Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 41

Читать книгу Трон Исиды
2218+4060
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин

41

Морской бой поражает воображение зловещим величием и великолепием, когда его воспевают поэты: армада могучих судов, неистовство битвы над бездною моря, жутко-алые знаки пиршества смерти — реки крови и ревущее жадное пламя, — благородные речи, подвиг отваги, слава победителям и горе и гибель для побежденных.

Действительность и близко не напоминала все эти мрачные красоты, к которым питают слабость эквилибристы могучих гекзаметров: все было медленно, обыденно и поэтому особенно страшно. Почти все время проходило в ожидании: ожидании попутного ветра; ожидании, пока корабли дотащатся до исходных позиций; выжидании, пока одна из сторон сделает первый шаг.

— Отличный денек для битвы, — услышал за спиной Луций Севилий. Матросы переговаривались неожиданно весело — в то время как огромный флагманский корабль Антония тяжело плыл к отведенному для него месту. Но денек в самом деле был отличным. Утихший шторм словно смыл, унес с собой весь безжалостный зной. Это было горько-ясное утро — кристально-ясное, прохладное; с легчайшим, едва заметным дуновением ветерка, похожим на вздох. С появлением солнца море успокоилось; теперь же оно было совсем безмятежным. Такой денек в Александрии позвал бы всех на ладьи: плавать по озеру, рыбачить, охотиться на птиц и купаться.

Луций стоял под полотняным навесом на палубе флагманского корабля и смотрел, как рабы выносят и пристраивают на место карту. Это был огромный деревянный голубой круг, изукрашенный резвящимися дельфинами и пенистыми волнами. Среди них плавали маленькие деревянные корабли. Часть из них — с золоченым носом — означала флот Антония. Другие же, с черным носом, условно принадлежали врагу. Были на карте и деревянный утес с прилепившейся к нему крепостью, изображавшей лагерь Октавиана, и резной пятачок, символизировавший остров Левкада, и изгибы земли вокруг пролива у мыса Акаций, переходившего в Амбракийский залив.

Удивительно странно смотреть на мир, уменьшившийся до размеров кружка — так, наверное, видят его боги с небес, — а потом созерцать его в натуральную величину: ослепительные блики солнца на воде, скрипы и взмахи весел в такт бою барабанов, величавый ход кораблей из залива в открытое море. На южном берегу виднелся их собственный лагерь, казавшийся неприступным, но в то же время — маленьким, игрушечным; на стенах его выстроились мужчины в блестящих доспехах. Полыхали алые плащи легионеров, ободрявших их с берега. Это было очень великодушно со стороны войска, брошенного на произвол судьбы: в случае успешного бегства кораблей им предстояло пробиваться домой бог весть как, надеясь лишь на собственные силы.

Флот, застоявшийся от долгого бездействия, выглядел браво. Двести тридцать кораблей — от триер[94] до могучих военных кораблей-монстров, напоминавших настоящие поля битвы, тронулись в путь. Матросы еще раньше говорили Луцию, что это не настоящие корабли — не те, на которых любят плавать по морям корабельщики, а громоздкие военные чудовища, построенные лишь для того, чтобы подплыть, встать борт о борт с врагом и дать легионерам место для сражения. Позади них плыли транспортные суда Клеопатры и ее блистательное, разукрашенное флагманское судно, окруженное стайкой юрких «либурников»[95].

Враг не мог не знать, что и как они собирались делать. Однако, похоже, Октавиан и не думал спускаться со своего утеса — даже чтобы просто позлить их, поиздеваться над их караваном. Для любого другого человека такое искушение было бы слишком сильным, но Октавиан, судя по всему, даже не пустил воинов на крепостные стены, откуда можно было осыпать насмешками и оскорблениями проплывавший внизу флот.

— Никакого чувства юмора, — заметил Антоний с явным сожалением, когда флагманский корабль миновал утес и замедлил ход, готовясь как можно успешнее проплыть по неожиданно встретившемуся на пути мелководью. — Я бы выстроил своих людей вдоль стен и приветствовал его флот голыми задницами и бравурными звуками труб.

У Луция перехватило дыхание. К счастью, не нашлось ни одного добровольца, пожелавшего реализовать его идею.

Но вскоре Антонию поневоле пришлось перенести свое внимание на море. Водная гладь, казавшаяся ранним утром необъятной и пустынной, была перегорожена стеной кораблей. Агриппа уже поджидал их.

Антоний, однако, предвидел этот шаг и разработал соответствующий план. Хотел же он совсем другого: встретиться с Октавианом, преспокойно засевшим за своими крепостными стенами.

— Давай-ка вылезай, — заклинал его Антоний. — Вылезай наружу, трухлявый сморчок! Высунь нос и сражайся, лопни твои крысиные глазки!

Не тут-то было. Именно этого Октавиан и не собирался делать. Он находится в безопасности; у него есть великий флотоводец, который будет вести вместо него сражение, — а он отсидится в крепости, подождет, пока Агриппа не принесет ему победу на блюде.

— А потом он припишет победу себе, — пророкотал Антоний, — назовет своим триумфом и прокатится по Риму на золотой колеснице, ломая комедию перед толпами восторженных зевак. Правда, есть одно «но»: не раньше, чем Октавиан избавится от меня. Я еще могу внести в эту умилительную картинку весьма существенные поправки.

Флот Агриппы не делал ни малейшей попытки атаковать корабли Антония, когда те выплыли с мелководья и заняли свои позиции. Ни один из них не засел на мели, даже неуклюжие монстры, которые вместе с остальными большими кораблями занимали фланги. Левый, южный, был у Сосия; центр (там линии были маневренно тонкими) принадлежал двум более молодым полководцам — Инстею и Октавию, которых Луций едва знал; и, наконец, на правом, северном, фланге находился сам Антоний со своим флотоводцем Публиколой. Клеопатра держалась позади. Ее корабли не должны были участвовать в сражении, если только их к этому не принудят; их оставили для других целей.

Луций бросил взгляд вниз, на карту. Вход в пролив словно стерегли два стража-близнеца — два скалистых мыса. Флот Антония выстроился, повторяя их изгибы, в две дуги — это напоминало детский рисунок самого обычного лука, где суда Клеопатры выполняли роль стрелы, нацеленной на запад и на свободу.

А пока, заняв места, отведенные Антонием, они ждали. Между тем все мыслимые действия внутри пейзажа, предложенного богами для битвы, свелись к нулю. Октавиан не слезал со своего насеста, стена кораблей Агриппы была неподвижной, как и прежде, — ни одно судно не шелохнулось, не сдвинулось с исходных позиций. Даже ветер совсем утих. Море разгладилось и стало похожим на огромное зеркало, в котором отражался перевернутым весь флот: мачты тонули в синем море, а корпуса плыли возле края неба.

Во время этой бездыханной паузы, казалось, даже страх в душах умолк, и мысли об исходе грядущих событий куда-то ушли. Мужчинам, которым предстояло это пережить, дали вина, сильно разбавленного водой, чтобы утолить их жажду и подкрепить силы. Луций потягивал из чаши вино. Солнце словно зависло над головой. Без ветерка было жарко, хотя до изнуряющего, одуряющего зноя, мучившего их перед штормом, было далеко. Он потел в своих доспехах и уже начал подумывать снять их, но это явно погрешило бы против правил кровавой игры, в которую играли и солдаты, и их полководцы. В бою мужчина носит доспехи, хотя бой этот заключается в многочасовом стоянии у края палубы, а вокруг ничего не происходит, даже волна не всплеснет на глади воды.

Медленно, неуловимо — поначалу Луций даже ничего не заметил — погода стала меняться. Море и небо, так долго сливавшиеся в одну сплошную голубую лазурь, теперь словно разделили, отрезав друг от друга ножом. Мало-помалу стал вырисовываться горизонт. Как только он обозначился темной и четкой линией, прохлада дохнула Луцию на щеки. Из глубин просторов моря пришел ветер.

Антоний, неустанно меривший палубу шагами — их звуки уже начали казаться Луцию биением его собственного сердца, — внезапно остановился и резко обернулся.

— Ну что ж, отлично! А теперь посмотрим, сможешь ли ты сейчас удержаться от битвы, Марк Випсаний Агриппа.

Он повернулся к сигнальщику, как всегда, ждавшему приказа в любую минуту, и произнес:

— Пора!

Флот, целую вечность простоявший на месте, наконец-то пришел в движение. Левое крыло, плыть которому предстояло дольше всех, огибая стены гор острова Левкада, первым взмахнуло веслами и тронулось в путь. Антоний, чей фланг должен двинуться вперед вслед за левым, стоял как вкопанный, и глаза его были прикованы к правому флангу врага.

— Ну же, давай! Ближе, — приказывал он. — Ближе! Ишь, любимчик богов!

Ничего подобного не произошло. Вражеский флот заскользил по воде — но в противоположную сторону. Он отступал перед кораблями Антония.

Антоний тихо выругался. Корабль закачался на волнах. На палубе тоже все пришло в движение: рабы суетились вокруг голубого круга карты, стараясь не упускать из виду ни одного раскрашенного деревянного кораблика, переставляя их в соответствии с ходом сражения.

Все корабли Агриппы пятились по воде, и отнюдь не неуклюже. Они хотят вытащить его из норы. Заставить заглотнуть наживку.

Быстро переведя взгляд с карты на море и обратно, Антоний усмехнулся. У него меньше кораблей — но они гораздо массивнее, и вдобавок он укрепил их мощь, обшив бимсы железом. Он сможет пробить себе путь. Только пусть противник даст ему достаточно водного простора, достаточно места, чтобы набрать скорость. Сначала в ход пойдут весла, а потом — так как ветер крепчал и дул с запада на северо-запад, как и всегда в этом чертовом заливе, — потом, с благословения богов, паруса, словно поджидавшие, когда прозвучит долгожданное слово команды, развернут корабли и помчат их прочь.

Мечты сладки, но в реальности все было далеко не так просто. Его врагом был знаменитый Агриппа — этот хитрец видел все замыслы Антония и опережал каждый его шаг. Истинный дар богов… Антоний великодушно признавал это. Он сам обладал таким же даром — в битвах на суше: у него был зоркий глаз на каждый шанс к победе и талант знать, как поступить в самый разгар сражения.

Эта морская битва, похоже, обещала стать неописуемо тяжеловесной и муторной — как война двух гигантских черепах. Антоний, который мог играючи двигать свои легионы, как костяшки на абаке, смотрел на корабли на карте и не чувствовал ничего, кроме свирепого нетерпения. Он сохранял спокойствие лишь благодаря Сосию — тот предостерегал его словом или наклоном головы. Но вскоре был уже готов слезть со своей плавучей крепости, пойти, милостью Геркулеса, через поганое море к этому поганцу Октавиану и удушить его голыми руками.

Однако он ничем не выдал своей растерянности. Впервые в жизни Антоний не знал, как лучше ему действовать. Но это был его выбор. Если бы он решил сражаться на суше, то игра велась бы по его правилам. Он же предпочел море, и придется пройти через неизбежное: победить, проиграть или просто ускользнуть — на свободу или в черную тьму, откуда нет возврата.

Корабли Агриппы перестали пятиться. Наступила небольшая пауза, пока переставляли весла, — флот противника казался ничуть не опаснее и не агрессивнее, чем армия огромных многоножек. Наконец, враг под бой барабанов двинулся вперед.

Оба флота сблизились. Из катапульт, установленных на палубе, тут же полетели снаряды, словно ни одна сторона не хотела терять время после столь долгого ожидания. За некоторыми из них тянулся хвост огня[96]. Остальные снаряды были обычными — стрелы, ядра из свинца, глины, обычные камни, — но смертельно опасными для плоти, костей и дерева судна.

Внешне спокойное лицо Антония дрогнуло: он усмехался от уха до уха. Наконец-то он получил свое сражение. Скорее всего, он не станет победителем и ему останется лишь надежда ускользнуть при помощи наития и своего не так уж плохо оснащенного флота. Но лучше всего… лучше всего было бы вообще не сражаться.

Октавиан терпеть не мог сражений. Антоний от души надеялся, что и от этого его просто тошнит.

— Ну что, как дела наверху, в нашем курятничке? А, постная рожа, надутый ханжа? Животик свело? Гадишь всласть? Добрыми римскими бульничками — пока все не будет кончено?

Кто-то быстро подхватил шутку — один из остряков-сенаторов; Антоний не сразу вспомнил его имя — свойство плохого политика, как сказал бы Цезарь, но Антоний не был Цезарем.

— Ему осталось наложить еще немножко дерьма, и он построит себе новый город. Как, по-твоему, он его назовет? Клоака Виктория[97]? Какополь?

— Как это бестактно! — ввернул другой. — И совершенно лишено тонкости. Конечно, он назовет его Никополь. В честь своей победы, которую ему преподнесет Агриппа.

— Победы над чем? Над переполненными горшками?

И понеслось в таком же духе — пока в воздухе летал огонь и сближались корабли, пока нос первого корабля не уткнулся в борт первого вражеского судна. Тут же пошел в ход абордажный мостик, и мужчины наконец начали биться врукопашную, лицом к лицу, как и положено мужчинам — даже в море.

Диона стояла на палубе флагманского судна царицы, сразу за троном. Это было ее место по праву, но она редко занимала его, предпочитая поменьше чести и побольше удобства, и устраивалась сбоку или где-нибудь в тени. Однако сегодня ей следовало находиться поближе к центру событий.

На Клеопатре были одежды из золота и золотая диадема — эллинка до кончиков ногтей, царица… Если ее захватят в плен (а такое могло случиться — если все расчеты окажутся неверными и роль, отведенную ей Антонием и его флотоводцами, сыграть не удастся) — она предстанет перед врагом истинной владычицей Египта.

Диона гадала, билось ли сердце Клеопатры — под великолепными одеждами и золотом — так же ровно, как и у нее самой. Воля врага, сражавшаяся с их волей, темные силы, жуткие существа, расползавшиеся из лагеря Октавиана на утесе, атаковали тем сильней, чем ближе подплывал к нему флот. От кошмарных духов черных пастей пещер и безлюдных мест, особенных, где пролилась кровь, древняя кровь; от их неясного диконапевного бормотания можно было сойти с ума. Все это казалось странным и чужеродным в правильном и практичном мире Октавиана. Но Диона знала: он не остановится ни перед чем, чтобы завладеть империей.

Битва приближалась, и солнце все ярче палило над тихим морем. Клеопатра и жрицы, окружавшие ее, изо всех сил старались взять под защиту свой корабль — как и весь флот. Остальное было не в их власти. Они не могли пролить свет в души, в которых не было света, но стремление выжить в предстоящей битве воодушевляло лучше любой магии.

Ни Клеопатра, ни Диона, ни все остальные не спрашивали, что случится, если круг разорвется — или если Клеопатра спасется, а Антоний — нет. Они миновали утес и вышли в открытое море. Диона надеялась, что здесь чары врага пойдут на убыль. Но тянулись долгие часы ожидания, битва все не начиналась, а силы зла не ослабевали.

Но и не возрастали, и это свидетельствовало о том, что они устали, как и жрицы. На море и на суше, в душах и телах война застыла на мертвой точке, словно не желая что-либо изменить и не имея на это сил.

Когда поднялся ветер и корабли наконец двинулись с места, напряжение внутри круга стало ощутимым, как будто враг вот-вот добьется преимущества. Но удара не последовало, ни малейшей дымки тьмы не застлало солнце. Ветер дул, как обычно, как дул каждый день, крепчая к полудню, принимая направление, при котором мог наполнить паруса и погнать корабли в обход острова Левкада, в открытое море. Боги, четыре дня подряд насылавшие на Акций шторм, похоже, тоже устали или перенесли свою злобу на другие земли.

Флот Клеопатры держался в стороне от битвы. Некоторым из ее людей — молодым и не столь молодым — не терпелось послать свои корабли на бой с врагом, но приказы царицы были жесткими и безоговорочными. Они не будут драться. Это не их задача. Им надо ждать. Ждать и смотреть.

Отделенная от поля брани простором воды, битва казалась и близкой и далекой. С таким же успехом она могла быть игрой, забавой для царицы, шутейным морским боем в дворцовом пруду. Быстроходные небольшие корабли Агриппы сновали вокруг неповоротливых монстров Антония, изводя их, как шакалы изводят раненого льва. Враги выбирали себе мишени, которые было легко достать при помощи абордажных мостиков и крюков. Ядра, камни, глина с горящей смесью летали с корабля на корабль, стрелы сыпались сплошным смертоносным дождем.

В воздухе носились совсем не божественные звуки: пронзительные крики, вопли, лязг клинков, подобный жуткой боевой песни. Когда корабли в месиве схватки сталкивались бортами, раздавался оглушительный грохот. Даже в нарядном раззолоченном покое флагманского судна, вдали от битвы, Диону настигали дым, смрад горящего дерева, дегтя, плоти, крови; и, когда мужчины становились добычей ужаса и агонии смерти, — вонь дерьма и рвоты.

Некоторые искали спасения, вдыхая из чаш душистые запахи. Диона предпочла обойтись без этого. Клеопатра — тоже, хотя ее жрицы жгли благовония, пытаясь одолеть смрад битвы сладостными ароматами богов. До боли стиснутые кулаки Клеопатры лежали на подлокотниках трона. Глаза ее горели: изучая ход боя, они впивались в каждую мелочь, пытаясь понять, чем обернется хаос кровавой сечи.

Ветер крепчал, и все ожесточеннее становилась схватка. Корабли сбились в кучу, зажатые в давке сражения. Один, горящий, врезался в борт своих же союзников; экипаж заметался в обезумевшей попытке спастись с обреченного судна, но на пути к свободе их уже поджидала команда вражеской галеры, готовясь к хладнокровным убийствам.

На флагманском судне Клеопатры матросы, залезшие на реи и глазевшие на битву, засуетились, делая ставки. Диона даже не слышала сигнала — все ее мысли были заняты сражением. Она бездумно смотрела, как взмыли вверх паруса; царственный пурпур, окаймленный золотом. «Выцвели…», — машинально отметила она про себя. Теперь паруса были цвета аметиста, а золото мерцало тускло, как зимнее солнце.

Основной жар битвы перекинулся на юг и частично — на север, где находился флагманский корабль Антония — золотой лев на носу был виден издалека. И неожиданно перед судами Клеопатры образовалось изумляюще-обширное пространство воды. Там тоже шла битва — но кораблей было мало.

Звук тубы горниста царицы прозвучал долгой пронзительной нотой, эхом отозвавшейся на всех ее судах. Паруса наполнились сильным попутным ветром.

Сама Клеопатра восседала на троне неподвижно, подобно изваянию, как сидела с самого начала сражения, даже головы не поворачивая в сторону зарева неистовой битвы, полыхающей вокруг флагманского корабля Антония. Она не проронила ни слова, хотя повсюду стоял приглушенный гул голосов — в них слышались трусость, паника и даже кое-что похуже.

На борту были все богатства, добытые ею вместе с Антонием. Царица Египта, его правительница и хранительница, должна спастись и снова начать войну — но там, где хозяйкой положения будет она, а не Октавиан.

От Дионы не ускользнула агония внутренней борьбы царицы: казалось, логика и здравый смысл готовы отступить под натиском смертельного ужаса. Клеопатра-царица была всецело согласна с Антонием-полководцем: она должна бежать как можно скорей, пока путь хотя бы относительно свободен, — и врага нужно перехитрить, чтобы он пропустил ее корабли. Однако из самой глубины сердца Клеопатры-любовницы в бездны тьмы ночи несся крик: «Не-е-т! А вдруг ты погибнешь?! Вдруг не сможешь прорваться и спастись? Что станет со мной?!»

«Ты отомстишь, — отвечал ей Антоний. — И сделаешь так, чтобы наши сыновья правили после меня».

Был ли Антоний сейчас уверен в своих силах? Диона надеялась на это чудо, когда ее нелегкий труд подходил к концу — последние заклинания, призванные защитить флот, дравшийся, чтобы вырваться из западни. Антоний сохранит веру в себя, победит и пробьется к свободе.

Общий вздох вырвался из груди собравшихся на палубе. Диона с изумлением поняла, что впереди больше нет битвы — только чистая тихая гладь воды. И… — Она оглянулась назад: врага пока еще не видно. Он бросил все силы на корабли Антония, которые упорно держались своих позиций, чтобы дать путь флоту царицы и прикрыть его отступление.

Однако египтяне не будут в безопасности до тех пор, пока не найдут гавань в Сирии. Но свобода уже близка! Теперь они вырвутся из западни проклятого Акция.

Флот Антония попал в жестокую переделку. Враг, не предпринимавший ничего, пока Клеопатра беспрепятственно уплывала прочь, с еще большей яростью обрушился на ее союзников, оставшихся на поле брани.

Внезапно у них над головой, в чистом небе, словно придя из ниоткуда, разразилась гроза: молнии, гром, потоки дождя и белый мерцающий град. «Это просто шквал, — говорила себе Диона, — обычный шквал с дождем и снегом». Но глаза ее обратились к утесу Октавиана, и силы магии устремились вперед, ища и пробуя. Им предстояло столкнуться со стеной — куполом, сияющим во тьме. Да, стена и в самом деле была, но не крепостная, а тонкая, как шелк, и, подобно шелку, она стала рваться. От прикосновения магической силы — Диона хотела просто проверить себя или укрепить стену — в призрачном куполе разверзлась огромная зловещая дыра. Внутри нее толпились духи тьмы, призраки разбитых надежд, ускользнувшей победы, веры, убитой отчаянием. Все это сгрудилось, словно готовясь к прыжку, словно невидимая рука хотела послать из катапульты снаряд, нацеленный прямо на мерцающую перед взглядом Дионы громаду судна Антония.

Ни секунды не думая, она всем телом бросилась на зияющую черную пасть. Увы, силы оказались неравны; бороться в одиночку, пытаться сделать больше, чем отвести удар в сторону, было слишком поздно. Удар мог бы стать смертельным, но инстинктивно ей удалось увернуться. В голове была лишь одна мысль: о корабле и о мужчине на его борту. Только об одном мужчине. И вовсе не об Антонии — хотя Диона смутно помнила о нем, словно давным-давно прочла в какой-то книге. На том корабле плыл Луций. Он тоже служил мишенью кровожадных прожорливых сил безжалостной тьмы. И у него были глаза, чтобы видеть их, ум, чтобы оценить их возможности и опасность — но он не обладал ни силой, ни умением одолеть чары зла.

Луций попытается, обязательно попытается… Но Диона слишком хорошо знала своего мужа, вряд ли он проявит благоразумие. И если он погиб…

Но внезапно магический дар полностью покинул ее, истощенный неистовым броском. У Дионы остались лишь глаза простой смертной, ум, не вещий и уязвимый, тело, накрепко прикованное земными узами к палубе корабля Клеопатры. Она тщилась заговорить, попытаться предостеречь, соединить прореху…

Но жрицы, которые могли бы помочь ей, были измучены не меньше, чем и она, и так же бессильны. Одна из них усадила Диону на стул и старалась успокоить ее чашей вина с ароматным привкусом специй. Там было что-то еще, более крепкое, горькое, и Диона, поморщившись, быстро отвернулась. Однако жрица настаивала — мягко, но непреклонно, пока Диона не смогла с трудом сделать пару глотков. Потом ее заставили встать, хотя она и сопротивлялась, цепляясь за снасти. За это короткое время битва осталась далеко позади, стала лишь призраком, тенью пожарищ, облаком дыма, клубящимся в небе, пока ветер не подхватил его и не погнал прочь, словно армию Антония и саму его войну.

Диона даже не чувствовала горечи вина. Горе ее было слишком сильно.

Луций Севилий видел, как египетский флот вырвался из западни и ускользнул. Медлительные, как морские течения, суда Клеопатры устремились вперед, развив приличную скорость, сразу же как только подняли паруса. Ни одно из них не отстало и не было взято на абордаж.

У него оставалось время вздохнуть — не больше. Флот Агриппы давно уже прорвал оборону, которую держали мелкие суда, и обрушился на корабль Антония. Лучше всего было бороться за ясный рассудок и надеяться, что тело будет повиноваться ему. А к жестокой сече Луцию было не привыкать.

В сущности, он ничем не лучше Антония. Нужно было драться, кого-то убивать — неважно, на чьей стороне. Он подождал, пока причалил вражеский корабль. По правую руку от него стоял матрос, вооруженный крюком и безумной усмешкой, слева — легионер внушительно-опасного вида. Неплохие союзники для человека, у которого нет родины. И жены. Диона уплыла назад, в Египет, где и было ее место, и слава богам, что она решилась на это.

Луций Севилий, гаруспик, с удивлением обнаружил, что на сердце у него было легко. Диона в безопасности, далеко от этого проклятого места, и богиня защитит ее. Теперь ему больше нечего делать на этом свете. Осталось только выполнить последний долг: не дать врагу слишком быстро захватить его корабль.

Подсознательно он понимал, что Антоний хочет избежать битвы. Ни единому вражескому судну в одиночку не под силу разом одолеть такой длинный и просторный корабль, такую махину, как флагманское судно Антония. Вот и еще один подплыл спереди — нет, это свой, с львиной головой на парусах… Кто-то из соратников Антония разворачивался кормой, словно теряя присутствие духа.

— Луций Севилий!

Он обернулся. На него смотрели глаза Антония. Голова триумвира слегка качнулась в сторону кормы.

Луций предпочел не понять его жеста. Первая волна врагов уже нахлынула, выплеснувшись на ставшие почти едиными снасти и абордажные мостики. Один нападавший спрыгнул на палубу почти под носом у Луция, занося обнаженный короткий меч далеко назад, чтобы наверняка воткнуть его прямо в живот. Луций ударил первым, почувствовал, как нож вошел в плоть, толкнул глубже и, когда клинок скользнул в грудную клетку по рукоятку, резко выдернул. Мужчина задергался в конвульсиях и умер.

Внезапно Луций почувствовал, что Антония рядом нет. Это ощущение медленно овладевало им, потом вдруг стало набирать силу, в то время как ощущение присутствия Антония слабело, а затем словно понеслось — будто бегущий человек, зримое существо — через всю длину корабля, перевалило за борт на ждущую его галеру, уже отчаливающую от флагманского судна. Паруса взмыли вверх, надулись попутным ветром, и галера устремилась прочь.

Переведя дух, Луций рассмеялся. Он стоял, расставив ноги, охваченный неистовым безумием битвы, а его полководец — полководец на суше — уплыл, сбежал, унес ноги со своей египетской царицей. Но пусть ему повезет! Roma Dea может наконец получить такое сокровище, своего Гая Юлия Цезаря Октавиана, но она не в силах отнять у Марка Антония его величия, даже в бегстве с места сражения — сражения, к которому он так стремился. Спасая свою жизнь, Антоний бросил свой флот и армию, но это нельзя назвать трусостью. Первый долг — выжить и победить в войне, как бы позорно он ни проиграл это сражение?

Луций Севилий дрался отчаянно, в противном случае его ждала смерть, а умирать он не хотел. Им вдруг овладело соблазнительное желание жить — пусть даже жизнь потеряла и смысл, и остроту. Он сознавал, что на флот напало что-то странное, похожее на тень, но не такое земное, почти незримое; нечто нашептывающее о безнадежности и поражении. Он поборол наваждение. Мозг его вполне мог справиться с отчаянием сам, без помощи магии.

Луций бился, пока не сломался меч, потом нашел другой, но он оказался тупым и годился только на то, чтобы отмахиваться от врагов, лезших на него бесконечным потоком. Когда-то он видел в высоких камышах озера Мареотис раненого бегемота, растерзанного крокодилами. Нынешняя битва вызвала у него это полузабытое воспоминание: массивная жертва, вооруженная лишь тупыми зубами и грубой силой, множество тварей, впивавшихся, терзавших, рвавших огромного зверя на части, пожирая его живьем.

Луций отшвырнул бесполезный меч. Поблизости мелькнуло копье, но оно было в чьих-то руках. Копейщик уже нацелил его в горло Луция, и он улыбнулся. Смерть сейчас будет кстати. Она принесет избавление и отдых.

Копейщик впился взглядом в его лицо, словно силился вспомнить имя. Луций и представить себе не мог почему — он никогда в жизни не видел этого человека. Последние остатки инстинкта самосохранения заставили его руки потянуться к копью. Копье отдернулось, потом вновь приблизилось, но удара не последовало.

Он бесславно лежал на жесткой палубе: копье было приставлено к его груди.

— Сдаешься? — спросил человек на безукоризненной, изысканной латыни.

«Он спросил, — отметил про себя Луций. — И к тому же вежливо». Луций подумал было ответить грубостью, но воспитание не позволило, и он вздохнул.

— Ну ладно. Если ты спрашиваешь, я сдаюсь.

Победитель, казалось, почувствовал облегчение. Это был молодой человек, немного слишком вычурно одетый и вооруженный — так мог выглядеть военный трибун. Но копье было достаточно боевым, видавшим виды, как и протянутая рука. Луций принял ее, позволил поднять себя на ноги. Почему бы и нет?

— С тобой все в порядке? — спросил юноша.

Казалось, он все облекал в вопросы. Наверное, у него дотошный отец и обожающая его мать, и больше денег, чем надо — судя по всему, он не мог придумать, что с ними делать. Но все же, казалось, юноша умеет сражаться. Поэтому Луций удержался от сарказма и честно ответил:

— Устал — вот и все. Сыт по горло сражаться не на той стороне.

— А любовник царицы поджал хвост и сбежал, — заметил юноша с явной симпатией и огляделся по сторонам. То же самое — за отсутствием других занятий — сделал и Луций. Битва продолжалась, но уже не так ожесточенно. Он увидел других вражеских легионеров с пленниками — и много мертвых. Слишком много мертвых.

— По-моему, ты просто запутался, — подсказал юноша.

— Может быть, — ответил Луций. — Не возражаешь, если я на минутку сяду. А потом я должен увидеть Гая Октавия — если он станет говорить со мной. Или Агриппу.

При звуках этого имени губы его невольно скривились. Агриппу, как часто говаривал Антоний, никто не любил. Гроза морей Агриппа был чем-то вроде необходимого зла.

Юноша нахмурился.

— Я не уверен…

— Пустяки, — сказал Луций. Неожиданно у него сильно закружилась голова. Он сел на палубу — слишком быстро, быстрей, чем собирался, попытался устроиться поудобнее, но ничего не вышло. Он не мог понять, в чем дело. Ведь это же не его кровь течет по бедру. Не его?

Но это не имело значения. А может, и имело — но наверняка небольшое.

— Видеть Октавиана… — пробормотал он. — Видеть… Агриппу. Видеть…

Юноша заволновался, и голос его стал тонким до визга, как у маленькой девочки.

— Лекарей!.. Лекарей!.. Сенатор… благородный сенатор…

Ну и ну. Луций слегка вздрогнул от изумления. А ведь на нем даже не было сенаторской тоги. Как этот мальчик узнал? Может, Луций должен помнить его по Риму? Но кто это? Отпрыск кого-то из соседей? Родственник? Двоюродный брат… или племянник, помоги ему Юнона? Ах! Семья. Если это семья… Если бы это что-то значило… а оно не значило… Тьма была гостеприимной, мягкой и глубокой. И Луций счастливо провалился в нее.