Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 8

Читать книгу Трон Исиды
2218+3655
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

8

Диона в сопровождении вооруженного охранника, служанки с корзиной, Тимолеона, своего сына, и Цезариона, улизнувшего от своего наставника, шла по городу, удаляясь от порта. Лодка, которая их привезла, уже отплывала обратно и вернется за ними после полудня.

Было раннее утро, но царица уже проснулась, хотя и не вставала, резонно полагая, что со многими делами можно с успехом разобраться в кровати. Почти все ее придворные спали как убитые после ночных возлияний. Римляне пребывали в таком же состоянии.

На рынке уже вовсю бурлила жизнь. И мальчики готовы были полностью окунуться в этот водоворот. Тимолеон в принципе не возражал против компании «младенца». «Младенец» же, будучи всего тремя ходами младше, отнесся к своему спутнику гораздо доброжелательнее и добродушно улыбался ему. Впрочем, они стоили друг друга: насколько Тимолеон был непослушен и шаловлив, настолько же Цезарион был сыном своих родителей, Цезаря и Клеопатры, унаследовав от них ум, надменность и умение стойко переносить неприятности.

Диона особо полагалась на то, что дети беспрекословно будут ее слушаться, и надеялась лишь на одно свойство, которым не обладал даже Цезарион: умение повелевать. Оба проказника уже не раз проверяли его действие на себе и были уверены, что, пожелай она, весь мир обрушится на их головы, и потому предпочитали вести себя прилично и часами покорно следовали за ней.

Не доходя до рыночной площади, где они могли поднять настоящее восстание, Диона остановилась и разрешила Тимолеону и Цезариону в сопровождении стражника погулять по рынку.

— Не забудь, — сказала она сыну, — ты должен приглядывать за Цезарионом. И не оставляй его ни на минуту одного. За все проказы придется отвечать тебе.

— Само собой, — вымолвил Тимолеон, но мыслями он уже был далеко отсюда.

— Смотри у меня! — пригрозила мать.

Он открыл было рот — и снова закрыл. Иные дети спорят, даже когда это бесполезно. Не таков был Тимолеон: будучи сообразительным не по возрасту, он счел лучшим остановиться на достигнутом. Вряд ли это назовешь свободой, но куда ни шло: все же лучше, чем полдня шагать за матерью по пятам.

Оставив «младенца» на попечение молоденького солдата, Тимолеон тут же устремился к рядам со сладостями, но гордость его снова была уязвлена: кошелек-то остался у стражника, тут мать не проявила милосердия. Диона проводила их взглядом со смешанным чувством облегчения и тревоги.

— Только боги знают, что они могут натворить, — пробормотала она.

Слух Гебы, немой от рождения, мог бы посоперничать с кошачьим; к тому же она была далеко не глупа. Темное лицо нубийки расплылось в улыбке. Она была не намного старше Тимолеона и еще не забыла, как славно иногда поозорничать.

Диона и сама помнила. Улыбнувшись в ответ, она неторопливо побрела по рынку. По правде говоря, ей почти ничего не было нужно, просто приятно после месяца на борту корабля снова оказаться на твердой земле. Она поторговалась с продавцом шерсти, убеждавшим, что его товар — настоящая тирианская шерсть; Диона точно знала, что шерсть покрашена ягодами и потеряет свой замечательный цвет после первой же стирки. Она прошла мимо лавок с серебряными браслетами; купила виноградный лист, фаршированный мясом и ячменем, уселась на постамент статуи рожденной из пены Афродиты и начала его есть еще горячим.

Она чувствовала себя чуть ли не ровесницей Тимолеона, но гораздо более свободной в поступках. Правда, ей слишком редко удавалось так легкомысленно проводить время. Геба тоже ничего не имела против: шустрая, проворная в услужении, нубийка больше любила дремать на солнце, потягиваясь, как большая ленивая кошка.

Они расположились на самом краю рыночной площади, неподалеку от возвышения, где еще совсем недавно в одиночестве сидел Антоний — неужели это было только вчера? Диону тогда поразила холодная бесстрастность его лица.

В это утро Антония здесь не было — или только пока не было. Отсутствовало даже его кресло, которое всегда появлялось вместе с триумвиром. Единственное место, где оно еще не побывало — корабль Клеопатры. Египет остается независимым государством, что бы там ни думали римляне.

Диона съела лишь половину своего виноградного листа, а остальное отдала маленькой бездомной кошке, худущей — кожа да кости, — с огромными голодными глазами. Уронив кусочек мяса, кошка протянула костлявую лапку, подхватила кусочек и отправила в рот, совсем как ребенок.

Геба зашипела, сотворив руками знак против дьявола, и попыталась отогнать кошку.

Диона остановила ее.

— Не надо. Это дитя Матери Баст[11]. Смотри — она понимает нас. Кошечка на минуту оторвалась от своего мяса, прошипела ответ Гебе и, застенчиво взглянув на Диону, что-то спросила тихо, почти неслышно: «Мяу?»

— Мяу, — ответила Диона.

Кошка благодарно потерлась головой о ее руки.

Диона поднялась, собираясь идти дальше, кошка последовала за ней. Диона не прогоняла ее. Если кошка решила остаться с ней, значит, сама Бастет благословляет ее, но не стоит торопить события: кошки принадлежат лишь сами себе и своей богине, они слишком редко идут к людям.

Недалеко от статуи Афродиты тянулись рыбные ряды. Диона купила пригоршню маленьких соленых рыбок: в ее доме в Александрии жили кошки — большие любительницы этого лакомства. Чуть дальше женщина продавала парное козье молоко. С большой чашкой молока Диона снова устроилась у статуи. Часть она выпила сама, часть отдала Гебе и немного — кошке: та съела пару соленых рыбок и теперь ей ужасно хотелось пить.

Неожиданно Диона заметила, что за ними наблюдают. Она знала, конечно, что римляне надевают тоги лишь в особых случаях, поскольку эта одежда слишком неудобна для повседневной носки. Но ее все же весьма удивил вид Луция Севилия, гаруспика, — он был в таких же сандалиях из мягкой кожи и тонкой льняной тунике, как и у всех жителей Тарса. Судя по всему, его эта встреча не удивила.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

— Доброе утро, — вежливо ответил он, лишь слегка покраснев. — Ты всегда подбираешь бездомных кошек, когда бываешь на рынке?

— Да нет, пока не приходилось. Она сама за мной увязалась.

— Да, подлизываться они умеют.

Кошка подняла голову, изучающе посмотрела на римлянина и вынесла свой вердикт: «Мур-р-р». Казалось, она мурлычет вся — от ушей до кончика хвоста.

— Она говорит, что тебе нужна строгая мать, — перевела Диона, — но не может же она усыновлять всех подряд.

— Особенно сироту из Рима?

— Кошкам все равно, к какой вере или какому народу мы принадлежим. Люди есть люди, жалкие создания, где бы ни родились.

Гаруспик засмеялся. Здесь, на рынке, среди простых горожан, он вел себя более непринужденно, чем на приеме у Клеопатры. Диона намекнула, что Луций может взять кошку себе, но он сделал вид, что намека не понял.

— Наверное, ты держишь собак, — поразмыслив, предположила Диона.

— О, псы очаровательные создания, только уж очень зависимые.

— Но разве римляне не предпочитают подобострастие независимости?

Луций Севилий понял, что она имела в виду, и глаза его вспыхнули, но, кажется, не рассердился. Скорее он был немного удивлен.

— Римляне — возможно. Но я — нет.

Громко замурлыкала кошка. Она доела наконец свой завтрак и теперь забралась на колени жрицы, намереваясь умыться. Луций уселся рядом — должно быть, он не имел обычной для римлян привычки гордо стоять в любых обстоятельствах. Он по-мальчишески поджал ноги и стал рассматривать прохожих.

«До чего же хорош, — подумала Диона, — и, похоже, не сознает этого».

Кошка закончила утренний туалет и попыталась завернуться в полу платья Дионы. Геба, сидящая на корточках неподалеку, у стены дома, кинула на нее гневный взгляд, но кошка ничуть не испугалась служанки.

— А твой сын сегодня в городе? — неожиданно поинтересовался Луций Севилий.

У Дионы чуть сердце не остановилось.

— Почему ты спрашиваешь? Ты его видел? Что он делает?

— Ничего особенного, — успокоил ее Луций. — С ним еще один мальчик, помладше. Они играют в салочки. Была на нем ярко-зеленая туника?

— О боги, нет. Если это все, что он натворил, — я просто счастлива.

— Довольно странный оттенок зеленого, — добавил римлянин, — чересчур яркий, по-моему. Надеюсь, он не отдал за нее кучу денег?

— Нет. Кошелек у Диомеда.

— Диомед — это, по-видимому, стражник, — заключил Луций, — а мальчики — ваши сыновья.

— Только один, старший. Младший — сын царицы. Да. Птолемей Цезарь — Цезарион.

И царица… его мать… она позволяет ему так запросто бегать по улицам Тарса, будто сыну простолюдина?

— Тебя, кажется это не удивило, когда ты подумал, что он мой ребенок. А я тоже не отношусь к простым ремесленникам.

Луций понял, что его слегка осадили, и стал осторожнее.

— У царицы, я знаю, есть… были сестры, но…

— О нет, я не сестра Клеопатры. Мой род идет от брата первого правителя Египта Птолемея. Мы никогда не претендовали на трон, но и сборщиками мусора не были.

Теперь Луций Севилий с обидой посмотрел на нее.

— Я не говорил этого. Но чтобы сын Цезаря один бегал по Тарсу… Если Антоний узнает, он будет в ужасе.

— Антоний Цезариону не отец, и даже не опекун.

— Возможно, ему следовало бы быть им.

— Почему? Не потому ли, что египетская царица неподходящая мать для маленького римлянина — даже рожденного вне брака?

— Он сын Цезаря, — снова повторил Луций.

— Но его мать — Клеопатра.

Они сверкнули друг на друга глазами. Диона не могла бы сказать, кто из них раньше понял нелепость этого спора здесь, на краю рыночной площади, когда на коленях у нее спит маленькая бездомная кошка… Она засмеялась первая, Луций — еще того раньше.

Когда взрыв неожиданного веселья улегся, Диона облокотилась на постамент — отдышаться. Кошка ткнулась носом ей в подбородок.

— По-моему, Рим и Египет должны пойти на взаимный компромисс, — миролюбиво заключила она.

— Риму идти на уступки? Зачем же? — ринулся в атаку гаруспик, но прежде, чем Диона снова успела разгневаться, с раскаянием покачал головой.

— Признаю: я ужасный зануда. Да к тому же неимоверно смешон, обсуждая политику, не имея к ней почти никакого отношения.

— И тебя это может удержать? Тех, кого я знала в Риме, это не останавливало. Даже гладиаторы затевают политические дискуссии.

— Но политика очень важна, — попытался объяснить Луций. — Пожалуй, важнее всего в мире.

— Я так не думаю.

— Да, у женщин обычно другое мнение.

— Ты говоришь совсем как мой муж.

Он с удивлением посмотрел на нее. Чему тут удивляться? Порядочная женщина не рожает внебрачных детей, если, конечно, она не царица.

— Ты напомнил мне, почему он со мной развелся, — продолжила Диона. — Он был слишком эгоистичен.

Луций снова с изумлением посмотрел на нее.

Пока он пытался соотнести ее жизненные представления со своими, она встала. Кошка спрыгнула на землю, села у ее ног и принялась прилизывать взъерошенную шерсть.

— Надо бы найти мое чадо. А то они решат, что зеленая туника — только начало, и сами перекрасятся в зеленый цвет.

Луций неохотно поднялся. Для римлянина он был довольно высок, намного выше ее.

— Могу ли я проводить тебя?

Диона хотела отказать ему, боги видят, что она вольно или невольно делает все, чтобы вызвать его неприязнь. Но если он задумал что-то дурное, то ему следовало бы знать, что она защищена гораздо лучше, чем могло показаться с первого взгляда. А может быть, им движет вежливость или простое любопытство — наверняка не терпится посмотреть на сына Цезаря, все они этого хотят. Так или иначе, Диона снова устремилась в толчею рынка в сопровождении служанки, римлянина и кошки. Разыскать детей не составило особого труда — они наверняка там, где и должны были быть.

Вот продавец сладостей; торговец одеждой; фокусники, жонглирующие кинжалами; дикарь в меховой накидке с танцующим медведем; слепой певец с собакой. Диона остановилась послушать его. Собака спала у его ног, положив голову на лапы, но даже во сне внимательно прислушивалась, не грозит ли ее хозяину опасность. Кошка зашипела, но собака оставила это без внимания. Диона подхватила кошку на руки.

Кто-то на нее налетел, но сильные руки римлянина поймали ее прежде, чем она успела упасть. Однако Диона даже не заметила этой маленькой услуги, потому что Цезарион — это он и был — отскочил от нее и, тяжело дыша, закричал:

— Диона, Диона, пойдем скорее!

Она схватила его в охапку, чтобы не удрал.

— Что? Что случилось?

— Тимолеон…

Но, прежде чем он успел закончить фразу, Диона уже бежала на помощь сыну.

Ничто, конечно, не угрожало его жизни. Сразу за рыночной площадью, на площади поменьше, был высохший, замусоренный фонтан. За фонтаном толпились люди, в основном мужчины, с криками и смехом окружившие человека с палкой, маленького ослика с огромным вьюком на спине и Тимолеона.

Туника на нем была еще более ужасного цвета, чем описывал Луций, к тому же была ему основательно велика. Тимолеон подпоясался куском веревки, чтобы туника не волочилась по земле, однако сзади она все равно неряшливо свисала. Тимолеон, похоже, не обращал на это ни малейшего внимания.

— Ты немедленно отпустишь этого осла, — властно говорил он, — или я скажу моей матери, и она превратит тебя в змею.

— Только попробуй, — отвечал хозяин осла под одобрительный гомон публики, — и я тут же укушу тебя. Убирайся-ка с дороги петушок, не путайся под ногами.

— Нет, — упорствовал Тимолеон. — Ноша твоего осла слишком тяжела, у него болит спина.

— Кто тебе сказал? — человек усмехнулся. — Осел? — Остальные тоже засмеялись. Одобряя поступок Тимолеона, они, тем не менее, заключали пари на то, скоро ли хозяину осла надоест такой спектакль и дерзкому ребенку придется, наконец, попробовать палки. До этого, судя по всему, было недалеко. — Осел говорит то, осел говорит это, а я говорю, что мне надо везти кувшины с маслом на рынок. Проваливай!

— Ты вполне можешь нести их сам, — не унимался Тимолеон. — Или потащишь их по земле, когда станешь змеей. Ты любишь мышей? Не хочешь ли съесть одну?

— Нет, но я с удовольствием спущу с тебя шкуру, — прорычал мужчина, замахиваясь палкой.

Диона подставила руку прежде, чем он нанес удар. Боль была невероятно резкой. Никто не заметил, как в центр круга попала женщина, вставшая между этим человеком и своим сыном.

Должно быть, в выражении ее лица было что-то ужасное. Хозяин осла отпрянул, толпа тихо разошлась. Тимолеон казался то ли разозленным, то ли напутанным. Диона гневно взглянула на него.

— О чем я тебе говорила? — произнесла она очень тихо.

— Я… — он пытался защититься. — Я не мог…

— На корабль! — добавила она. — Сейчас же.

— Но ведь еще нет полудня. За нами никто не приплыл.

— Приплывут. — Взгляд Дионы упал на стражника, наконец подошедшего к ним. В этот момент она не возражала бы, чтобы он совсем исчез с лица земли.

Тимолеон схватил осла за шею.

— Я забираю его с собой, — объявил он.

— Нельзя брать его на корабль, — вымолвила Диона. — Пойдем.

— Нет, — упрямо сказал Тимолеон.

— Ты пойдешь, — произнесла Диона, четко выговаривая каждое слово, — поползешь на четвереньках или полетишь, но отправишься со мной. Понял?

— Ты не сделаешь этого, — испуганно пробормотал он.

Диона подняла руку. Вокруг уже снова собирались люди, некоторые орали во всю глотку. Вот идиоты.

— Ну? Ты же трубил о моей магической силе на весь Тарс — так кем ты хочешь быть? Змеей? Гусем? Собакой?

Подбородок Тимолеона затрясся. — Ты не заколдуешь меня, ты не сможешь этого сделать!

— Неужели? — съязвила Диона. Ее волшебная сила находилась внутри нее, там, где всегда была богиня. Диона с легкостью могла превратить сына во что угодно.

Она ясно дала ему это понять. Тимолеон был еще мал, но далеко не глуп. Мальчик заморгал, явно собираясь заплакать, однако, поняв, что сейчас мать слезами не проймешь, Тихо произнес?

— Но, мама, если мы оставим ослика здесь, его снова будут бить, и еще сильнее, чем прежде.

Этого отрицать Диона не могла. Хозяин осла, судя по его злобной физиономии, бил не только животных, но и своих детей. Пока что он стоял, потеряв от испуга дар речи, но это, похоже, продолжится недолго. Она повернулась к Гебе: — Мой кошелек.

Та извлекла его из корзины, осуждающе покачав головой.

— Вот! Это за вашего несчастного ишака и за всю его ношу.

Она ушла прежде, чем погонщик смог заговорить и начать торговаться. И что ей теперь делать с грязным, засиженным мухами, тощим ослом?

— Может быть, мне его взять? — предложил Луций Севилий. — Для него наверняка найдется работа во владениях триумвира.

— Замечательно, — обрадовался Тимолеон. — Хорошенько корми его и не заставляй таскать тяжести.

— Все так и будет, не беспокойся, — обещал Луций Севилий — он единственный, кто не был напуган странным поведением ребенка. Остановившись посреди улицы, он стал снимать с осла поклажу. — Я попозже пришлю за этим.

Ты действительно думаешь, что до прихода ваших людей бутыли не растащат? — спросила Диона. — Впрочем, оставь. Это всего лишь прогоркшее оливковое масло, да еще в плохой посуде.

Однако нищие уже подбирались поближе, готовые схватить столь щедрый дар судьбы. Луций Севилий, пожав плечами, освободил скотину от ноши и даже седла, имевшего весьма потрепанный вид — похоже, его использовали поколений пять. Вся спина животного была в болячках и шрамах. Увидев это, Тимолеон расплакался.

— О, мама! Вылечи его, мама, пожалуйста.

— Но не посреди же улицы, — возразила она.

— В конюшне триумвира, — добавил Луций Севилий, — знают, как лечить такие раны.

— Мама, вылечи ослика сейчас, — Тимолеон говорил тоном, не терпящим возражений.

Диона потрепала сына по плечу, пытаясь отвлечь его внимание от несчастного осла.

— Луций Севилий и люди триумвира позаботятся о нем.

— Я хочу посмотреть, как они будут его лечить, — заныл Тимолеон.

У Дионы разболелась голова. Она с удовольствием задала бы сыну хорошую взбучку, но тут было слишком много посторонних: этот странный римлянин, который, похоже, ничему не удивлялся; стражник Диомед, шкодливо озирающийся по сторонам, ожидая порки, которую он заслужил; Цезарион, молча уцепившийся за руку Гебы. Тимолеон же, судя по всему, считал, что мама готова совершить чудо по первой его просьбе.

Почувствовав невыносимую усталость, она со вздохом уступила прихоти сына.

— Хорошо, мы пойдем в конюшни триумвира. Но ненадолго — только убедимся, что с твоим ослом все в порядке. И сразу же вернемся на корабль.

— Хорошо, мама, — радостно согласился Тимолеон: он все-таки добился своего. — Можно, я поведу ослика?

— Можешь идти рядом с ним. И никогда больше так не делай. Обещай мне. Или мы сейчас же отправимся на корабль.

Тимолеон хотел было возразить, но, подумав, что уже достаточно многого сегодня достиг, чтобы быть великодушным, произнес:

— Обещаю.