Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 38

Читать книгу Трон Исиды
2218+3802
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

38

Луцию Севилию, гаруспику, утром предстояло истолковывать знаки — через месяц после того, как армия Антония покинула Патры и подошла к мысу Акций. Это произошло потому, что туда же направился Октавиан после завоевания Керкиры, а Агриппа выбил Антония со всеми его кораблями и сухопутными силами из Патр, а потом и с острова Левкада. Акций оставался последним его убежищем севернее Левкады и южнее Керкиры.

Антоний до сих пор был потрясен своим отступлением. Он ожидал, что удержит Патры или по крайней мере Левкаду. Но Агриппа был ушлой бестией; слишком сильным — и слишком умным. Если Антоний не удержит Акций, он проиграет свою драгоценную войну.

— Но мы еще не проиграли, — говорил он Луцию Севилию, пока они ждали восхода солнца. — Дай нам несколько добрых знаков. Не скупись, старина. Ну хоть парочку, а? Надо показать войскам, что к чему. Мы укрепились здесь, правда? И не позволяем Октавиану переправиться на другой берег пролива. Мы выступим все разом и обратим врага в бегство, в его логово.

Луций промолчал. Ему нечего было сказать Антонию. Знаки появлялись, как и полагалось знакам, и он не относился к тем гаруспикам, которые могли бы фальсифицировать их, лгать относительно их якобы важности.

Он стоял у алтаря в лагере. Солнце било прямо в лицо. Жрецы и их прислужники пели гимны, один за другим — в предписанном порядке, без ошибки, которая могла бы вынудить их начать все заново. Овца покорно ждала своего часа. Она казалась воплощением жертвы и даже не шевельнулась, когда Луций приблизился к ней. Невидящие янтарные глаза казались мертвыми — в них не было ни воли, ни ума, ни даже страха.

Он обхватил ее горло рукой. Мягкая отмытая добела шерсть пахла благовониями. Рога овцы были увиты гирляндами цветов. Одна зацепилась за руку Луция — яркие большие желтые цветы, золотистые, как солнце.

Одним быстрым движением он перерезал артерию на шее. Фонтан брызнувшей крови был красив, как всегда, — самый чистый и роскошный оттенок красного, ярче любого сукна. Прислужник поймал струю в золотую чашу, не пролив ни капли — хороший знак для Антония, если он предпочтет взглянуть на это так.

Луций делал надрезы, как требовал ритуал. Это была кровавая работа, но быстрая: он часто проделывал ее и раньше. Его нож не проткнул кишок — снова добрый знак и одновременно облегчение — не нужно копаться в дерьме. Внутренние органы были именно такими, какими и должны быть — все на месте, ничто не деформировано. Идеальная овца… Именно такое предзнаменование требовалось Антонию. Именно это хотела услышать армия, чтобы наконец вздохнуть с облегчением.

Но Луций Севилий, гаруспик, стоял молча, залитый кровью по самые плечи, и пристально глядел на свою идеальную жертву, на безупречно правильный знак, зная, что это — ложь. Боги посмеялись над ним — посмеялись над ними всеми.

Вот теперь он понял, что чувствовала Кассандра[88], когда люди отвергали ее пророчества. Внутри черепа распирало, словно в голове вызревала буря. Он был абсолютно уверен в том, что Антонию не избежать поражения. Но ведь никто все равно не поверит…

Зрители и слушатели уже теряли терпение. Они зашевелились, зашушукались, забормотали. Жрец неподалеку от него зашипел, словно разозленный на весь мир гусак:

— Ш-ш! Проснись! Ты заболел?

Озабоченность этого человека была искренней — равно как и то, что терпение его лопнуло. Но Луций не мог сказать то, к чему принуждали его боги, не скрывающие оскаленных усмешек. Боги знали правду, понимали, что и он ее видит, и были донельзя позабавлены.

— Нет, — едва слышно сказал он и зашатался. Земля утратила прочность и устойчивость. Боги… боги лгали.

Коллеги-жрецы подумали, что Луция внезапно настиг приступ болезни. Это тоже был знак: дурной знак — и правда. Но жрецы быстро и расторопно скрыли ее. Один из них объяснил гаруспицию так, как задумали боги: передал их ложь, обольщение, обман — обещание разгрома врага.

Луций хорошо себя чувствовал. Слишком хорошо. И слишком ясно видел. Как Кассандра, как Диона, когда оказывалась во власти богини.

Он позволил жрецам увести себя от алтаря — сил сопротивляться не было. Они вымыли его в воде, специально освященной на такой случай, сняли с него пропитанные кровью ритуальные одежды и помогли надеть обычные. Жрецы попытались успокоить его уверениями, что если это проявления чумы, косившей армию, то не тяжелые. Просто нужно немного поесть, отдохнуть, успокоиться, и все пройдет. «Как мило, — подумал Луций. — Как изящно и мило».

Но правда не бывает изящной или милой. И ни великолепная еда, ни отдых, ни покой не могут уничтожить ее. Боги лгали, и он это знал.

Антоний вряд ли выбрал бы Акций для встречи с врагом лицом к лицу. И абсолютно точно он никогда бы по доброй воле не торчал у залива, будучи отрезанным от основной массы своих кораблей, в то время как враг преграждает ему пути с юга, востока и севера. Он выбрал это место из-за одной из крепостей, стоявшей у входа в Амбракийский залив: отличная гавань для кораблей и укрытие для части флота, используемой в качестве линий защиты. Обрывы гор острова Левкада, нависшие на юго-западе, находились в дне перехода от лагеря легионеров. Между островом и лагерем лежала обширная равнина, плавно поднимавшаяся на востоке к горам Акарнании; на ней громоздились камни и колыхалась сочная, но уже слегка опаленная солнцем трава. На западе раскинулось море, а на севере — Греция, стена гор, вершины которых прятались в облаках.

Армия Октавиана стояла между армией Антония и Грецией, у северного входа в залив, а Антоний находился на юге. Октавиан не имел таланта полководца, но некто мудрый помог ему выбрать для лагеря именно это место. Север здесь был защищен стеной гор. Юг предлагал ему равнину, достаточно ровную местность для битвы — если ее не удастся избежать. А сам залив — хотя у армии Октавиана не было численного преимущества — держал Антония в западне, тогда как корабли Агриппы свободно плавали вдоль берега и пресекали все попытки к бегству.

— Ну, мы его пересидим. Мы его выкурим, — сказал Антоний на совете полководцев. — Голубчик ты наш! Думаешь, ты нас запер, взял в тиски, да? На-кась, выкуси! Кое о чем ты еще не знаешь. У меня есть водичка, по которой можно плавать, не рискуя свернуть шею. И безопасная гавань для кораблей.

— Водичка достаточно близко, — согласился Агенобарб. — Но далеко ли ты собрался плыть? Ты забыл про Агриппу? Кстати, у него есть гавань, которой он тоже может воспользоваться, если, конечно, не будет шторма — а в это время года обычно не штормит. И сейчас, когда он отрезал тебя от основной части флота, у него больше кораблей.

— Значит, я буду сражаться с Октавианом на суше, — заметил Антоний. — Я могу углубиться в Грецию, и моя армия больше.

Агенобарб покачал головой. Он был нездоров — как и все в эти дни; воинов изматывали непрекращающиеся вспышки чумы. Он был немолод, но энергичен и ощутил еще больший прилив сил, когда началась война. Но сейчас Агенобарб казался больным и постаревшим.

— Ты хочешь пересидеть их, измотать ожиданием, мобилизовать армии, ударить по легионам Октавиана — а Агриппа со своими кораблями пусть убирается, куда хочет. Мудро. Разумно. Это может сработать. Но я устал, Марк. Я болен. Меня тошнит от сражений, от ожидания, от необходимости жить вдали от Рима.

Все остальные молчали, глядя на него, на свои руки или на карты, разложенные на столе. Они знали каждую линию на этих картах; каждую надежду, каждый шанс — и каждый шаг врага. Антоний был лучшим полководцем, чем Октавиан. И это было известно всем, в том числе Агенобарбу.

— Но здесь не Рим, — сказал он, повторив мысль Луция почти слово в слово — и не только Луция. — Извини, Марк, я тебе плохая подмога. Ты ведь не отправишься в Рим, когда все будет кончено, — и не пытайся убедить нас в обратном. Ты вернешься назад в Александрию. Твой выбор — Восток и восточная царица.

— Ты в этом уверен? — спросил Антоний — осторожно, спокойно, но ноздри его побелели и вздулись.

— Да, я уверен в этом настолько, насколько считаю нужным, — Агенобарб резко встал. — Полагаю, мне лучше уехать.

Антоний неподвижно сидел во главе стола. Никто не решался встретиться с ним взглядом.

Неожиданно он рассмеялся, почти искренне, почти весело.

— Ох, поезжай в любом случае! Твоя любовница, наверное, уже извелась от ожидания, правда? Возвращайся в Рим и передай ей от меня поцелуй. Скажи, что я лично поцелую ее, когда вернусь домой.

Агенобарб уронил голову на грудь. Возможно, это было просто проявлением недомогания. Приступ кашля сотряс его, он взял себя в руки, жестом отмахнулся от желающих помочь ему; повернулся ко всем спиной и вышел из шатра.

В тишине голос Антония прозвучал неожиданно громко:

— Позаботьтесь, чтобы его вещи отправились вслед за ним. Он захочет надеть чистую тунику, когда отправится навестить свою цыпочку.

Никто не засмеялся. Никто даже не произнес ни слова.

— Что случилось? — удивлялся вслух Луций. — Все так стремительно переменилось.

Диона расстилала простыни. Это полагалось делать Гебе, но служанка лежала в лихорадке. Какое-то время казалось, что она умирает, но вскоре Диона заверила Луция, что девушка поправится, если будет угодно богам. Ему почти не хватало присутствия ее темнокожей особы во время этой вечерней процедуры; глаза Гебы были всегда настороженными, словно она так и не привыкла доверять ему. Он же доверял ей всецело. Геба, готовая умереть за свою госпожу, сейчас была вне себя от ярости из-за того, что не может встать с циновки в соседней «комнате» шатра, и, когда Луций вошел туда, бросила на него сердитый взгляд.

Конечно, Геба могла слышать его голос сквозь тонкие стенки шатра, но ему нравилась иллюзия уединения. Диона закончила застилать ложе и выпрямилась, слегка вздохнув. Луций испугался, но жена выглядела и говорила вполне нормально. Вероятно, богиня защищала ее от болезней, одолевавших лагерь.

— Мы проигрываем войну, — продолжил Луций. — Это видит всякий, у кого есть голова на плечах. Но почему? У нас еще много солдат, денег, сильные позиции. У противника отличный флотоводец, но нет ни денег, ни стен, за которыми можно укрыться. Что произошло?

— Удача, — отозвалась Диона. — Судьба. Рок. Боги. И еще — гордыня. Антоний был чересчур уверен в себе. Он многое упустил из виду и слишком долго ждал.

— Но Клеопатра могла бы все это предвидеть. Почему же она не расшевелила его, не сдвинула с места.

Диона не стала его задирать, но в ее голосе послышались сердитые нотки.

— Клеопатра делала то, что казалось ей лучшим для Египта.

— Но не для Рима.

— А почему она должна печься о Риме?

— Потому что, — ответил он терпеливо, — Рим может сожрать ее живьем. Рим — это власть в нынешнем мире.

— Необязательно, — возразила Диона. — Антоний все еще силен. И он — вторая половина Клеопатры.

— Да, так говорят и римляне — и ненавидят ее за это.

Диона села на кровати, прямо как изваяние в египетском храме; руки ее покоились на коленях. Светильник озарял ее фигуру. Его жена была очень красива. Красивая, далекая, отчужденная…

— Домыслы Рима мало волнуют Александрию.

— Взволнуют, когда легионы Октавиана пройдут маршем под воротами.

— Не пройдут, — отрезала Диона, но голос ее был менее твердым, чем следовало бы. — Клеопатра не допустит этого.

— Надеюсь, — отозвался Луций. — Сейчас боги посылают фальшивые знаки. Что еще они сделают с нами ради своей забавы?

— Твои боги, — подчеркнула она. — Возможно, они посылают тебе знаки о том, что победит Рим. Им ведь хотелось бы этого. Но у нас свои боги, и они нас защитят.

— Что ж, молись им.

Она окинула мужа довольно суровым взглядом, словно он был незнакомцем, к которому не мешало бы присмотреться и который нес в себе серьезную угрозу.

— А зачем тебе здесь оставаться, если Октавиан вполне может победить?

— И ты еще спрашиваешь?

Диона кивнула, хотя ответа не требовалось.

Луция трясло, и он не мог с собой справиться.

— Я помню о чести и о данной мною присяге. Я помню, что такое дружба.

— A Roma Dea есть до этого дело?

Он покачал головой.

— Я женился на женщине с Востока. И никогда не жалел об этом, не пытался ничего изменить. Как я могу винить Антония за то, что он поступает так же, как и я? С той же добровольной неизбежностью?

— Все, что делает Антоний, бросает вызов Риму, которым он мечтает завладеть. Ты просто обольщаешься. Горожанин может позволить себе это. А правитель — нет.

Мысли Луция — слово в слово, горькие мысли — прозвучали сейчас из уст Дионы. Тон ее был мягок, но бесстрастен и безразличен, будто она никогда не любила его и не была его женой.

— Я никогда не дезертирую. И мне безразлично, кто собирается сделать это.

— Планк, — пробормотала Диона. — Патриций, фигляр… И друг Антония. Он один из первых, кто изменил присяге верности. Агенобарб умер. Он никогда не передаст тот поцелуй Лелии. Лихорадка убила его. Деллий колеблется. Он обожал Клеопатру, почти поклонялся ей, но привязанности слабеют: величие — это бронза.

Луций пристально взглянул на нее. Вещала сама богиня, матерь богов Египта.

— Но бронза слишком быстро тускнеет.

— Великая слава быстро меркнет.

Диона вздохнула и опустила голову, но вскоре выпрямилась и снова заговорила обычным голосом.

— Если тебе нужно уйти, уходи. Я знаю, что для тебя значит Roma Dea. Она разрывает на части твое сердце.

Слова жены прозвучали холодно, и это было невыносимо. Если бы она спорила, бушевала, была разумно неразумной, как любая жена, он, наверное, выкрикнул бы что-нибудь в ответ, поссорился с ней и ушел в гневе. Но ее понимание, спокойствие приятия обезоружили его. Его душа была обнажена, и сейчас он ненавидел себя.

— Я знала это еще в Афинах, — сказала она, окончательно добивая его. — И даже в Александрии. Ты был потрясен увиденным и хотел вернуться в Рим — в близкий тебе Рим, неразвращенный восточной роскошью. И неважно, что мечта эта была тщетной с того дня, как первый Сципион[89] произвел на свет потомство. Он был твоим Римом. Ты дорожил им, лелеял его. И до сих пор лелеешь. А теперь, когда ты искал знаки для Антония, боги солгали тебе. Как ты можешь оставаться возле него, если даже сами боги забавляются им?

— Я всегда был его другом, — ответил Луций, с трудом выговаривая каждое слово. — Я служил ему верой и правдой.

— А теперь больше не можешь служить. Поэтому уходи. Октавиан с радостью примет тебя, как принял всех остальных выдающихся защитников Антония.

— Дезертиров.

— По-твоему, вернуться с неверной дорожки в объятия Roma Dea — дезертирство?

Луций чуть было не ударил жену. Он с трудом сдерживался, глядя в ее холодные темные глаза, прикованные к его лицу.

— Ты смеешься надо мной.

Диона покачала головой.

— Я чувствовала бы то же самое, если бы Египет призывал меня. Но ты не желаешь меня понять, правда? Ты хочешь, чтобы я спорила с тобой. Но я слишком устала. Мне очень многое нужно сделать.

Где-то за непроницаемой маской ее лица пряталась женщина, любившая его; Луций верил ей — всем сердцем. Но теперь он не мог отыскать ее. Эта Диона была чужестранкой, жрицей, орудием богини.

И все же она была его женой.

— Если мы успеем уложить вещи, — сказал он, — то сможем уйти до рассвета.

— Ты сможешь, — согласилась она.

Луций предпочел не расслышать ее слов.

— Октавиан будет хорошо обращаться со мной. Конечно, он мерзавец, жадный до денег, но знаком с искусством дипломатии. Я приложу все силы, чтобы он не вынудил тебя сделать что-нибудь во вред Клеопатре.

— Ему это не удастся. Я останусь с моей царицей, куда бы она ни пошла.

— Ты — моя жена, — напомнил Луций Севилий.

Она коротко кивнула, соглашаясь, но тут же сказала:

— Я — голос богини. А царица — богиня на земле.

— Мы уйдем вместе. Я ни за что не оставлю тебя здесь, на произвол судьбы. После поражения тебя могут ранить, изнасиловать, убить…

— Но ты не вправе сделать за меня выбор, — промолвила она, по-прежнему холодно, по-прежнему спокойно, но лицо ее побелело. — Я знаю, ты должен идти. Ты ненавидел каждый шаг по пути из Афин. Roma Dea призывает тебя, и она получит свое. Но у меня другая богиня.

Луций встал; Диона села в молчании. «Это тупик; неумолимый и жуткий, как сама Roma», — подумал он.

— Чтобы фурии прокляли твои видения! — выпалил он наконец. — Я обещал, что никогда не брошу тебя. И не брошу.

В первый раз спокойствие изменило ей. Она протянула к нему руку.

— Нет! Это разорвет тебя на куски.

— Я обещал, — упрямо повторил он.

— Я освобождаю тебя от твоего обещания.

— Нет.

— Ты должен уйти. Ты нужен твоей богине.

— Тогда пойдем со мной.

— Нет.

И снова в шатре повисло молчание. От него не было спасения. Луций чувствовал, как разрывается его сердце. Рим — на другом берегу пролива. Здесь — Египет и его сторонники. Даже воздух в этой стране казался нездоровым, коварным, полным экзотических благовоний, духов, ароматов Востока. Луций вдохнул полной грудью — и его чуть не стошнило.

Тут, в этой комнате, на ложе, сидела его жена и молча глядела на него. Это место он выбрал сам. И останется здесь, пусть даже погибнет — и Диона возненавидит его.

Луций расстелил на полу простыни и завернулся в них. Диона не препятствовала ему. Насколько он видел, жена спала всю ночь. Он же едва сомкнул глаза: боль в сердце была слишком невыносимой.

Но он все вынесет. Он уже давно сделал выбор. И не отступится от него.