Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 43

Читать книгу Трон Исиды
2218+3651
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

43

Октавиан приближался. Египтянам словно дали отсрочку в исполнении смертного приговора — но, судя по всему, ненадолго. Он задержался, чтобы усмирить Грецию и Сирию и уже было собрался наброситься на Египет, однако Италия отозвала его. В армиях вспыхнул мятеж. Воины требовали, чтобы их отправили на покой, заплатили им, дали наделы земли и предоставили давно обещанные прелести комфорта. Но Октавиан не мог дать им ничего. Его денежные мешки были пусты, и, что еще хуже, войско его непомерно выросло благодаря дезертирам Антония.

Но он хорошо знал, чьи мешки трещали от денег, чьи богатства были баснословными. Октавиан объявил Клеопатру врагом Рима. Теперь он был вынужден или признать свое бессилие и поражение, или победить. Ему нужны были ее богатства — и богатства Египта.

Как когда-то и Цезарю. Но Клеопатра использовала его, а Цезарь ее — открыто и взаимно. Недалеко ушел от своего великого предшественника Антоний, но Антония она любила, любила по-прежнему и сражалась за него на полном пределе своих возможностей. Ради Антония она собрала всех мужчин, кто мог держать в руках оружие; и все свои богатства; царица требовала возврата каждого, даже ничтожнейшего долга. Сокровища были сложены в самом безопасном месте — в великом святилище, примыкающем к гробнице, выстроенной возле храма Исиды. После смерти царица хотела сделать ее местом своего последнего отдохновения. Теперь же оно служило вместилищем величайших сокровищ мира — величайших, возможно, за всю историю существования рода человеческого. Богатства самого Креза[102] не могли бы соперничать с ними.

И Октавиан, зная это — как знал каждый, поскольку Клеопатра никогда не делала секрета из своих богатств, — готовился наброситься на нее, как крокодил на добычу: молниеносно, как стрела, и стрела эта была нацелена прямо на Египет. Ирод из Иудеи, которого так высоко ценил Антоний, а Клеопатра люто ненавидела, предал его — доверие Антония оказалось ошибкой, а ненависть Клеопатры — по-своему оправданной. Ирод встал на сторону врага и открыл дорогу армии Октавиана.

Клеопатра пыталась отвести опасность от Египта, избежать войны. Она была достаточно умна и хитра: ее уловки могли бы сработать. Прежде всего царица отправила посольство к Октавиану — пока что тот расположился в Финикии, — обещая отречься от престола в пользу детей. Она предлагала ему знаки царского достоинства фараонов Двух Египтов и диадему Птолемеев. Октавиан взял и то и другое и оставил себе, а послов отправил обратно — без ответа.

Следующее предложение перемирия исходило от Антония, из рук благородного посланника: сына Антония, Антилла, холодного и надменного — от чести своего статуса и от скрытого ужаса. Он знал, что его могут убить, если Октавиану придет на ум месть. Антиллу предстояло купить для отца милосердие — в сущности, амнистию — и право выйти из боя, право на уединенную жизнь — бесчестье, другими словами. Но Антоний давно уже перестал заботиться и о чести, и о репутации. Что сказала Клеопатра, когда услышала о его планах, никто никогда не узнает. Это осталось между ними, за закрытыми дверями Тимония. Антилл отбыл без препятствий со стороны царицы и даже с ее благословения — она поцеловала его в голову. Он вернулся, избавленный от бремени денег, отправленных с ним, — но не обремененный ответом Октавиана.

Следующее посольство было опять от лица, Клеопатры: наставник ее детей, прирожденный оратор, повторил предложение об отречении и просьбу позволить ее детям остаться на троне. Он тоже прибыл назад без ответа, но действия Октавиана были красноречивее всяческих слов: каждый посол находил его все ближе и ближе к Египту.

А потом, в одно чудесное летнее утро, пришла весть, которой все так смертельно боялись. Пелузий[103] пал. Запоры ворот Египта были сломаны; враг вошел внутрь.

Клеопатра, сохранявшая спокойствие, несмотря на выходки и глупости Антония, оскорбления Октавиана, бесчисленные измены, предательства и дезертирства, в конце концов не выдержала. Правитель Пелузия оставил жену и детей в Александрии, где присутствие царицы обеспечивало их безопасность. Царица послала к ним мужчин с мечами, которые зарубили их на месте, там, где они и стояли. Старший, умирая последним — меч пронзил ему сердце, — спрашивал, чего хотели эти огромные высокие вооруженные люди и почему они так свирепо смотрели на них?

Головы и руки убитых были принесены Клеопатре, и она бесстрастно воззрилась на них. Царица часто видела такое и раньше. Если ее и мучили угрызения совести, она быстро подавила их. Война есть война — война не на жизнь, а на смерть, и она не оставляла места ни для милосердия, ни для справедливости.

Антоний, поставленный перед лицом внезапной угрозы, кинулся в другую крайность — от отчаяния к какому-то безотрадному веселью. Его Неподражаемые теперь именовали себя Commorientes — братство тех, которые умрут вместе. Так называлась старинная комедия, и Антоний счел это название подходящим для актеров, занятых в комедии современной, обернувшейся трагедией. Он собирался сыграть в ней роль завоевателя мира, великого царя — а между тем терял свои позиции с каждым шагом легионов Октавиана.

А все же у него было легче на сердце, чем когда-либо с тех пор, как он уплыл от Акция, укрывшись в каюте судна царицы от неотвязных звуков битвы, затихших, как только окреп ветер. В порыве, о котором он вскоре пожалел, Антоний отозвал к Октавиану легионера с простым посланием: «Оставь в покое царицу — и я упаду на меч». Но реакция Октавиана была легко предсказуема: ответа не последовало. Оставалось надеяться, что тот хотя бы на миг был смущен или пристыжен.

Когда Октавиан находился в дне перехода от Канопа, западного пригорода Александрии, Антоний призвал к себе свои войска, все еще достаточно преданные ему, как он про себя заметил, хотя и, мягко говоря, приунывшие, — и повел их на бой. Когда-то Каноп был его любимым местом уединения; он нередко отправлялся туда с Клеопатрой подышать свежим воздухом моря. Теперь здесь был военный лагерь. И на этот раз Октавиан не заставил себя ждать.

Казалось, он позабыл о милом его сердцу всегдашнем отвращении к битвам. Антоний сомневался, чтобы противник приобрел к ним вкус. Его аппетит алкал иного мяса — сокровищ, которыми были набиты гробница Клеопатры и святилище возле нее. Ради них он сделает все — и не подавится, как бы ни было невкусно.

— Дохлый индюк! — бормотал Антоний. — А шейка-то то-о-ненькая — так бы и… хрясть! А спеси-то, спеси! Крохобор!

Он изучал карты города, а гонцы сновали туда и обратно, принося вести о каждом шаге Октавиана. Готовясь встретить врага, Антоний рассредоточил войска: часть легионеров поставил на окраинах, остальные маршировали по широким улицам города.

Один из гонцов чуть не упал с коня.

— Бой! — еле выдохнул он. — Бой у ипподрома… кавалерия, их авангард…

Антоний вскочил со стула.

— Публий! Моего коня! Цецилий? Труби «к оружию» — и на коней!

Но черного великана привел не Публий, а Марк. Выражение его лица было красноречивым. Публий исчез и сейчас бежал навстречу врагу. Но Антоний предпочел не думать об этом. Одним прыжком он вскочил с земли прямо на спину жеребца — по-прежнему стройный, ловкий и гибкий, сильный, как Геркулес, хоть Октавиан и поносил его, обзывая жирной и старой падалью, — и ударил пятками в бока. Марк не успел выпустить поводья, и конь потащил его за собой. Антоний выхватил у него поводья. Вскрикнув, Марк упал, но Антоний уже несся прочь, чуя сражение. Конница бросилась следом, готовая умереть за него, как и всегда.

Боги не отказывали себе в удовольствии поиронизировать, встреча конниц произошла на ипподроме. Конники Октавиана вышибли пеших легионеров Антония и расположились лагерем — заносчивые твари! — прямо на арене, где молодые горячие александрийские всадники любили нахлестывать своих коней. Лишь половина из непрошеных гостей сидели верхом. Остальные копали канаву, обозначающую границы лагеря. Антоний обрушился на них с ревом и гиканьем.

Это была настоящая битва, стремительная и жаркая. Один бешеный рывок в центр только что разбитого лагеря, всеобщая суматоха, и — сеча боя, бок о бок. Конники Антония числом превосходили противника, лучше держались в седле и сражались на свежих конях. Они захватили лошадей врага — лишь нескольким удалось ускакать. Многие всадники были убиты, а остальных отогнали к основным силам армии, топтавшейся по краям ипподрома и гадавшей, куда же двинуться потом.

Длинная шеренга вражеских легионеров могла бы ударить по маленькому отряду Антония и уничтожить его, но казалось, что при его появлении они были ошеломлены не меньше, чем их авангард. Антоний засмеялся — беспечный безудержный смех звонко прозвучал в гробовой тишине.

— Октавиан! — проревел он. — Эй, Гай Октавий! Мое почтение! Что скажешь на то, чтобы покончить с этим прямо сейчас? Схватка — один на один, все или ничего[104] — и победитель пожинает лавры.

Последовало молчание — как всегда. Антоний покачал головой.

— Октавиан, мальчик мой. Ты нагоняешь на меня скуку. Все-таки ты редкостный зануда.

В рядах зашевелились. Через минуту вперед вышел мужчина: невысокий, щуплый, одетый в доспехи, которые были ему велики. Из забрала прорезался даже не голос, а свист, — гостинчик от его бесконечных насморков или катаров. Но говорил он достаточно членораздельно.

— Наверняка есть много других способов дать себя убить.

— Да уж, конечно. Но сколько из них сведут меня с тобой?

— Похоже, у тебя что-то на уме, — сказал Октавиан сухо, но с любопытством. — Нет, благодарю. Почему ты не нападаешь на мою армию? Сдается мне, это прекрасно разрешит спор, не так ли?

— Нет, благодарю, — эхом повторил его ответ Антоний — издевательским тоном. — Я выехал погулять ради чуть более приятной причуды.

Антоний вздыбил коня в кавалерийском приветствии. Когда конь опять опустился на четыре ноги, он развернулся — конники уже скакали прочь, оставляя своего полководца позади. Он засмеялся — а почему бы и нет? — и устремился следом.

Антоний на черном ниссанском жеребце въехал прямо во дворец, в залу, где ужинали Неподражаемые, они же Commorientes, и спешился, бросив меч к ногам Клеопатры. Он усмехался, как мальчишка. Конь фыркал и бил копытом — трещины расходились на бесценных плитках пола.

— Добрый вечер, мой господин, — спокойно сказала Клеопатра. — Как я догадываюсь, у тебя был приятный денек?

— Роскошный!

Пришел раб и увел коня. Некоторые из особо утонченных приятелей Антония зажали носы от неожиданного «подарочка». Он засмеялся.

— Жеребцы не особо-то церемонятся! Пакостят где попало.

— Совсем как мужчины, — заметила Клеопатра и протянула ему руку. Антоний взял ее и сел рядом — в доспехах: от него пахло лошадью. Царица не подала виду, что ее слегка замутило от этого запаха. Ее господин был счастлив: он одержал победу, какой бы незначительной она ни казалась, и вышел из мрачного состояния, столько дней одолевавшего его.

И начался пир — славный пир, один из лучших, каким когда-либо наслаждались друзья и соратники Антония. Еда была превосходной, вино — вкуснейшим, с тонким ароматом, развлечения — роскошными и упоительными. Клеопатра рассыпала сокровища своего ума с ошеломляющей меткостью. Земной юмор Антония заставлял смеяться даже самых капризных, манерных и придирчивых эстетов. Они позабыли о пустых ложах, о проигранных битвах, о враге, расположившемся лагерем близ вилл Канопа. Смерть подошла совсем близко. Но этой ночью они были живы — и веселы.

Диона очнулась от тяжелого сна, постепенно, смутно осознавая, что во дворце идет пирушка, даже на таком расстоянии чувствуя ее искрометный блеск и веселье, слыша смех храбрых мужчин перед лицом гибели. Александрия была погружена во тьму и пыталась справиться со страхом. Враг стоял у ее ворот. Завтра он ворвется в них или будет отброшен назад. Но в любом случае будут умирать люди, будут гибнуть воины, и если они проиграют битву, в город придет смерть.

Commorientes хладнокровно игнорировали подобные мысли, хотя была уже полночь. Диона слышала музыку так ясно, словно сама находилась в зале: до нее донеслись пронзительный звук свирелей и глухие удары барабанов. Голоса были высокими и щемяще-сладкими.

Она села на циновку. Музыка не снилась ей, как не снился и пир во дворце, более того, она все слышала своим земным слухом — и очень ясно. Музыка доносилась с улиц.

Диона набросила шаль и побежала, босая, с непокрытой головой, сквозь полную неясных бормотаний теней черную тьму святилища. Какие-то тени кинулись следом, в сумраке призрачные, но и удивительно реальные, одна из них схватила ее за руку.

— Мама, мама! Что это?

Мариамна полностью проснулась и цеплялась за няньку. Диона шикнула на дочь, заставив замолчать, и в сопровождении жриц повела ее к выходу из храма.

На улице было темно. Звезды сияли по-летнему мягко. Казалось, все замерло, не раздавалось ни единого шороха — даже коты куда-то попрятались, позабыв про охоту.

Но музыка слышалась ясно, голоса были чисты до дрожи. Диона знала песню, которую они пели.

«Euoe! Euoe Bacchai!»

В бездыханной тиши ночи пронесся шквал звуков и медленно утих, словно по улице прошла шумная толпа.

«Alalala! Euoe! Euoe Bacchai»[105].

Но никого не было видно. Только слышались голоса. Голоса уносились вдаль, уходили прочь из города, на Восток, к воротам Солнца — к лагерю Октавиана в Канопе.

— Мама, — сказала вдруг Мариамна, сонно и немножко капризно. — А почему бог уходит?

Диона вздрогнула. Взгляд Танит был безумным. Остальные жрицы жались друг к дружке. Одна из них рыдала и билась в истерике, не в силах с собой справиться.

Пора было взглянуть правде в лицо.

— Да, бог ушел, — подтвердила она. Дионис оставил наш город.

— Мы пропали! — Танит закрыла лицо руками.

— Нет. Пока еще нет. Разве вы забыли?

Взгляд Танит казался бессмысленным, погруженным в себя, как и у остальных жриц. И лишь Мариамна, дитя, ребенок, слишком маленькая, чтобы хоть что-то понимать в тонкостях магии, сказала:

— С нами по-прежнему мама Исида. Она позаботится о нас. Но я не хочу, чтобы бог уходил.

Диона подхватила дочку на руки. Это была теплая ноша — сонная, благословенно свободная от страха, леденящего Диону до самых костей.

— И я тоже, моя озорница. Ох, как же я этого не хочу!