Прочитайте онлайн Убийство в музее восковых фигур | Глава 2 ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ СМЕРТИ

Читать книгу Убийство в музее восковых фигур
4216+1414
  • Автор:
  • Перевёл: Глеб Косов

Глава 2

ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ СМЕРТИ

Скрипучий, неприятный голос умолк. Шомон, скрестив руки на груди, жестко произнес:

— Вы, мсье, или законченный негодяй, или скорее всего законченный безумец.

— Полегче, капитан, полегче! — остановил его Бенколен. — Скорее всего мсье Огюстен видел реальную женщину. Вы не решились проверить?

— Я был так напуган, — ответил старик. Он выглядел несчастным, и казалось, вот-вот разразится рыданиями. — Никто похожий на нее не входил в музей. Я страшился заглянуть ей в лицо. Я содрогался при мысли, что увижу восковую маску и стеклянные глаза. Поднявшись наверх, я спросил у дочери, дежурившей в дверях, не продавала ли она билет посетительнице, похожей на мадам Лошар. Нет, не продавала. Впрочем, я был в этом и так уверен.

— Что вы делали после этого?

— Прошел в жилое помещение и выпил немного коньяку. Меня била дрожь. Я пришел в себя лишь после закрытия музея.

— Следовательно, в тот день вы не проверяли входные билеты?

— Было так мало посетителей, мсье, — ответил старец со вздохом и закончил безжизненным тоном: — Я впервые говорю об этом. Наверное, вы считаете меня сумасшедшим. Возможно, так и есть, не знаю. — Он опустил голову.

Подумав секунду, Бенколен поднялся, надел свою мягкую фетровую шляпу, широкие поля которой затеняли его внимательный взгляд. Глубокие морщины от крыльев носа к уголкам рта стали более заметны.

— Теперь направимся в музей, — сказал он.

Огюстена нам пришлось выводить под руки. Он, казалось, полностью утратил ориентировку в шуме и огнях ночного клуба. Оркестр опять плыл в расслабляющем ритме танго. Я вспомнил о человеке, на которого мне в начале вечера указал Бенколен, — о типе с горбатым носом и страшным пустым взглядом. Он по-прежнему сидел в том же углу с дымящейся сигаретой в пальцах, однако в его позе появилось напряжение, и взгляд стал оловянным, что характерно для пьяного. Приятельницы, видимо, уже сбежали. Человек тупо изучал большое число блюдец на столе, что говорило о количестве выпитого, и улыбался.

Когда мы вышли на воздух, иллюминация на площади уже несколько померкла. Огромная глыба каменной арки Порт-Сен-Мартен чернела на фоне звездного неба. Ветер рвал в клочья бурое одеяние деревьев и с шуршанием гнал мертвые листья по мостовой. Окна некоторых кафе еще светились, виднелись тени официантов, собирающих стулья в пирамиды. Когда мы пересекли бульвар Сен-Дени и свернули на бульвар Себастополь, два мрачных ажана, торчащие на углу, откозыряли Бенколену. В поле нашего зрения никого не было, однако меня не оставляло чувство, что за нами следят десятки существ, притаившихся в тени стен или укрывшихся за ставнями, сквозь щели которых пробивались тонкие лучики света. Затаенная, подпольная деятельность замирала, когда мы проходили, чтобы через секунду возобновиться.

Рю Сен-Апполен коротка и узка. Жалюзи ревниво скрывают жизнь, идущую за окнами ее домов. Лишь на углу, где размещался шумный бар с крошечным танцевальным залом, на темных занавесках можно было уловить мелькание каких-то теней. Дальше царил мрак, только слева высвечивался красным номер дома — 25. Мы остановились у портика с покосившимися каменными колоннами и высоченной, окованной железом дверью.

На грязной доске виднелась едва читаемая надпись, выполненная потускневшими металлическими литерами: «Огюстен-музей. Коллекция диковин. Основан в 1862 г. Жаком Огюстеном. Открыт с 11 утра до 5 вечера и с 8 вечера до полуночи».

Старик нажал на кнопку звонка. В ответ послышался звук отодвигаемого засова, и дверь распахнулась. Мы оказались в маленьком вестибюле, очевидно, открытом днем для публики. Помещение освещалось запыленными электрическими лампочками под потолком, образующими букву «О». Металлические буквы на стене извещали об исключительно высоком качестве набора ужасов, имеющихся в музее, и их огромной познавательной ценности. Рекламировались пытки инквизиции, раннехристианские мученики, брошенные на растерзание львам, упоминалось большое число знаменитостей, погибших насильственной смертью — зарезанных, застреленных или удавленных. Наивность рекламы вовсе не снижала привлекательности экспонатов. Только готовый к захоронению покойник не проявил бы здорового любопытства к этой патологической экспозиции. Я обратил внимание, что из всей нашей компании Шомон — само воплощение здравомыслия, рассудительности и добропорядочности — взирал на эти объявления с наибольшим интересом. Ему казалось, что мы не смотрим в его сторону, и он впитывал каждое слово.

Я посмотрел на девушку, открывшую дверь. Наверняка это была дочь Огюстена, но в ней полностью отсутствовало какое-либо сходство с отцом. Привлекали внимание каштановые, гладко зачесанные назад волосы, прямой нос, густые брови над темно-карими глазами. Это были необыкновенные глаза — их взгляд, казалось, пронизывал вас насквозь. Он исходил из какой-то бездонной глубины, где таился источник энергии огромной силы. Она взглянула на отца с таким видом, будто была крайне изумлена, что он вернулся с улицы живым и невредимым и что там его не переехал автомобиль.

— О, папа, — произнесла девушка живым голосом, — кажется, ты пришел под конвоем полиции? Ради вас, господа, нам пришлось закрыть раньше и потерпеть финансовый ущерб. — Она сердито сдвинула брови. — Думаю, вы поделитесь со мной тем, что вас интересует, и, полагаю, вы не придали значения той чепухе, которую нагородил папа.

— Полегче, дорогая, полегче! — примирительным тоном запротестовал папочка. — Пойди-ка лучше включи в музее освещение.

— Нет, папа, — бесцеремонно заявила девушка, — ты сделаешь это сам. Я же хочу потолковать с этими господами.

Она скрестила на груди руки. Под суровым взглядом дочери старик согласно закивал и отправился с туповатой улыбочкой открывать стеклянную дверь музея. Лишь теперь она снизошла до нас:

— Пожалуйста, сюда, господа. Папа скажет, когда все будет готово.

Мы последовали за мадемуазель Огюстен через дверь справа от кассы и оказались в плохо освещенной гостиной, заполненной кружевами, салфетками с кисточками, вазочками и запахом отварной картошки. Мадемуазель, по-прежнему скрестив на груди руки, уселась у стола.

— Он у меня как дитя, — кивнула она в сторону музея, — поэтому говорите со мной.

Мой друг, опустив странный рассказ старика, изложил основные факты. Он говорил в небрежной манере, которая должна была показать, что ни мадемуазель Огюстен, ни ее отец не могут иметь отношения к исчезновению. Именно этот тон, как мне показалось, и вызвал у нее подозрение. Она поднялась и принялась вышагивать по комнате, изучая Бенколена из-под полуприкрытых век. Я заметил, что взгляд ее приобрел твердость стали. Мне даже показалось, что она стала дышать чаще и тяжелее.

— Ну и что на это сказал отец? — спросила мадемуазель, после того как Бенколен замолк.

— Что не видел ее ухода, — ответил сыщик.

— Верно. — Пальцы скрещенных рук напряглись. — Это видела я.

— Вы заметили, как она уходила?

— Да.

На скулах Шомона вновь заиграли желваки.

— Мадемуазель, — начал он, — мне крайне неприятно возражать даме, но вы, несомненно, ошибаетесь. Я ни на минуту не отходил от музея.

Она взглянула на Шомона так, словно впервые заметила его присутствие. Девушка окинула капитана медленным взглядом.

— Ах вот как? И долго ли, мсье, вы изволили там пробыть?

— По меньшей мере минут пятнадцать после закрытия.

— Вот как! — повторила мадемуазель Огюстен. — Тогда все ясно. На выходе она задержалась поболтать со мной. Я выпустила ее, когда музей уже закрылся.

Шомон в ярости сжал кулаки, но она смотрела на капитана спокойно, словно была отгорожена от его гнева невидимой стеклянной броней.

— Ну что же, в таком случае все наши проблемы разрешены, — с улыбкой промолвил Бенколен. — Итак, вы болтали четверть часа, мадемуазель?

— Да.

— Великолепно! Вы знаете, мы в полиции не совсем уверены, как она была одета, — сказал Бенколен, печально подняв брови. — Ее одежда, увы, исчезла. Вы не подскажете, что было на мадемуазель Дюшен во время вашей беседы?

После секундного колебания последовал спокойный ответ:

— Я не обратила внимания.

— В таком случае, — возвысил голос Шомон (было заметно, что он сдерживается из последних сил), — скажите нам, как она выглядела! Это вы заметили?

— Весьма распространенный типаж. Если дать описание, то оно будет соответствовать внешности очень многих.

— Блондинка? Брюнетка?

Короткая пауза — и быстрый ответ:

— Темные волосы, карие глаза, изящная, миниатюрная фигура.

— У мадемуазель Дюшен темные волосы, это правда, но она высокого роста, и у нее голубые глаза. Господи, что здесь происходит? — выпалил Шомон, опять стиснув кулаки. — Почему вы не хотите сказать правды?

— Я рассказываю сущую правду, хотя, конечно, могу и ошибиться. Мсье должен понять, что сюда приходит множество людей, и у меня не было особых причин запомнить именно эту посетительницу. Вполне вероятно, что я ее с кем-то спутала. Но суть моих слов от этого не меняется. Я выпустила ее из музея и с тех пор не видела.

В это мгновение появился старик Огюстен. Заметив напряженное выражение на лице дочери, он поспешно затараторил:

— Я включил освещение, господа. Но если вы пожелаете изучить все основательно, то вам придется использовать фонари: там никогда не бывает достаточно светло. Пойдемте. Мне нечего скрывать.

Бенколен вел себя, как и до этого, крайне нерешительно. Он медленно повернулся по направлению к двери. В эту секунду Огюстен локтем нечаянно сбил с лампы абажур, и в лицо детектива ударил сноп яркого света. Он высветил высокие скулы и угрюмые глаза под изломом бровей; глаза что-то высматривали, их взгляд шарил по комнате.

— Ах, этот район! — пробормотал он. — Этот ужасный район. У вас есть телефон, мсье Огюстен?

— В моей берлоге, мсье, — в рабочей комнате. Я провожу вас.

— Да, пожалуйста. Он мне очень нужен. Но прежде еще один вопрос. Помните, мой друг, вы упомянули, что, войдя в музей вчера, мадемуазель Дюшен прежде всего спросила: «Где Сатир?» Что она хотела этим сказать?

Мне показалось, что Огюстен даже слегка оскорбился.

— Как, мсье никогда не слыхал о Сатире Сены? — спросил он.

— Никогда.

— Но это же один из моих шедевров. Он создан, как вы понимаете, лишь силой моей фантазии, — принялся объяснять Огюстен. — Сатир — популярное парижское пугало, человек-монстр, живущий в реке и утаскивающий под воду женщин. Полагаю, что у этой легенды есть реальная основа. Зарегистрированы случаи…

— Понятно. Где расположена фигура?

— У входа в галерею ужасов, у лестницы. Многие выражали свое особое восхищение именно этой моей работой.

— Покажите мне телефон, — сказал Бенколен и, обращаясь к остальным, добавил: — Если вы возьмете на себя труд начать осматривать музей, то я скоро к вам присоединюсь. Теперь же проводите меня к телефону, пожалуйста.

Мадемуазель Огюстен взяла со стола корзинку с рукоделием и расположилась в кресле-качалке. Глядя пристально на ушко иголки, чтобы вдеть нитку, она холодно произнесла:

— Вы знаете дорогу, господа. Я не хочу вам мешать.

Она откинула назад коротко остриженные волосы и, энергично раскачиваясь в кресле, принялась орудовать иглой над полосатой оранжево-красной блузкой. Всем своим видом мадемуазель Огюстен стремилась продемонстрировать, что считает наше посещение зауряднейшим событием. Но я заметил, что она исподтишка наблюдает за нами.

Шомон и я вышли в вестибюль. Он достал портсигар и предложил мне сигарету. Покуривая, мы присматривались друг к другу. Казалось, что Шомону не хватает воздуха и что в музее он ощущает себя как в гробу. Молодой человек натянул шляпу на самые уши. Зрачки глаз непрерывно бегали, как бы отыскивая потаенную опасность.

Неожиданно он спросил:

— Вы женаты?

— Нет.

— Помолвлены?

— Да.

— Тогда вы меня поймете. С того момента как я увидел тело, я сам не свой. Вы должны извинить меня… Однако пройдемте лучше в зал.

Во мне родилось странное чувство братства с этим обычно сдержанным, лишенным воображения, полным жизни, но сейчас выбитым из колеи молодым человеком. Мы прошли через стеклянные двери музея. Шомон шагал осторожно и мягко; по поступи его было ясно, что ему пришлось исходить не один десяток миль по африканским пескам. Наверное, он был бесстрашным солдатом, но сейчас на его лице я мог прочитать нечто похожее на благоговейный ужас.

Мертвая тишина, царившая в музее, бросила в дрожь и меня. Там было влажно и пахло — я могу описать запах двумя словами — волосами и одеждой. Мы находились в огромном гроте, уходившем в глубину футов на восемьдесят. Теряющийся во мраке свод поддерживался резными колоннами. На колоннах были изображены гротескные фигуры и сюрреалистические сцены. Все плавало в зеленоватом сумраке — я так и не смог обнаружить источник освещения. Казалось, все было погружено в зеленоватую воду, которая искажала перспективу и превращала предметы в колеблющиеся фантомы. Меня не оставляло чувство, что еще мгновение — и я окажусь в щупальцах притаившегося спрута.

Сборище неподвижных фигур и застывших лиц наводило ужас. У моего локтя стоял окаменевший полицейский, и если с ним не разговаривать, то можно было поклясться, что это живой человек. С обеих сторон у стен за невысокими ограждениями виднелись разнообразные лица. Они смотрели прямо перед собой, как будто (я не мог избавиться от этой дикой фантазии) знали о пришельцах и изо всех сил старались отвести от них взгляд. Фигуры возвышались в зеленом сумраке: Думерг, Муссолини, принц Уэльский, король Альфонсо, Гувер; чуть дальше расположились идолы спорта, сцены и экрана. Их можно было легко узнать, и все они были одеты с невероятным мастерством. Но чувствовалось, что эти знаменитости были всего лишь своего рода приветственным комитетом, дань респектабельности и повседневной жизни. Их задача состоит в том, чтобы подготовить вас к главному, к тому, что пока находится за сценой.

Я вздрогнул, заметив в глубине грота на скамейке сидящую неподвижно женщину. Рядом с ней в уголке притулился явно пьяный мужчина. Сердце забилось учащенно; оно отказывалось осознавать, что это всего лишь восковые куклы.

Мои шаги отозвались гулким эхом, когда я неуверенно двинулся дальше по этому склепу. Я прошел в каком-то футе от пьянчуги на скамье. Его шляпа была надвинута на глаза. Мне непреодолимо захотелось ткнуть его пальцем, чтобы проверить, не заговорит ли он. Оказалось, что ощущать на затылке взгляд стеклянных глаз также неприятно, как и живых. Было слышно, как неподалеку передвигается Шомон. Оглянувшись, я увидел, как он с сомнением замер у фигуры пьяного в углу скамьи. Грот заканчивался ротондой, где царил полный мрак — лишь вокруг фигур было слабое, непонятно откуда исходящее свечение. С арки у входа на меня смотрело отвратительное, осклабившееся в зловещей ухмылке лицо. Это был шут. Он подмигивал, пытался дотянуться до меня надутым бычьим пузырем на палочке. От моих шагов колокольчики на шутовском колпаке затрепетали, раздался тонкий звон. Здесь, в темноте ротонды, эхо шагов звучало приглушенно, как в склепе. Запах праха, одежды и волос стал явственнее, и восковые фигуры приняли еще более трагичный, потусторонний облик. Д’Артаньян умирал, сжав в руках шпагу. Выступив из тьмы, гигант в черных доспехах высоко занес боевой топор. В колеблющемся зеленом освещении я разглядел еще одну арку. От нее вниз вела зажатая меж каменных стен лестница. Слова «Галерея ужасов», начертанные на арке, весьма поубавили мою решимость проследовать по ступенькам вниз. Я знал, что меня там ждет, и вовсе не был уверен, что хочу это увидеть. Зажатая камнем лестница казалась узкой — она как бы намекала: спасения не будет, если придется бежать от гнева призраков. Именно здесь старый Огюстен увидел, как спускалась по ступеням Одетта Дюшен, и как по ее следу двигался фантом без лица — женщина с мехом вокруг шеи и в маленькой коричневой шляпке. С каждым шагом воздух становился все холоднее. Эхо издевательски звучало где-то сзади, как будто кто-то невидимый скакал по ступеням, преследуя меня. Мной овладело чувство страшного одиночества, и я был готов повернуть назад.

Лестница сделала крутой поворот. Из каменной стены, залитой зеленым светом, вынырнула тень. От неожиданности мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

У стены притаилась отталкивающая фигура мужчины с тяжелыми обвисшими плечами. Его лицо было скрыто под средневековым капюшоном, однако по выступающему на свет узкому подбородку можно было понять, что он ухмыляется. В его руках покоилась фигура женщины, почти полностью прикрытая плащом. Это был бы вполне земной человек, если бы не выставленная вперед нога с раздвоенным копытом. Сатир! Да, это был бы обычный человек, если бы художник не ухитрился гениально схватить и передать незаметными штрихами в искривленных пальцах и тонком подбородке нечестивость, злобность и порочность. Особую мрачность придавал фигуре прикрывающий глаза капюшон.

Я постарался поскорее миновать проклятое создание и пройти к извилистому нижнему коридору, заканчивающемуся еще одной ротондой.

Здесь фигуры располагались группами, образуя различные сцены. Каждая группа находилась в отдельной нише и являла собой шедевр какого-то дьявольского искусства. Прошлое в них обретало новую жизнь, новое дыхание. Освещение было устроено так, что вы видели сцену как бы через тонкую вуаль. Казалось, сквозь паутину времени вы заглядываете в живое прошлое. Вот Марат откинулся на спину в металлической ванне — рот полуоткрыт, ребра проступают через синеватую кожу, скрюченные пальцы вцепились в рукоятку ножа, торчащего из окровавленной груди. Перед вашими глазами вставала живая сцена: служанка схватила неподвижно-спокойную Шарлотту Корде, группа солдат в красных колпаках, с искаженными в беззвучном крике ртами врывается в дверь. Здесь присутствовало все: ужас, ненависть, любовь. За окнами комнаты с коричневыми стенами стоял светлый сентябрь. На пол падал желтый луч солнца, а по стене дома, видного через окно, вилась виноградная лоза. Старый Париж вновь обрел жизнь.

Моего слуха коснулся звук разбивающихся о пол капель…

Меня охватила паника. Вокруг толпились палачи инквизиции, орудующие раскаленными щипцами; король напряженно ждал удара ножа гильотины под неслышную дробь барабанов. Казалось противоестественным, что никто не двигается. Если бы все фигуры в своих ярких одеждах вдруг разом зашевелились и заговорили, они не были бы столь отвратительны.

Но нет, это не было игрой моего воображения. Ясно слышался звук редких капель. Одна… вторая…

Я бросился наверх. По моим следам неслось беспорядочное шумное эхо. Мне нужен был свет, я должен был убедиться, что за границей этого удушающего царства воска и мертвенной неподвижности все еще существует мир живых людей. Домчавшись до последнего поворота лестницы, я попытался восстановить душевное равновесие; смешно испугаться до помутнения рассудка только каких-то чучел. Это просто нелепо. Мы с Бенколеном славно повеселимся за рюмкой коньяку и сигарой, когда покинем это дьявольское заведение.

Вот и они. Бенколен, Шомон и Огюстен вступали в верхнюю ротонду. Я собрался с силами и подал голос. Но видимо, на моем лице было написано нечто такое, что легко было прочитать даже в полумраке музея.

— Что вас так взволновало, Джефф? — спросил детектив.

— Ничего, — ответил я, но мой голос не оставлял сомнений в том, что я вру. — Я просто… просто восхищался искусством там, внизу. Особенно группой Марата. Кроме того, мне хотелось взглянуть на Сатира. Великолепно. Неизгладимое впечатление от монстра с женщиной в руках.

Огюстен вздрогнул, вскинул голову и спросил:

— Что?! Что вы сказали?

— Я сказал, что эта группа — настоящий шедевр. Сатир с женщиной…

Огюстен, словно впав в ступор, пробубнил:

— Вы, вы — сумасшедший, а не я. В руках Сатира нет никакой женщины.