двери всех гостиных захлопнулись перед ним… День и ночь он вынужден окружать себя телохранителями.

— За эти речи, — выдавил Галан, — я могу привлечь вас к суду и…

Бенколен стукнул ладонью по каминной полке и рассмеялся.

— Вы на это никогда не решитесь. Кроме того, мсье, я знаю, что вы грезите рассчитаться со мной по-иному.

Галан овладел собой и произнес сладким голосом:

— Как всегда, вы — сама истина, мой друг.

— Итак, почему я здесь в столь неурочный час… — сказал Бенколен, перейдя на деловой тон. — Мне необходимо выяснить некоторые новые аспекты вашей коммерческой деятельности.

— ?

— В принципе она мне известна. В одном из районов города действует уникальное в своем роде заведение. Вы любовно именуете его «Клуб цветных масок». Идея, бесспорно, не нова: существует масса учреждений подобного рода, но вашему клубу присуща утонченность, отсутствующая у конкурентов. Членами его могут быть те, чьи имена значатся в «Светском альманахе», размеры членских и годовых взносов умопомрачительные. Имена членов, чисто теоретически, конечно, хранятся в строгой тайне…

Галан опустил глаза и пожал плечами. Он, видимо, не ожидал, что Бенколен затронет эту тему.

— Интересно… послушаем теперь, — сказал он, — какова, по вашему мнению, цель клуба.

— Это место сбора мужчин и женщин. Женщины, несчастные в замужестве, немолодые дамы, просто те, кто стремится к новым ощущениям; мужчины, жены которых вселяют тоску или приводят в ужас, искатели приключений — все они находят в клубе себе партнеров по душе или, лучше сказать, по телу. Члены вашего клуба носят маски, собираясь в вашем огромном полутемном зале. Никому не известно, кто эта милая дама в маске, увлекающая вас для интимной беседы из зала в коридор. Никто не догадывается, что соблазнительная чаровница — не кто иная, как та чопорная светская леди, хозяйка официального ужина, который вы были вынуждены осчастливить своим присутствием вчера вечером. Все пьют, танцуют под мелодии вашего невидимого оркестра.

— Я не ослышался? Вы произнесли «вашего клуба», «вашего оркестра»?

— Слух не подвел вас. Ведь вы владеете клубом… Нет-нет, конечно не на свое имя. Сдается мне, он числится за какой-то женщиной. Но контролируется вся деятельность, бесспорно, вами.

— Допустим, хотя это вовсе не так. Клуб — вполне легальное учреждение. Чем он вызвал интерес у полиции?

— Безусловно, легальное. И посмотрите, насколько удачно он предоставляет вам первоклассный материал для шантажа. Членам клуба неизвестно, кто его владелец, не так ли? Однако если они желают посещать его, то это их проблема, а не полиции. Я скажу, почему все же полиция заинтересовалась этим заведением. — Бенколен наклонился вперед. — В переходе, ведущем в ваш клуб, в переходе за музеем восковых фигур, известным под названием «Огюстен-музей», вчера вечером была убита женщина по имени Клодин Мартель. Расскажите нам, пожалуйста, все, что вам известно об этом событии.