Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 42

Читать книгу Трон Исиды
2218+3653
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

42

У Акция они проиграли — в этом не было никаких сомнений. Клеопатра ускользнула невредимой, даже после нападок неугомонного преследователя, спартанца Эврикла, который обнаруживал явное нежелание забыть о том, что должен отомстить Антонию. Они легко отбились от него, поймали в паруса попутный ветер и оставили далеко позади — пронзительно верещать, словно чайка.

— Я еще отрежу тебе голову! Ты убил моего отца! Я тебе этого никогда не забуду!

— Твой папа не умел прилично вести себя на море, — отрезал Антоний. — Вопросов больше нет?

Они отмахнулись от Эврикла, как от докучной мухи, потеряв его из виду, сразу же забыв о нем. У них была проблема посерьезнее — потеря флота, которая стала бесспорной, когда они достигли мыса Тенар, на третий день пути от Акция. Сорок кораблей затонуло, остальные сдались.

Но армия Канидия Красса, судя по всему, вырвалась из западни лагеря и пробилась в Македонию. Клеопатра лелеяла эту надежду, хотя Антоний потерял все: проиграл битву, утратил надежду и желание сражаться. Все три дня их бегства он сидел в каюте корабля царицы, в темноте, не разговаривая, не двигаясь — лишь осушая чаши с вином одну за другой. Он выпил невероятно много, но оставался оцепенелым и отвратительно трезвым. Это была трезвость отчаяния.

Что же в грозном полководце сломалось, когда он бежал от своего флота? Диона боялась, что причиной этому была она; что, отведя удар черной магии, она спасла флагманский корабль, но не самого Антония, который уж находился на другом, более легком и маленьком судне. Но она не могла знать это наверняка. Дар богини в ней еще не настолько окреп, чтобы в чем-то быть уверенной. Человек мог сломаться сам по себе. Сильный мужчина, закаленный долгими войнами, которому идут на пользу как победы, так и поражения, в конце концов, бывает, устает и становится слабым, раздражительным и уязвимым.

Он был римлянином, а сидел сейчас на египетском судне, под крылышком у египетской царицы, окруженный ее рабами и ее сокровищами. Луция Севилия сломало знание того, что дело, которому он служил вместе с Антонием, не было Римом. Насколько же хуже Антонию, если Roma Dea, великая богиня-тиран, оставила его безоружным наедине с самим собой и убедила в том, что он предал ее?

Диона не понимала, что происходит. Антоний говорил с ней не больше и не чаще, чем со всеми остальными — он жаловал своим вниманием только виночерпия, и то только затем, чтобы потребовать еще вина.

От Тенара, немного отдохнув, они поплыли к Египту. Но когда суда уже вышли в море, их догнал легкий быстрый кораблик и принес весть. Армия Канидия сдалась, и не в битве, а за столом, где совершаются сделки. Римляне Антония были сыты по горло. Они жаждали отдыха и хотели положенных наград; почетной отставки, маленького поместьица в Италии, мирной жизни после долгих лет войны. Антоний не мог дать им этого — до тех пор пока у него на пути стоял Октавиан. Но Октавиан был хозяином Италии — и он пообещает им все это, что поможет ему победить в этой войне.

Послания были извиняющимися.

«Мы очень просим простить нас, — писал один из них. — Мы старались изо всех сил. Но мы не видим возможности поселиться на берегах Нила и жить там тихо и мирно. В конце концов, мы же римляне. Италия у нас в крови».

Это был еще один удар по состоянию духа Антония, еще одно подтверждение того, что Roma Dea повернулась к нему спиной.

Потом пришла другая весть, ввергшая его в еще большее отчаяние. Скарп, командир его легионеров в Киренаике, перешел на сторону Октавиана. Теперь у Антония не было убежища — он был заперт в Египте, а Скарп висел у него на хвосте, подумывая порадовать новых союзников добрым сражением. Правда, это немного расшевелило Антония — он наконец вышел из винного ступора и отвел часть флота к Парэтонию. Здесь, среди обширных просторов песка и камней, согретых уже нежарким солнцем, он показал Скарпу свои зубы и когти — и до того впечатляюще, что тот галопом убрался восвояси.

Клеопатра не горела желанием заточить себя посреди унылый пустыни, но она пошла бы на это, если бы Антоний явно нуждался в ней. Однако он отправил ее назад, сделав вид, будто к нему вернулись бодрость и силы, и подчеркнул, что, если она не защитит их тылы своим царственным величием, Египет добровольно переметнется к врагу. Это было красноречие отчаяния, но отчасти оно отражало истинное положение вещей. Александрия, как всегда, беспечная и ветреная, нуждалась в присутствии царицы, ее твердой руке — иначе, сорвавшись с места, она могла потащить за собой весь Египет.

Итак, Клеопатра предоставила Антония его поединку со Скарпом и возвратилась в свой город. Антоний достаточно скоро последовал за ней. Он наголову разбил Скарпа, но это не было настоящей победой; удовольствие от него поблекло и исчезло ещё до того, как она была одержана. Антоний опять погрузился в сумеречное состояние и уединился в башне в гавани, прихватив с собой виночерпия и едва ли не сотню кувшинов с вином. Оттуда он имел возможность любоваться и на город, который мог предать его, и на море, откуда явится Октавиан, чтобы уничтожить его. В приступе черного юмора он назвал башню Тимоний[98]: по-другому — Хандриловка или Брюзгополь.

Хныкалище — так предпочитала называть ее Клеопатра. Она ничуть не заразилась отчаянием супруга. Если Антоний не станет победителем или не заставит себя предпринять для этого хоть малейшее усилие, она все возьмет на себя. Царица смеялась над лживыми россказнями, которыми лазутчики из лагеря Октавиана регулярно потчевали ее. Клеопатра, как взахлеб расписывали слухи, предала своего любовника и сбежала из-под Акция. Ее любовник улепетывал следом, словно последний трус, каким он и был, бросив всех самых преданных союзников ради похоти к египетской царице. Канидий Красс, между тем, благополучно предал армию и тоже сбежал, а его воины отчаянно сражались до благородного поражения.

Ложь — все до единого; измышления мужчины, хилого и трусливого, но попавшегося на эту удочку из желания приписать себе все заслуги, получить весь мир. Клеопатра проклинала болтунов и злопыхателей. Она послала им послание, абсолютно в ее духе: объявила праздник в Александрии — вовсе не в честь поражения, как было на самом деле, но победы, которая еще впереди.

Все это она проделала быстро — слишком быстро, на взгляд тех, кто следил за событиями в Александрии. Диона не относилась к их числу. Она вернулась домой, где ее преследовало гулкое эхо пустоты, хотя дом был полон. За время ее отсутствия Тимолеон проявил себя отличной нянькой. Мариамна вернулась из храма, чтобы наконец-то обнять мать. На месте были ее рабы и слуги. Их радость вновь видеть свою хозяйку была огромной и неподдельной. И лишь один человек не встречал ее, один, который не вернется. Диона даже не знала, жив ли он, уцелел ли в бойне при Акции.

Одной ночи, проведенной на холодном и одиноком ложе, было достаточно, чтобы понять то, что ей следовало знать с самого начала: она не может оставаться в этом доме без Луция Севилия. Диона взяла с собой немного: свою служанку, маленькую дочь, ее няньку и совсем мало вещей — только необходимое для ребенка — и отправилась в храм Исиды. Здесь она и поселилась, уйдя с головой в повседневные обязанности и ритуалы — еще до того, как сыновья узнали, что их мать ушла из дома.

Уже живя в храме, Диона получила известие о празднике, устраиваемом Клеопатрой. Настало время, провозглашала царица, чтобы люди воочию убедились в том, что престолонаследие в Египте по-прежнему законно и непрерывно. И поэтому все приглашались на грандиозный праздник-ритуал, церемонию объявления совершеннолетия[99]: вступления в возраст мужчин двух царевичей — Птолемея Цезаря, царя Египта, и Марка Антония-младшего. Цезарион получал ранг и статус эфеба[100] — юноши на пороги мужской зрелости. Антилл получит toga virilis[101] — гордость мужчины-римлянина.

— О боги! Да она сошла с ума! — вырвалось у Дионы, когда ей принесли эту весть. Она все еще находилась во власти ритуала, который не дозволялось прерывать — чтения заклинаний для защиты Двух Египтов. От усталости у нее подкашивались ноги, она была зверски голодна. Больше всего прочего Диона нуждалась в еде, а потом — в сне, на добрые сутки.

Но медлить было нельзя, и Диона позволила Гебе, наконец, уговорить ее искупаться и перекусить. Влажная после купания, полуголодная — голод не утих от одной маленькой булочки, — она храбро вышла наружу, навстречу солнечному свету и толпам людей — на каждой улице, на всех перекрестках. Так бывало всегда: царица еще не успеет объявить о начале праздника, а простой люд сразу же узнает об этом и начинает колобродить, словно только и ждал повода повеселиться.

Напрасно она не отправилась в паланкине — и был бы такой солидный довод для расчистки пути, как носильщики, они же стражники, и внушительный вид. Одна, одетая как простая жрица, в сопровождении Гебы, Диона не вызывала особого почтения и в глазах горожан значила не более, чем лист в канаве. Она вынуждена была идти за толпой. К счастью, людской поток нес ее именно туда, куда нужно, конечно, не так быстро, как хотелось бы, но все же она понемногу продвигалась к дворцу — тем более что у нее не было птицы-феникса, несущей ее над давкой.

Когда показался царский дворец — еще такой досадно далекий и недоступный, — живое течение стало замедляться и уплотняться. Дионе и Гебе, державшейся поближе к своей госпоже, удалось кое-как протиснуться вперед. То там, то сям она замечала пустое пространство, потом перед ней открылся неправдоподобно длинный в такой толчее проход вдоль стены — но затем толпа сомкнулась даже плотнее, чем прежде.

Было ясно, что она опоздала. Но Диона упорно стремилась к цели. Она уже перешла ту грань изнеможения, за которой не существует ничего, кроме упрямства. Следовало добраться до Клеопатры, где бы та ни находилась.

Ей удалось пробиться лишь до ворот. Здесь, милостью богини, оказалось свободное место: несколько ступенек и колонна, за которую можно было ухватиться, когда Диона вставала на цыпочки, вытянув шею — чтобы хоть что-то увидеть поверх многоголовой толпы, набившейся в огромный внутренний двор.

В дальнем конце его высился помоет, возведенный на случаи праздников: там-то и была Клеопатра — в ослепительном блеске золота, на золотом троне. Цезарион сидел рядом; теперь его трон стоял вровень с троном матери. На царевиче были доспехи из чистого золота и плащ самого густого оттенка тирского пурпура. Диона не могла видеть его лица: оно расплывалось перед глазами из-за большого расстояния и слепящего солнечного света.

Перед царицей и ее сыном-царем стояли Марк Антоний в белой тоге и Антилл. Для Дионы было неожиданностью то, что мальчик оказался одного роста с отцом, хотя и не столь широким в плечах. Их лица были поразительно одинаковыми. Антилл в белой тунике стоял прямо и гордо, когда его отец произносил слова, которые Диона слышать не могла. Потом Антоний — с обязательным величием, характерным для всех римских церемоний — задрапировал на сыне тогу, ослепительно белоснежную, почти сияющую.

Этот свет ударил в глаза Дионы с такой силой, что они заслезились; взгляд застлал сплошной туман — марево белизны, золота и пурпура.

— Нет, — только и сказала она в отчаянии. — Ох, нет! Зачем ты сделала это? Как ты могла?

Те же слова Диона повторила и Клеопатре — много часов спустя. К тому времени она уже окончательно перешла за грань усталости, которая теперь каким-то образом трансформировалась в бодрость: голова была ясной, и ноги больше не подкашивались. Она простояла у колонны всю церемонию, слушая речи, гимны, наблюдая ритуалы и увеселительные затеи. Наконец солнце стало клониться к закату, и толпа начала мало-помалу рассеиваться; постепенно люди двинулись в сторону города, обещавшего им массу развлечений и угощений за счет царицы. Сама царица пировала во дворце в окружении двора и, так как в тот же день ее сын и сын ее супруга официально стали мужчинами, налила им вина собственными руками, как служанка. Но это никого не обмануло. Присутствовавшие здесь знали, что, как и все мужчины, они были ее преданными рабами.

Видеть все это было невыносимо. Когда появилась возможность уйти с места церемонии, Диона пошла вперед и свободно вошла во дворец по праву любой жрицы, одетой в белые одежды и золотой пояс Исиды. Некоторые стражники узнавали ее и окликали по имени, почтительно кланяясь. Остальные только кланялись — даже римляне. Такие почести воздавались всем служительницам богини.

Диона дождалась, пока Клеопатра вернется с пира. Царице понадобилось время, чтобы переодеться и принять ванну, после чего она удалилась в комнату, где хранила самые любимые книги и где стояло ее любимое ложе. Таков был максимальный уют, который царица могла себе позволить в собственном дворце.

Диона, сидя на стуле, на котором часто сиживала и раньше, взглянула на дверной проем, в котором появилась царица, и не нашла в себе сил улыбнуться. Клеопатра же приветствовала ее с неподдельным восторгом.

— Диона! Где же ты пряталась все это время? Я так скучала по тебе.

Диона покачала головой, словно показывая, что в приветствиях нет нужды, и произнесла слова, ради которых и пришла сюда.

— Как ты могла сделать это?

Клеопатру слегка изумил столь неожиданный поворот разговора, но виду она не подала. Разве что внешне стала чуть холоднее, но не прервала своего занятия — она доставала вино и чаши, конфеты в коробочках, глубокие блюда с фруктами и маленькими сладкими кексами, особенно любимыми ею. Расставив угощения на столе, она поудобнее устроилась на ложе и взяла чашу с вином, но отпивать не спешила. Взгляд ее остановился на лице Дионы.

— Ты кошмарно выглядишь, — заметила она. — Ты не заболела? Часом, не сходишь ли ты с ума?

— Нет, — отрезала Диона. — А вот ты действительно похожа не безумную. Какой демон в тебя вселился? Зачем ты решила превратить этих детей в мужчин? Что тебя заставило сделать это именно сейчас?

Клеопатра повертела в руках чашу, силясь понять, что она делает, а потом резко поставила ее на стол. Капля вина сорвалась с края чаши и упала на платье, но царица не обратила на это внимания.

— Время пришло. Цезариону уже шестнадцать; Антоллу почти столько же. У обоих уже пробиваются усы — разве ты не заметила?

Диона и впрямь не замечала, но не собиралась это обсуждать.

— Не следовало устраивать такой праздник. Надо было подождать.

— Сколько? Пока Октавиан сможет взять Антилла за бороду, поднести бритву и перерезать ему горло?

Диону передернуло словно судорогой.

— Да. Именно так он и сделает. Неужели ты не понимаешь? Мальчики, сыновья врагов, — просто мальчики. Мужчины, сыновья врагов, — сами враги и «законная» жертва. Ты убила этих детей.

Лицо Клеопатры побелело.

— Нет! Я не проиграю в этой войне. Наш народ теперь знает, что с престолонаследием все в порядке: у меня — в Египте, а у Антония — в Риме. Это привяжет их к нам узами верности, как ничто иное.

— Но ни к чему было совершать такой ритуал именно сейчас, — настаивала Диона. — Это всего лишь порыв, правда? Это отчаяние? Ты не ведала, что творишь?

Голос Клеопатры был таким же холодным, как и ее лицо.

— Это — необходимость.

— А еще скажи мне, зачем ты убиваешь людей? Ты ведь избавляешься от любого, кто стоит у тебя на пути. Своими руками громоздишь стену из трупов, за которой хочешь отсидеться. Думаешь, это поможет? Захочет ли Roma Dea уступить тебе — даже ценой кровавой жертвы?

— Roma Dea и я — не на дружеской ноге, — парировала Клеопатра.

Что ж, они с Клеопатрой тоже вряд ли будут на дружеской ноге, если разговор пойдет так и дальше. Но Диона пришла говорить и вовсе не собиралась умолкать, даже если это будет стоить ей жизни. Такое вполне могло случиться: Клеопатра в гневе была холодным, проворным и опасным существом — как свернувшаяся кобра на ее короне.

— Убивать предателей — возможно, подходящее занятие для царицы. Но подставлять под удар своих сыновей, делать их верной жертвой убийц — неимоверная глупость. Если Октавиан победит в войне — а это не исключено, моя госпожа, — он может, во имя Roma Dea, пощадить Антилла. Но не Цезариона. Цезарион — слишком сильный соперник. А ты только что сделала его еще сильнее. Он стал мужчиной — и мишенью мужской мести.

— Он мужчина, — отрезала Клеопатра. — И царь.

— И покойник — если Октавиан доберется до него — Диона встала. Колени предательски подгибались, но она сосредоточила на них все усилия воли и выпрямилась. — Тебе вообще не следовало этого делать. Оба они еще слишком малы для бремени мужей. Цезарион мог подождать еще год, а Антилл — два, даже больше. А ты насильно заставила их взвалить этот груз на плечи и подставила под удар. Будь я царицей, я удвоила бы охрану Цезариона и следила бы за каждым его шагом, пробовала каждый кусок, который он ест, каждую каплю, которую пьет.

Казалось, от ярости Клеопатра потеряла дар речи, но взгляд ее был красноречивее всяких слов.

Диона вздохнула.

— Я надеюсь, ты сумеешь победить в войне — или одолеть Октавиана. Он ведь идет сюда, ты же сама знаешь. Я слышу его шаги. Он марширует прямо на Египет.

— А земля стонет под его кривыми ножонками?

Это прозвучало как насмешка, но Диона ответила так, словно вопрос был искренним.

— Нет. Нет — пока он не вступит на землю Двух Египтов. Остальной мир уже добровольно покорился ему.

— Но не Египет, — промолвила Клеопатра. — Египет — никогда.

— Храбро сказано, — заметила Диона. — Охраняй сына и сына своего мужа. Иначе они — мертвецы.

— Я постараюсь, — воскликнула Клеопатра. — О, Диона, я так боюсь этого.

Казалось, она справилась с гневом и всерьез задумалась над содеянным. По крайней мере, Диона надеялась на это настолько, что рискнула сказать:

— Подумай о самом худшем.

Глаза Клеопатры блеснули, но заговорила она достаточно сдержанно.

— Бежать? Опять?

— Если будет необходимо.

Царица медленно кивнула.

— Я уже думала о бегстве. Ты этого не допускала, правда? Но я не исключала подобной возможности, а даже полного поражения. Если так случится — а богиня запрещает даже думать об этом, — Октавиан будет всего лишь воображать, что правит миром. На Восток его лапы не дотянутся. Мидия… у нас есть союзники в Мидии, ты еще помнишь? Антоний никогда особенно не жаловал мидян, но Египет был с ними в дружбе по сей день. У нас самые добрые отношения. Гелиос женится на дочери их царя. Тогда мать Гелиоса при необходимости сможет найти там убежище. — Царица помолчала, размышляя. — Даже, скорее, его отец… Еще есть Индия, — продолжила она. — А может быть, стоит подумать о Западе? Будем ли мы желанными гостями в Иберии? Сможем ли править у Геркулесовых Столбов и быть царицами моря заходящего солнца?

«Ах, — подумала Диона. — Какие мечты! Великие мечты, достойные царицы».

— Мне хотелось бы увидеть Индию, — уклончиво сказала она.

— И ты увидишь ее, — кивнула Клеопатра, — если я проиграю в этой войне. Но я не проиграю. Даже если мне придется затащить к себе на ложе Октавиана — я не проиграю в этой войне!