Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 39

Читать книгу Трон Исиды
2218+3645
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

39

Все это долгое знойное лето Антоний вел войну на болотах и опаленных солнцем равнинах Акция. Теперь же сражение перекинулось на море — против флота Агриппы; и он углублялся в Грецию, забирая мужчин из городов и селений для пополнения своих легионов и команды кораблей. Многие из его воинов уже заболели и умерли среди выгребных ям и малярийных болот, в которые превратился его лагерь. Однажды Антоний даже отправился за рекрутами сам. Он уже не раз посылал Деллия набрать пехотинцев в Македонии, и тот прихватил на север пол-армии, тогда как Сосий, его флотоводец, разомкнул кольцо их ловушки в заливе и всеми силами обрушился на Агриппу.

Сосий почти победил — и они были почти свободны. Но Агриппа оказался ему не по зубам.

Это был мудрый план, достойный полководцев Антония; уйти по суше, уйти по морю, воссоединить две армии и обрушиться на врага словно из ниоткуда. Тогда Клеопатра, добрая половина армии и большая часть его флота остались бы в капкане у Октавиана, став одновременно и добычей, и троянским конем. Но план провалился, Агриппа сражался отчаянно. Октавиан — нет. Антоний выманил кавалерию Октавиана, угрожая его линиям морской защиты. И тут его, Антония, кавалерия во главе с полководцем перешла на сторону врага.

Но Антоний отказывался идти на мировую даже после такого вероломства. Он созвал всех полководцев, выставил охрану и сторожевые посты на случай атаки врага, но сосредоточил все силы в своем лагере. Шел месяц, который римляне называли секстилием — когда зной опаляет нещадно, но Сириус уже указывает дням путь к прохладному сентябрю. Долгие месяцы пребывания в походном лагере, здесь, в богами забытом, унылом месте, где нет проточной воды, только из моря, породили зловоние, которое доканывало римлян в это самое худшее лето в их жизни. Солдаты потели в своих доспехах. Царевичи парились в тяжелых монарших одеждах; горстка сенаторов, которые не уползли еще на животе в Рим или к Октавиану, падали с ног под весом шерстяных тог.

Антоний надел парадные доспехи, резко и ярко сияющие под навесом шатра, который соорудили слуги, чтобы дать ему убежище от неистового, злого солнца. Антоний, самый краснощекий и здоровый из всех мужчин, был неестественно бледным; лицо его блестело капельками пота, но он не выказывал ни малейших признаков неудовольствия или дискомфорта. Некоторые из присутствующих искоса поглядывали на Клеопатру, сидевшую возле него на простом стуле, таком же, как и у остальных, — они знали, что царица хранит, защищает своего господина. На ней было прозрачное египетское платье — незаменимый наряд по такой погоде, и знаменитые нагрудные украшения из золота и ляпис-лазури; украшением служили ее волосы, заплетенные в множество кос, как принято у знатных египтянок. Царица Египта казалась сделанной из камня — на нее почти не действовал одуряющий зной.

Антоний стоя принимал первых посетителей и стоял так, пока не появились последние, отставшие: Деллий в безупречной тоге, с измученным худым, но тщательно выбритым и припудренным лицом и пара его друзей. Всех вошедших поприветствовали, усадили и налили им кислейшего македонского вина, которое мог выпить только смельчак, мучимый зверской жаждой, но достаточно крепкого, чтобы отупеть, если употребить его неразбавленным. Антоний изучающе рассматривал их лица. Некоторые встречались с ним взглядом, другие сосредоточили все внимание на вине или на чем-то другом. Кое-кто кашлял, сотрясая шатер глубокими, громкими, трескучими звуками.

— Итак, — сказал, наконец, Антоний. — Нас больше, чем, наверное, думает Октавиан, даже после всех изменений, которые произошли в наших сердцах. Кто-нибудь собирается «уехать» сегодня вечером? Если да, то поспешите. Уезжайте сейчас. Я не проявлю о вас такой «заботы», как об Ямблихе и Постуме, — если только не поймаю после того, как наш совет окончится.

Никто не проронил ни слова. Ямблих из Эмесы и Постум, сенатор, слишком медлили и чересчур явно проявляли желание переметнуться к Октавиану; Антонию пришлось казнить их в назидание остальным. Насколько все знали, это не остановило бегства из лагеря, но лишь еще более ухудшило настроение оставшихся — хотя на душе у них и так было скверней некуда.

Антоний кивнул сам себе.

— Значит, мы все вместе. Вместе до конца.

— Соглашаемся на мировую? — спросил кто-то, прячась за спинами остальных — в открытую такого не мог сказать ни один из них.

Антоний не впал в ярость, но заговорил быстро, пытаясь успокоить себя.

— Нет. Мы вовсе не близки к поражению. Октавиан задал нам перцу — это точно. Но у нас есть еще сотни тысяч солдат и три сотни кораблей. Мы не можем больше здесь торчать — надо взглянуть правде в лицо. Армия отрезана от помощи, от поставок продовольствия. Местное население пока дает нам зерно для хлеба, но мы не можем многого от них требовать — Греция и так уже истощена. Еще немного рекрутов для наших судов, и некому будет собирать урожай.

— И все же, — вмешался Сосий, флотоводец, — без гребцов корабли сражаться не смогут.

— А без еды армия не доживет до сражения, — резко сказал Канидий Красс.

Два полководца — на море и на суше — метали друг в друга свирепые взгляды, пока не подоспел Антоний. Он успокаивающе взмахнул рукой.

— Ну, хватит, хватит, оба вы правы, и это-то и скверно. Здесь мы заперты, и нас пожирают мелкими кусочками лихорадка, голод, болезни и упадок духа. Нам нужно сражение — а именно этому и препятствует Октавиан.

— Значит, мы должны его вынудить, — вымолвил Канидий.

— Попытаемся еще раз, — заявил Антоний. — Возможно, для них это будет неожиданностью. Конечно, они знают, что мы близки к отчаянию, и положение наше весьма плачевное, но, вероятно, думают, что я из тех пентюхов, которые копаются до тех пор, пока не станет слишком поздно — для чего угодно. Пусть они продолжают так думать, а через несколько дней мы ударим по ним всей нашей мощью.

— А чем именно? — вмешался требовательный голос царевича откуда-то из Малой Азии. У него был небольшой отряд лучников и очень много даже не спеси, а важности. — Чего мы хотим? Выбраться отсюда и убраться подальше? Или все же нанести им урон?

— И того и другого, — мгновенно ответил Антоний. — Насколько я понимаю, у нас два выбора и два шанса. У нас есть сухопутные силы и флот. Мы не можем погрузить всех солдат на корабли, а тем более — сражаться с таким количеством народа на борту; толпы мужчин будут путаться друг у друга под ногами. Мы попытались использовать оба шанса одновременно, но из этого ничего путного не вышло. За такое короткое время потребовалось много раз координировать наши действия.

— Так что же нам делать? — спросил Канидий Красс. — Отказаться от одного или от другого? Оставить сухопутные силы пробиваться сквозь легионы врага, а флот направить к Египту? Или позабыть про флот и пробиваться с боем по суше?

— Можно догадаться, что выбрал ты, — пробормотал кто-то.

Канидий сверкнул глазами в сторону говорившего.

— А, по-твоему, это не разумно? Нас превосходят численностью на море. И у нас нет флотоводца — а у врага есть. Ты — не Агриппа, Антоний, и сам это знаешь. Но ты в десять раз лучший полководец, чем Октавиан может себе только пожелать. Ты победил при Филиппах благодаря своим мозгам, удаче и доброму сражению.

Антоний медленно кивнул.

— И мы можем получить подкрепление в Македонии и Фракии — там еще можно набрать людей, тем более что они терпеть не могут Октавиана.

— Нет, — произнесла Клеопатра. Ее голос был подобен звуку тубы — чистый, твердый и холодный. Люди как один неотрывно уставились на царицу, до сих пор сидевшую неподвижно и прямо, как безжизненное изваяние в камне. Теперь же она подалась вперед, ее лицо было взволнованным, а слова — резкими и точными.

— Сейчас ты не сможешь выиграть сражение на суше. Неважно, насколько ты хорош как полководец. Полководцу нужна армия — а у тебя ее нет. Сотни тысяч, ты говоришь? Сомневаюсь, что ты насчитаешь хотя бы половину, даже если учтешь всех больных, раненых или необученных сражаться. Тебе придется повести их на север, вверх, по горным ущельям, — а они едва способны доползти от кувшинов с вином до шатра и обратно. И еще, скажи на милость, как ты можешь надеяться, что флот пробьется, если у тебя нет солдат, чтобы сражаться на суше.

Клеопатра встала. Она была не очень высокой, но умела заставить рослых мужчин смотреть на нее снизу вверх и сейчас воспользовалась этим.

— А теперь представь себе, что ты бросишь корабли, оставишь врагу — чтобы он забрал их себе или сжег. Забудем на мгновение, что каждый потерянный для нас корабль — это лишний шанс для Октавиана выиграть будущее сражение. Просто подумай: что ты сможешь сделать, когда пробьешься в Македонию? Как ты собираешься возвращаться в Азию или Египет, если наши основные силы и союзники здесь? Там ты попадешь в западню, ничуть не меньшую, чем здесь, откуда собираешься уйти.

— Но здесь упомянуты еще не все преимущества выбора Македонии, — возразил Канидий. — Македония — богатый край. Пополнив армию, мы хотя бы немного передохнем, восстановим силы — и физические и моральные. Тогда мы сможем снова продолжать войну и со свежими силами подготовимся к новым сражениям.

— В самом деле? А не окажетесь ли вы пленниками вероломного царя, в то время как Октавиан благополучно захватит все территории к югу и северу от вас?

— Тогда послушай! — воскликнул Канидий, на мгновение утратив сдержанность и позабыв о том, что обращается к царице. — О чем ты думаешь в первую очередь, когда ведешь войну? О том, с кем воюешь — у кого лучше полководец. На море это — Агриппа. На суше, бесспорно, Антоний, но на море ему нечего даже и надеяться выиграть — вряд ли Агриппа соблаговолит уступить ему.

— Твои слова, как ты сам понимаешь, — мягко заметил Антоний, — слегка смахивают на оскорбление.

Канидий моментально прикусил язык и пристально посмотрел на Клеопатру — не на Антония.

Она ответила ему хладнокровным взглядом и продолжила свою речь:

— Мы меньше рискуем, пытаясь пробиться на кораблях, чем если потащим армию через горы. Погрузив на корабли наши сухопутные силы, мы, по крайней мере, сохраним легионы, вместо того чтобы неизбежно терять людей в трудных переходах через горные перевалы и вдобавок лишиться всего флота. Мы сможем погрузить на корабли… сейчас соображу… четыре, пять легионов? А еще семь стоят в Сирии в Киренаике. Вырвавшись из ловушки, присоединив их, а заодно и оставшийся флот к нашей армии, мы поплывем в Египет и займем там оборону или будем оттуда наступать. Восполнив силы и запасы продовольствия, мы окажемся несравненно в лучшем положении, чем даже при самых идеальных перспективах в Македонии.

— Но сначала, — спокойно возразил Канидий, — нужно вырваться из западни. А на нашем пути стоит Агриппа — и его нам не миновать. Сражение на суше — верное дело. Антоний ни за что не проиграет битву, если только не споткнется о камень и не расшибет себе голову. Об этом даже смешно говорить! Но на море у врага численное превосходство — и более опытный флотоводец.

— Конечно, Антоний может выиграть сражение на суше, — нетерпеливо сказала Клеопатра. — Но что он будет делать потом? В каком положении окажется? Потеряет пол-армии на горных перевалах, а Македония решит, что золото Октавиана блестит ярче и заманчивее, чем у Антония? Пусть Антоний и не сможет одержать победу в морском бою так быстро или так легко, как нам хотелось бы, но в итоге многое приобретет, и у него будет больше шансов спастись бегством, если он начнет проигрывать сражение. Легионы из Сирии и Киренаики не выступят до тех пор, пока он им не прикажет. И Египет не предаст, не отвернется от него. Я — Египет, — произнесла она, величественно выпрямляясь во весь свой рост, — и говорю сейчас всем вам: пока я жива, я не покорюсь Гаю Октавиану.

Клеопатра была неподражаема, ошеломляюще великолепна и величава, стоя перед ними и говоря эти слова с непоколебимой убежденностью и искренностью. Но она не на того напала. Канидий был тертым калачом и давно уже стал неуязвим для монаршего величия. Клеопатра поняла это, но больше не произнесла ни слова. Она не спешила форсировать события, даже если бы его поведение и задело ее за живое. После красноречивой паузы Канидий сказал:

— Давай-ка будем честными сами с собой, владычица, — а театральные штуки оставим комедиантам. На сцене от них нет никакого вреда. Но мы победим лишь там, где реально сможем это сделать. Здесь победа невозможна. Самое лучшее в нашем положении — нанести удар и вырваться отсюда. И я утверждаю, что мы должны нанести его на суше, потому что в данном случае у Антония есть явное преимущество.

— А я утверждаю, — быстро парировала она, — что мы нанесем его на море, где нам совсем не требуется побеждать: нужно просто вырваться на свободу, присоединить к нашей армии резерв, которым мы поначалу пренебрегли, и найти менее уязвимое место для продолжения войны.

По толпе собравшихся прокатился приглушенный гул невнятных голосов. Они явно колебались, кому же отдать предпочтение. Одни смотрели на Канидия и кивали. Другие поглядывали на Клеопатру и что-то бормотали, явно в знак согласия.

Царица не старалась заставить их полюбить себя, отказавшись от такой мысли — если вообще когда-либо имела ее — еще до того, как они расположились лагерем у Акция. Это решение дорого им стоило: ушел Планк, умер Агенобарб… Они потеряли слишком много союзников, как значимых, так и не особенно важных. Они имели право считать ее заносчивой сверх всякой меры. Но Клеопатра не могла быть никем иным — только царицей и богиней.

Между тем Канидий не пасовал перед ней и с чисто римским упрямством не сдавал позиций.

— Битва на суше — беспроигрышная ставка в этом военном споре. Мы можем в нем победить — и даже еще морально выиграть. Но бегство по морю на египетских судах — вовсе не поднимет боевой дух наших воинов.

— Ну, к настоящему моменту большинство наших воинов — египтяне и уроженцы Востока, — со спокойным видом съязвила Клеопатра. — И они охотнее будут живыми и мрачными, чем мертвыми якобы для собственного удовольствия.

Канидий взглянул ей прямо в лицо.

— А что, уже и до этого дошло? Армия больше не римская?

Она набрала побольше воздуха, чтобы дать ему отпор, но Антоний опередил ее.

— Ты хочешь уйти от нас, Публий Канидий?

Канидий дернулся, словно его ударили.

На лице Антония появилось слегка извиняющееся выражение, глаза потемнели — ему было жаль Канидия. Но он должен был досказать начатое.

— Ты сам знаешь, что Клеопатра права. Воспользоваться твоим планом — значит, навсегда потерять море и большую часть армии. Я понимаю, с кем вынужден иметь дело в лице Агриппы, и вовсе не рад этому. Но если нам удастся всего лишь проскользнуть мимо него, мы прихватим свои легионы и дадим деру в Египет. Не стоит быть таким самолюбивым, Публий Канидий… А уж Египет — крепкий орешек даже для такого пройдохи, как Октавиан. Ему не раскусить его даже всеми зубами, какие только найдутся в его армии. Египет — наш: сердцем, душой и житницей.

Канидий затряс головой, отвергая малейшие соображения логики или простого здравого смысла.

— Не пора ли нам покончить с зависимостью от Египта? Не начать ли думать своей головой, идти своим путем? Вести собственные войны, снова стать римлянами…

— И красиво умереть на мече Октавиана — как бабочка на булавке, — с едва уловимой насмешкой закончила Клеопатра.

— Не сомневайся: если вы продолжите рваться в Македонию — так и будет, и тебе это прекрасно известно. Кстати, с чего тебе взбрело в голову, что драться на суше будет просто? Возможно, вы и победите в одном сражении — на худой конец, в двух, но потом враг одолеет вас.

— Но у нас есть Антоний, — не унимался Канидий. Противнику даже и близко некого поставить. Но давай смотреть на вещи трезво. Для войны необходимы солдаты, а мы можем их получить, только избрав путь по морю. Да, это очень рискованно. Враг будет иметь возможность видеть все, что мы предпримем, глядя на нас с севера, с гор, сидя в своих лагерях, словно в гнездах стервятников. Они будут лезть из кожи вон, чтобы остановить нас. Но мы можем прорваться с боем наружу. Наружу, понимаешь? Нам нет необходимости побеждать. Надо просто улизнуть отсюда. О победе поговорим позже, когда мы не будем загнаны в нору, как мыши.

«Разумно», — подумал Луций Севилий. Абсолютно разумно и по-римски до мозга костей, но полководцы Антония сочли, что такое решение — в духе восточного царя. Однако сторонники Канидия, если и хотели спорить — это было видно по блеску глаз и стиснутым кулакам, — предпочли держать язык за зубами. Уроженцы Востока, которых в армии теперь было намного больше, чем он предполагал, кланялись ему и бормотали в знак согласия нечто нечленораздельное. Многие из них постараются раствориться среди широких равнин, когда флоту придет время отправляться в путь. Другие будут сражаться на кораблях — в основном лучники. У конников оставалась хоть какая-то надежда на спасение.

Когда собравшиеся постепенно начали расходиться, Луций обнаружил, что идет рядом с Деллием. Выражение лица этого умного мужчины было мрачным — как, должно быть, и у него самого. На этот раз тот не улыбался и не демонстрировал свое остроумие, просто приветствовал Луция парой фраз. Луций, намеренно стараясь не замечать Диону, стоявшую в тени Клеопатры, тоже сказал в ответ два-три слова.

Они вышли из спасительной тени шатра в самый зной злого, упорного солнца. Небо было белесым и ослепляющим. Но Луций кое-что почуял в воздухе. Он прикрыл от солнца глаза ладонью и взглянул сквозь марево раскаленного воздуха на пролив.

— Будет шторм, — вымолвил он.

Деллий вскинул бровь — сейчас он больше напоминал не воина, а самого себя — горожанина.

— В самом деле? Это пророчество?

— Мои кости чуют лучше всякого пророчества, — миролюбиво ответил Луций. Он никогда не знал, дразнит ли его Деллий или нет — голос того всегда звучал немного насмешливо, даже в минуты полной серьезности.

— Откуда мне знать… может, ты предвидишь битву, — сказал Деллий. — Ты ведь знаешь, кто проиграет, не так ли?

Это не было вопросом, и Луций счел, что не обязан отвечать.

— Теперь Антонию конец, — продолжил Деллий. — И он это знает. Пока что он делает хорошую мину при плохой игре, но после этого сражения превратится в загнанного зверя. В охотники Roma Dea выбрала Гая Юлия Цезаря Октавиана — и только она знает почему. Даже я это чувствую, отнюдь не будучи пророком.

— Нет, ты не пророк, — согласился Луций. — Просто практичный человек.

Деллий слегка улыбнулся.

— Практичный… да. Сегодня ночью я отправляюсь в небольшое плавание — на крыльях попутного ветерка. Хочешь, поплывем вместе?

Сердце Луция замерло. Вот он, этот момент — мгновение выбора. Раньше от него не требовали конкретного, бесповоротного шага — велись одни лишь разговоры.

Он улыбнулся.

— Благодарю тебя. Благодарю, но сегодня я занят. Меня ждет к ужину жена. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Деллий и в самом деле понимал — или думал, что понимает. Насколько мог видеть Луций, в выражении его лица не было ничего презрительного.

— Ах вот оно что. Ну, что ж, прекрасно. Засвидетельствуй ей мое почтение.

Луций наклонил голову. Деллий пошел прочь — с расправленными плечами, с высоко вскинутым подбородком.

Луций подумал, что Деллий знает все: каждую подробность плана, каждое сильное и слабое место армии. И он передаст все эти сведения Октавиану. Это было изменой, предательством — настоящим предательством, а не дезертирством или бегством.

А он, Луций, ничего не сказал, не попытался помешать Деллию. Просто смотрел, как тот уходил, потом повернулся и пошел заниматься делами, которые уже поджидали его.

Roma Dea замкнула его уста печатью молчания — так он сказал себе сам. Без сомнений, ему следовало пойти с Деллием; уплыть с ним и отдаться на милость Октавиану. Но здесь оставалась Диона. Когда наступит трагическая развязка, конец, он по крайней мере сможет защитить ее. Возможно, жена больше никогда не захочет разговаривать с ним, возможно, возненавидит его и будет ненавидеть до самой своей смерти — но она будет жить. Может, ей даже удастся спастись бегством.

Это решат боги. Ее боги — или его. Или те и другие, раскидывая кости на игорном столе жизни. Она была всего лишь их голосом. Он — их парой глаз. Ни тот, ни другой не имели права или власти вмешиваться в дела небес.

Софистика. Трусость.

Луций резко развернулся и пошел к шатру, в котором совсем недавно шел импровизированный военный совет. По пути он встретил много знакомых — одни мимоходом приветствовали его, другие останавливали и затевали разговор. Когда Луций наконец добрался до шатра, там уже было пусто — Антоний отправился отдыхать, как сказал стражник. Нет, он больше не примет ни одного посетителя. Да, благородный сенатор может прийти еще раз — попозже; правда, неизвестно, будет ли расположен Антоний говорить с ним.

Стражник подмигнул — Луцию следовало самому догадаться, что сейчас делал в шатре Антоний, оставшись наедине с Клеопатрой.

Он запротестовал и попытался оттолкнуть стражника, но тот оказался слишком дюжим и сильным. Кроме того, он был вооружен и твердо намеревался дать своему полководцу часок отдохнуть.

— Но ему необходимо кое о чем узнать, — сказал Луций.

— Вот он и узнает. Но попозже. Ты скажешь ему позже.

«Ну что ж, подождем, — подумал Луций. — Только будет ли это «позже»?

Боги знали, чего хотели. Он чувствовал их присутствие: слышал их шепот, видел их насмешливые глаза. И сдался, уступив их воле.