Прочитайте онлайн Убийство арабских ночей | Глава 8ГРОБ ЗОБЕЙДЫ ПУСТ

Читать книгу Убийство арабских ночей
3216+1754
  • Автор:
  • Перевёл: Илан Е. Полоцк

Глава 8

ГРОБ ЗОБЕЙДЫ ПУСТ

– Итак, – отметил я, держа на ладони чудом появившийся новый экспонат, – наша коллекция волосяных покровов пополнилась. Кто-то вытащил из витрины кинжал и оставил вместо него фальшивые усы. Есть какие-то соображения по этому поводу, сержант?

– Н-нет, сэр. Разве что я тут прикинул, – со сдержанной мрачностью ответил Хоскинс. – Эти усы принадлежат не ему. – Он ткнул большим пальцем в сторону мертвеца. – Во-первых, у него есть настоящие. Во-вторых, если бы даже их у него не было, на эти усы пошел совершенно другой грим. Понимаете? В бакенбардах у этого Пендерела есть седые пряди, чтобы он выглядел постарше, и сделано все это убедительно… очень убедительно. А эта штучка совершенно черная, да и сляпана на скорую руку. Такие усы дети покупают по шесть пенсов за штуку в ночь Гая Фокса.

– Значит, у нас тут появился и третий персонаж… хм-.м-м.

– Смахивает на то, сэр. Разве не так? Кто-то кинул уголь в стену! – взорвался Хоскинс, который почему-то считал данный факт самым загадочным эпизодом во всей этой истории. – И к тому же сунул фальшивые усы на место кинжала! Ну-ну. Что нам сейчас делать?

Я убедился, что фургон уже выслан. Он доставит тело в морг, где оно и будет находиться до опознания, которое может пройти по нескольким направлениям. Я приказал содержать его одежду в полном порядке, так же как накладные бакенбарды и пенсне. Отдельной частью шла работа с отпечатками пальцев. Я прикинул, что она будет завершена не раньше утра; для полного отчета времени не так уж много, поскольку существовала веская вероятность, что Скотленд-Ярд заберет у меня это дело. Так что я дополнил свою коллекцию фальшивыми усами и снова вытащил из конверта плотно сложенный грязноватый листик из блокнота с напечатанным посланием, которое было обнаружено в кармане Грегори Маннеринга. Я перечел его:

«Дорогой Г.

Здесь должен быть труп – и труп настоящий. Образ смерти значения не имеет, но труп должен быть. Я бы хотел убийство – тот ханджар с ручкой из слоновой кости произведет соответствующее впечатление; но можно и удушение, если оно покажется предпочтительнее…»

Настало время заняться Маннерингом. В данный момент он испытывал такое нервное возбуждение, что оно полностью отвечала моим целям. С его помощью можно было найти ключ ко всему этому делу, в котором Маннеринг мог оказаться случайным преступником; тем не менее меня не покидали сомнения. Если бы кто-то спросил меня, в чем они заключались, в суде я бы не смог их внятно сформулировать. Итак, какие же выводы можно было сделать, имея на руках это письмо?

Текст был напечатан на листе обыкновенной бумаги из блокнота, с обычными черными линейками, на обыкновенной пишущей машинке, шрифт которой не имел никаких особенностей, заметных невооруженным взглядом, если не считать чуть размытый хвостик у запятых. Скорее всего, печатал человек, привычный работать на пишущей машинке, ибо текст был четкий и ровный, без ошибок, характерных для новичка. Более того, если судить по упоминанию о ханджаре с рукояткой слоновой кости, послание было написано человеком, знакомым с музеем, что сужало круг подозреваемых. Что же до испачканной стороны записки… я снова присмотрелся к ней, и мне показалось, что грязь – не что иное, как угольная пыль. Эта чертова штука, как и бакенбарды, присутствовала всюду и везде. Я стер часть пыли листком из своего блокнота и спрятал его, чтобы потом отдать на анализ. Но если даже выяснится, что это та же угольная пыль, которая оставила следы у входной двери музея и на стене над лавочкой в «Галерее Базаров», – что с того? Записка была найдена в кармане пальто Маннеринга…

И тут, джентльмены, наконец-то (как долго этого пришлось ждать) мою тупую голову осенила одна мысль, которая с самого начала была настолько очевидна, что ее нельзя было не увидеть даже из-за целой выставки бакенбардов. Заключалась она в следующем: записка предназначалась не Грегори Маннерингу.

Она писалась не для него. В силу каких-то пока непонятных причин она осталась неоконченной. Она была прервана на половине, и последняя часть строчки была забита. Если вы адресуете записку кому-то, то в силу каких-то причин можете забыть подписаться. Но вы не можете внезапно прерваться в середине текста на полуслове, после чего сунуть записку в конверт и отослать ее. Строго говоря, записку эту не собирались класть в конверт. Ее сложили вчетверо, основательно прогладили и даже сплюснули под…

Короче, автор этой записки поступил так же, как многие беспечные корреспонденты, когда под рукой нет корзинки для бумаги. То ли первые написанные им строчки ему не понравились, то ли он решил не писать дальше и прервался. Затем, чтобы избавиться от ненужной бумажки, он сложил ее и сунул во внутренний карман, где она и сплюснулась рядом с другими бумагами. Значит, Маннеринг никогда не получал этой записки. Но не сам ли он написал ее? Она была найдена при нем, но я не мог утверждать, что текст был напечатан им.

Начать с того, что бумажка была найдена в кармане пальто небрежно сложенной; ее собирались выбросить. За машинкой в пальто не сидят – стоит упомянуть, что на нем был вечерний костюм – и если даже в самом сомнительном случае вы засовываете записку в карман вечернего костюма, то затем не перекладываете ее к остальным бумагам, после чего вынимаете, мажете угольной пылью и небрежно суете в карман пальто, откуда она и выпадает. Начинало складываться впечатление, что Маннеринг не получал и не писал этой записки. Он как бы где-то подобрал ее и торопливо сунул в карман. Записка была датирована средой, и подобрать он ее мог в любой из последовавших двух дней – или, насколько я понимал, в любой из дней после десятка предыдущих сред, – и, несмотря на мое навязчивое желание повсюду видеть следы угольной пыли, он мог подобрать ее и в любом месте просторного Лондона или поблизости от этого музея.

Хотя все эти выводы были основаны на предположениях, фигура Маннеринга в роли зловещего преступника стала расплываться и таять, как воск на огне. Теперь я безосновательно разозлился на самого себя из-за того, что раньше не пришел к этим выводам относительно Маннеринга; мой энтузиазм подошел к концу. Дабы ничего не произошло до того, как он окончательно сойдет на нет, я направился в комнату куратора.

В ней были четыре человека, которые, сохраняя на лицах самое разное выражение, оглянулись на скрип двери. В одном углу сидел Пруэн, держа на костлявых коленях планшет для рисунков, и, недовольно бурча, раскладывал на нем пасьянс. За его спиной высился констебль Мартин, и было видно, что он готов ему подсказать положить черную девятку на красную десятку. Но у дальнего конца стола красного дерева, упираясь руками в подлокотники кресла, привстала Мириам Уэйд, глядя на дверь со смешанным выражением только что пролившихся слез и гнева, причиной которого был не только я…

Значит, из-за Маннеринга? Чувствовалось, что тут только что произошла ссора или эмоциональная вспышка, следы молчаливого взрыва которой остаются висеть в воздухе. Волна ее достигла меня, когда Маннеринг повернулся; он стоял совершенно прямо, спиной к ней и сложив руки; с мрачным байроническим выражением он рассматривал стенной сейф по другую сторону комнаты. Снова бросались в глаза его темные волосы и дуги бровей. На фоне мавританской резьбы по дереву, куда более экзотической, чем стены полицейского участка, он производил откровенно внушительное впечатление. Губы его медленно расползлись в мрачной усмешке.

– Вот и инспектор, – приветствовал он меня с дьявольской обходительностью. – А мы уже начали думать, что вы бросили нас и отправились домой.

Карта Пруэна застыла в воздухе.

– Слава богу, что вы вернулись, – каркнул он тонким голосом. – Толку от вас немного, но по крайней мере хоть какое-то человеческое создание. Может, вам удастся успокоить этого шейха. Он досаждает мисс Мириам…

– Пруэн! – вскрикнула она, и он сразу же осекся, словно от выстрела; осев в кресле, он что-то забормотал. Затем она повернулась раскрасневшимся обаятельным лицом к Маннерингу; на ресницах у нее все еще дрожали слезы, а глаза были полны смущения и раскаяния. Мало кому из мужчин могло так повезти.

– Честное слово, Грег, я вовсе не это имела в виду. Я была так расстроена, да еще эта ужасная необходимость сидеть здесь, – она бросила на меня ядовитый взгляд, – что я была просто не в себе…

– Постарайся забыть, моя дорогая, – сказал Маннеринг. – Оба мы расстроены. – Он потер руки. – Сейчас я буду иметь дело с инспектором.

– Мисс Уэйд, – сказал я, – в другой комнате ваш брат вместе с мистером Холмсом и мистером Батлером. Если вы хотите присоединиться к ним, они вас ждут. Они не знали, где вы находитесь. Пруэн, вам тоже лучше выйти.

Она с такой готовностью вылетела из комнаты, что мрачность Маннеринга заметно усугубилась. Он стоял, сплетая и расплетая пальцы; затем сел у стола. Когда девушка и Пруэн покинули комнату, я шепнул Хоскинсу, стоявшему у дверей:

– Уберите Коллинса из той комнаты. Пусть они поговорят, а он слушает.

Затем, отправив и Мартина, я повернулся к Маннерингу, держа блокнот наготове. Похоже, Маннеринг не обратил на него внимания. Он, обмякнув, сидел в кресле, настолько погруженный в свои горькие размышления, что, когда я поймал его ответный взгляд, в нем ровно ничего не отражалось. Атмосфера в комнате изменилась; теперь в ней не чувствовалось такого напряжения. Он сидел, сжав кулаки и постукивая друг о друга подушечками больших пальцев; но теперь он немного подтянулся. Когда Маннеринг заговорил, слова вырывались у него с трудом, словно он только что вышел из драки.

– Какие ко мне претензии? – спросил он.

– Претензии?

– Да, и вы знаете, что я имею в виду. Я человек. И меня не волнует, что эти свиньи… Меня никогда не интересовало, что они думают о моей жизни, но о ней пришлось задуматься… когда стали сдавать клапаны, – он прижал руку к сердцу, – и оно начало давать перебои. Я никогда ничего не делал, предварительно не обдумав. Я пытался заниматься какими-то мелочами, но потом – трах, и вы знаете, что происходит. И я предстаю глупым идиотским ослом, которых я ненавижу, – тихо сказал он, стиснув зубы с такой силой, что лицо у него побагровело. – Господи, если и есть в мире нечто, что я ненавижу от всей души, то это роль такого идиота…

Невольно я поймал себя на том, что этот человек начинает вызывать у меня симпатию.

– А не кажется ли вам, – сказал я, – что если бы вы не думали так много на эту тему и постарались бы забыть…

– Приходится думать! Приходится! Попросите человека, который входит в комнату, чтобы он не смотрел на стены. Попросите его, когда он в театре, отводить глаза от сцены. Вы всегда видите самого себя. По крайней мере я… И совсем недавно мне казалось, что это совершенно правильно. Мне нравилось, как я выгляжу в собственных глазах, – сообщил он мне, бессознательно обретая высокомерное выражение, – поскольку все было хорошо и правильно, и я больше не выглядел дураком по сравнению с… Но что-то изменилось – вдруг! – и теперь меня куда-то тащит, а я все говорю и говорю… Послушайте, я кое-что совершил; это в самом деле было, по мне не хотелось бы распространяться на эту тему, разве что она как-то имеет ко мне отношение, но все это выглядит такой ерундой, что когда я рассказываю, то кажусь сам себе полным олухом. Вы понимаете меня? Мне приходилось оскорблять людей. Вспоминаю, что случалось это в давние времена – откровенно говоря, я придерживался весьма низкого мнения о них, – достаточно спокойно сообщил он мне, – а теперь я это делаю сознательно. Особенно по отношению к той публике, что толпится вокруг Мириам…

– Вы их знаете?

– Я знаю Холмса и эту девицу Кирктон, вот и все. У меня нет никакого желания встречаться с остальными, – холодно уточнил он, – ибо они меня совершенно не интересуют. Помню, что когда увидел у Мириам фотографию этого Сэма Бакстера, цветной увеличенный снимок, – она любит такие детские игрушки, то дал чисто научное сравнение, черточка за черточкой, этого типа и рыжего орангутанга из Малайи.

– Без сомнения, весьма научный подход.

Он задумался.

– Речь, конечно, идет не только об этих фактах. Однако, когда Мириам стала мне рассказывать, что Бакстер, всего лишь восемь месяцев пробыв в каирском посольстве, стал говорить по-арабски как местный уроженец, я дал этому соответствующую оценку. – Его улыбка снова сменилась удивленным и горестным выражением. – Почему я не хочу встречаться с ними? Почему? Да я могу поставить в тупик любого из них, могу нокаутировать любого так, что он неделю не придет в себя, могу… Но вместо этого я проявил себя полным идиотом, уронив сундук с посудой… а затем упал в обморок, как институтка!..

Он вскочил с кресла.

– Плохо! И я должен справиться с этим в одиночку. Я рассказываю вам об этом частью для того, чтобы снять груз с души, а частью – чтобы объяснить, почему я сегодня так глупо повел себя в вашем кабинете. Не знаю, что случилось со мной, разве что сказалась ссора с вашим констеблем. Я просто выключился, но почему это случилось со мной, когда вы упомянули человека со светлыми бакенбардами, напавшего на вашего сержанта? Почему? Понятия не имею. И я ровно ничего не знаю, что тут случилось этим вечером, и, уж конечно, никогда раньше не видел этого мертвеца.

Сняв груз с души, он с силой перевел дыхание; я убедился, что он снова начинает играть ту же роль, обретая под слоем грима привычный облик солдата удачи. Атмосфера опять неуловимо изменилась. Он улыбнулся, и из презрительного выражения его лица и жестов можно было сделать вывод, что он готов отпустить реплику типа: «Прочь тоску! Ричард снова на коне!» Мне пришлось попридержать его.

– Если вы ничего не знаете о событиях этого вечера, – спросил я, – откуда у вас эта записка?

Я положил ее на стол. Ухмыльнувшись, он бросил на нее беглый взгляд (казалось, что он пытается взять себя в руки), но, похоже, не проявил особого беспокойства. Рассмотрев записку, он перевел взгляд на меня:

– Значит, она попала к вам в руки в полицейском участке, – тихо сказал он. – Я так и думал, что, должно быть, там ее потерял. Если вам нужна правда, то я подобрал ее в квартире Холмса.

Не моргая, он в упор глядел на меня.

– В квартире Холмса… Когда?

– Сегодня вечером, как раз до визита в музей.

– Кажется, вы сказали, что не знали об отмене встречи в музее? А если вы побывали у Холмса… когда, кстати, это произошло?

– Примерно в двадцать минут двенадцатого.

– Разве вам не сказали, что встреча отменена?

– Нет, не сказали, – спокойно ответил Маннеринг. – Видите ли, там никого не оказалось.

Чтобы обдумать эту возможность и прикинуть, как действовать дальше, я обошел вокруг стола, снова перечел записку и положил ее на место.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте послушаем, как все это выглядело.

– Как я уже излагал вам, у музея я очутился около одиннадцати. Мириам с братом были на каком-то званом обеде, откуда и должны были подъехать к музею; я не сопровождал ее. Но подумал, что с тем же успехом могу войти в музей с кем-то еще… чтобы не выглядеть человеком со стороны. – Он стиснул зубы. – Холмс был единственным, кого я знал. Так что, как я и говорил, в двадцать минут двенадцатого я очутился на Принс-Регент-стрит. Посыльный в холле сказал, что компания поднялась наверх, и не хотел меня пускать. Я, понятное дело, поставил его на место и поднялся.

Он помолчал.

– Я постучал, но мне никто не ответил. За дверьми стояла полная тишина. Они были лишь прикрыты, и я вошел. Квартира была совершенно пуста, и после слов посыльного я не мог понять, в чем дело. В маленькой задней гостиной горел камин; видно было, что его недавно разожгли. Развернутая записка лежала на золе рядом с огнем. Развернутая – не так, как сейчас, хотя она была испачкана. Я… – Он сжал челюсти И мрачно побагровел, хотя его изложение напоминало речь лунатика. – Я поднял ее и прочел. А затем сунул в карман.

– Зачем?

– Была причина, но я не собираюсь сообщать ее вам. – Он был на грани срыва; темные брови снова сошлись на переносице, и голубые глаза бессмысленно смотрели куда-то в пространство; в голосе появились хрипловатые нотки. – Есть причина, да только вам нет до нее дела.

– Вы не возражаете, если и остальные узнают об этом?

– Ни в коем случае.

Подойдя к дверям, я открыл их и дал указание Мартину:

– Найдите всех остальных и приведите сюда. А перед этим возьмите Коллинса и… вы видели, как сержант открывал тот большой упаковочный ящик со свинцовым гробом внутри? Так вот, притащите его сюда.

Пока Маннеринг молча и недвижимо стоял на месте, уставившись на открытую дверцу лифта по другую сторону помещения, я сделал то, чем должен был заняться раньше. Как я упоминал, в одном из углов комнаты стоял рабочий стол с пишущей машинкой под чехлом. Я привел машинку в рабочее состояние; это был «Ремингтон-12» со стандартной кареткой и черно-красной лентой. Вставив лист бумаги, взятой из ящика письменного стола, я напечатал пару строчек. Хвостик запятой точно так же не пропечатывался. Совпадения быть не могло, и пусть даже текст еще предполагалось исследовать, записка, которую Маннеринг нашел в квартире Холмса, была напечатана на этой машинке.

Машинку со вставленным листом бумаги я для пущего эффекта оставил стоять на столе, когда Мартин и Коллинс, оставляя за собой след из опилок, приволокли клеть в комнату. Верхняя крышка ее была снята, и на ложе из опилок покоился свинцовый ящик примерно шести футов в длину с овальной крышкой. Свинец был основательно изъеден временем, но, смахнув пыль, я подумал, что мог бы разобрать арабские буквы, вырезанные на крышке. Вдоль линии, по которой крышка примыкала к гробу, висели современные печати красного воска.

Едва Коллинс протянул мне лом и топорик, дверь снова открылась. Первой вошла Мириам и сразу же уставилась на Маннеринга. За ней появились Джерри Уэйд, затем Холмс, Пруэн и Батлер в полицейском шлеме, криво сидящем на голове. Но это было единственной легкомысленной деталью, ибо вели они себя точно как Маннеринг; они были так напряженны, что даже не заметили ящика, пока Джерри Уэйд не споткнулся об него.

– Что это за чертовщина? – вопросил он, и его добродушный ворчливый голос, похоже, разрядил обстановку. Каким-то образом этот сухонький маленький гоблин – он казался совершенно неуместным в этой обстановке – более всего походил на нормального человека. – Я тут набил себе на ногах массу шишек, натыкаясь на разные странные штуки, но, во имя аллаха, это-то что такое?

– Мы и собираемся выяснить, что это, – сказал я. – Там может быть, а может и не быть жена Гаруна аль-Рашида. Кстати…

Мириам, как и полагается, представила Маннеринга Уэйду и Батлеру; стоя между ними, она улыбалась, как бы выражая надежду, что все будет в порядке. Хотя казалось, что у меня в кабинете Маннеринг был полон добродушия, руки он им не протянул.

– Ах да, конечно, – отозвался он. – Похоже, я слышал о вас обоих. Но Мириам не говорила мне, что мистер Батлер служит в полиции.

Я кивнул Коллинсу и Мартину, которые, вооружившись инструментами, приступили к работе над свинцовым ящиком. Им необходимо было лишь снять печати и приподнять крышку. Звук зубила заставил привстать Холмса, чей взгляд непрестанно бродил по комнате: от стенного сейфа к пишущей машинке и обратно.

– Не вижу в этом никакого смысла, – резко заметил он, показывая на ящик. – Зачем вы его вытащили? В нем нет ничего нового; все эти годы он был в арабской экспозиции наверху и не представляет собой ничего особенного – хранилище для серебра арабской работы. Там внутри ничего нет. Что за дикая мысль пришла к вам в голову, инспектор?.. И кстати, я хотел бы знать, кто это игрался с моей пишущей машинкой?

– Готово, сэр, – доложил констебль Коллинс. – Поднимать ли крышку? Она на петлях с другой стороны.

– Поднимайте, – сказал я и приготовился.

Компания продолжала хранить молчание, хотя я видел, как они обменивались растерянными взглядами: вид у них был такой, словно они сами не знали, как себя вести. Через пару секунд, когда оба констебля, поднатужившись, приподняли крышку, раздался сухой скрип и шорох. Я и сам был полон самыми туманными идеями, словно самое худшее, что мы могли там найти, была бы не персидская пыль или очередной труп, а еще одна пара накладных бакенбардов. Крышка поднялась с громким треском, которому сопутствовало хихиканье Пруэна.

В просторной емкости ровно ничего не было. Выложенная изнутри металлом, она была совершенно пуста; не было даже ни крупинки лондонской пыли, занесенной лондонским воздухом. Чисто.

– Хорошо, ребята, – сказал я.

Крышка с грохотом упала на место.

– Я говорил ему, что там ничего нет! – хрипло завопил Пруэн. – А он – миссус Гарун аль-Рашид! Сказано же было ему, что там ничего нет!

Когда я посмотрел на Холмса, меня встретила его бледная улыбка.

– Похоже, все ясно, не так ли? – спросил он. – Увы, Зобейда! Могу заверить вас, что вы никогда не нашли бы ее внутри такого арабского сундука. Хоть теперь вы можете мне верить?

– Не во всем, – сказал я, вынимая из кармана записку и медленно разворачивая ее. – Это вы писали?

– Что я писал?

– «Дорогой Г. Здесь должен быть труп – и труп настоящий. Образ смерти значения не имеет, но труп должен быть. Я бы хотел убийство – тот ханджар с ручкой из слоновой кости произведет соответствующее впечатление; но можно и удушение, если оно покажется предпочтительнее…» Взгляните! Так вы это писали?

– Конечно же нет, – вскинулся Холмс, и в его светлых глазах за большими стеклами очков появилось вкрадчивое выражение. – Что за чертовщину вы тут несете? Не пытайтесь запугивать меня, приятель! До чего смешная идея…

– Это было напечатано вот на этой вашей пишущей машинке. Будете отрицать?

– Мой дорогой сэр, я не собираюсь ни подтверждать, ни отрицать. Я не знаю. Я лично этого не писал. И никогда раньше этого не видел.

Холмс сделал шажок назад. Его вежливое спокойное лицо было неподвижно, как и взгляд светло-голубых глаз.

– Подождите, инспектор! – дернулся Джерри Уэйд. – Провалиться мне на этом месте, если…

– Тебе бы лучше заткнуться, Старик, – моментально, но все так же не теряя спокойствия прервал его Холмс. – Я сам с этим разберусь. Вы говорите, что записка была найдена в моей квартире. Кем найдена?

– Мистером Маннерингом. Есть и еще кое-что. Вы утверждали, что и вы, и ваши гости безвылазно были дома весь вечер с девяти часов.

– Конечно.

– А вот мистер Маннеринг был у вас в двадцать минут двенадцатого, и дома никого не оказалось. Абсолютно никого.

Из неподвижной компании около дверей, которая сейчас в полном смысле слова была единым фронтом, выступил Ричард Батлер. Он сдвинул шлем на затылок, и сейчас его поддерживал только ремешок на подбородке; наличие этого головного убора несколько смазывало забавную картину мясистой круглой физиономии с сонными серыми глазами. Держа руки в карманах, он неторопливо подошел к Маннерингу.

– Ты, пронырливая свинья, – спокойно сказал он.

Маннеринг посмотрел на него.

– Я бы и сам тебя выбрал, – сказал он, – потому что ты самый большой.

Как я говорил, Батлер держал руки в карманах, но, даже если бы он их вынул, сомнительно, чтобы он успел защититься. Похоже, Маннеринг был раз в пять быстрее гремучей змеи, ибо никто не понял, что, собственно, случилось. Потом уже Коллинс заверял меня, что его кулак подлетел всего лишь на двенадцать дюймов. Но для нас это движение осталось незамеченным: видно было лишь то, что Маннеринг взорвался как бомба. Когда я на долю секунды увидел его лицо из-за плеча Батлера, это было лицо маньяка. Я услышал лишь сухой жесткий удар. После чего Батлер, не издав ни звука и неторопливо, словно действуя по своему желанию, качнулся вперед, опустился на колени и, скорчившись, рухнул на толстый ковер.

В тишине я услышал, как тяжело, с присвистом дышит Маннеринг. Никто не шевельнулся.

– Признаю, что он этого заслуживал, – раздался в мертвой тишине голос Джерри Уэйда, – но доказывает ли это, что вы не такой уж осел?

Какую-то секунду мне казалось, что Маннеринг сейчас набросится и на него, и я уже приготовился перехватить его руку, если он сделает такую попытку. Но Маннеринг, все еще тяжело дыша и побледнев под загаром, взял со стола шляпу и тросточку.

– Прошу прощения, инспектор, что вывел свидетеля из строя, – спокойным тоном сказал он, – но минут через пять он придет в себя. Вам нужно от меня что-нибудь еще?

– Благодарю, – сказал я. – Для одного вечера более чем достаточно. Хорошо. Вы можете отправляться домой.

* * *

– Таким образом, джентльмены, – сказал в заключение детектив-инспектор Каррузерс, – почти завершились мои официальные отношения с этим делом. Оценку моих наблюдений вам предстоит выслушать от более умудренного опытом человека, но я получил указание предоставить вам полный набор подробностей и деталей – как начиналось это преступление, вместе с моими описаниями действующих лиц и впечатлениями, которые они производили. Некоторые из них продиктованы предубеждениями и могут быть в будущем откорректированы. В моем распоряжении остались только те факты, о которых я вам доложил; никаких иных сведении получить мне не удалось, хотя я допрашивал эту компанию до четырех утра. Они держались стойко.

Никакие мои теории не могут иметь тут места, ибо к десяти утра вся эта история встала с ног на голову. И именно таким образом получили объяснение все те предыдущие несообразности, над которыми я размышлял, – но, к сожалению, на их месте появились новые.

В ту ночь я так и не добрался до своего дома в Брикстоне. Мне удалось урвать несколько часов сна в участке, после чего я сел писать свой рапорт. Оценка событий потребовала некоторого времени; но, когда я почти закончил рапорт, до меня дозвонился суперинтендант Хэдли и сообщил, что меня ждет заместитель комиссара в Скотленд-Ярде. Когда незадолго до десяти я вошел в его кабинет, то увидел, что сэр Герберт Армстронг расхаживает взад и вперед и, держа в руках какое-то письмо, хмыкает и ругается. Письмо имело прямое отношение ко всей этой странной истории. Вот его копия. Оно датировано субботой, 15 июня, отправлено из отеля «Оркни» в Кенсингтоне и адресовано лично сэру Герберту. Из почерка ясно, что писал его человек в крайне возбужденном состоянии. Оно гласит:

«Сэр,

когда я пишу эти строчки, мною руководит чувство глубочайшего стыда, а также искреннее нежелание и в дальнейшем испытывать страх и опасения. Но я заглянул себе в сердце и понял, в чем заключается моя обязанность. В течение двадцати лет скромной (но, надеюсь, полезной) службы пастором пресвитерианской церкви Джона Нокса в Эдинбурге я, как минимум, несколько раз бывал вовлечен в ситуации, которые можно было бы назвать болезненными или сомнительными. (Вы можете припомнить мое расхождение во мнениях с Посредником на страницах «Протестантского церковника», касающееся вопроса, необходимо ли при сборе денег обходить жертвователей справа налево или же слева направо; боюсь, что наш спор временами обретал слишком ядовитый характер.) Но надеюсь, что меня ни в коем случае нельзя назвать ограниченным человеком. Я не вижу никакого вреда в карточных играх или в здоровом отдыхе на танцах, и наблюдения убеждают меня, что опасность отклонений от церковных норм сильно преувеличена. Пусть даже я был вынужден принять провинциальные точки зрения, мои частые поездки на Восток, связанные с необходимостью общаться с местными жителями и их образом жизни, смогли (образно выражаясь) расширить мой кругозор.

Пишу это, дабы доказать, что я не чужд практике либеральных воззрений. Но никогда в самых диких мечтах не мог представить, что я, настоятель церкви Шотландии, буду вынужден – по собственному желанию – приклеивать на лицо фальшивые бакенбарды; что мне придется покидать помещение через окно в туалете и спускаться по водосточной трубе; что я буду взбираться на стенку и с целью убийства набрасываться на полицейского, которому, как я сейчас припоминаю, к счастью, не причинил никакого вреда; и наконец, что мне придется покинуть эту прискорбную сцену через угольную яму. Мне нечего добавить к сказанному. Все это было сделано не ради развлечения; а также могу заверить вас, что не находился под воздействием алкоголя, наркотиков или гипноза.

Но это еще не все, что я должен вам сообщить – или же я опасаюсь, что никогда больше не осмелюсь заговорить. Позвольте мне быть кратким: я видел, как совершилось преступление, и, какие бы последствия для меня ни повлекло публичное оглашение этих подробностей, я должен рассказать о них. Если вы позволите мне выразить вам свое уважение этим утром ровно в половине двенадцатого, вы тем самым излечите меня от чувства глубочайшего унижения и позволите выполнить мою насущнейшую обязанность.

Преданный вам

Вильям Аугустус Иллингуорд».