Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 35

Читать книгу Трон Исиды
2218+3649
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

35

Вернувшись из Семы, Диона обнаружила, что дома все по-прежнему, а Луций до сих пор в городе. Мариамна уже проснулась и звала брата. Тимолеону, преданному ее рабу, пришлось выполнить требование сестренки, а именно: поучить ее ходить. Малышка держалась за пальцы его вытянутой руки и шажок за шажком приближалась к гостеприимным коленям брата, по-видимому, думая, что это замечательная игра.

Мысли Дионы приняли другое направление — но не окончательное. Кое-чем можно было заняться прямо сейчас: сборами, знакомыми по предыдущим отъездам, но уже подзабывшимся. Она начала складывать вещи, но вскоре бросила, борясь с желанием махнуть на все рукой и продолжить жить по-прежнему. Скорее всего, Диона просто трусила… И тогда она заперлась в своем кабинете, погрузилась в счета и долго не выходила оттуда.

Луций Севилий, вернувшись чуть позже обычного и чувствуя себя виноватым, обнаружил, что в доме все вверх дном. Чувство вины помешало ему спросить, чем все так заняты, почему хлопочут. Он только с огромным облегчением заключил, что у детей все в порядке. Может, он забыл, что к ужину ждут гостей? Но в трапезной было темно, а в его кабинете был накрыт стол к ужину — как всегда, когда гостей не ожидалось. Диона была чем-то занята. Лучше думать, что жена дуется на него за то, что он предпочел ее обществу споры с философами.

Виновный или невиноватый, но Луций был голоден. Он съел превосходный ужин, который принес его раб Гай, выпил вина — цекубского, из новой, недавно приплывшей партии. Вино было превосходным и довольно крепким. Встав, он сразу же понял это и пожалел, что не разбавил его больше, чем обычно.

Он не был навеселе. И у него достанет храбрости, чтобы встретить гнев жены. Успокаивая себя таким образом, он пошел на ее поиски.

Найдя жену, Луций чуть не рассмеялся. Столько волнений — а она просто позабыла о времени из-за очередной атаки на счета. Она ушла в них с головой, склонившись над столом с восковыми табличками. Повсюду лежали свитки папируса. Луций стал пробираться между ними. Довольно шумно, но Диона, казалось, не замечала его.

На свободном месте — недосягаемом для нее — он остановился. Жена сделала пометку на табличке, надавив на воск стилем[79] — быстрое сердитое движение, совершенно характерное для Дионы, когда она имела дело с финансами. После паузы она взяла кисточку, обмакнула ее в чернила[80] и сделала более подробную и спокойную запись на свитке, лежавшем перед ней. На щеке ее он увидел чернильное пятно; волосы выбились из прически — узла замужней женщины. Сейчас она казалась не старше царевны Селены.

Покончив с кисточкой, Диона отложила ее в сторону и снова вернулась к табличке. Луций украдкой потянулся к одной из шпилек, державших ее волосы. Шпилька выскользнула наружу: волосы рассыпались по плечам и спине.

Она обернулась быстро, как кошка. Выражение ее лица было ошеломленным и явно сердитым.

Луций усмехнулся, совершенно не раскаиваясь.

— Добрый вечер, госпожа, — произнес он.

Диона моментально скрыла все эмоции под маской своего обычного спокойствия. Но, как всегда, было в жене нечто неуловимое, неизменно наполнявшее его сочувствием к ней.

— Я уезжаю, — сказала она. Ни приветствия, ни вопросов о поводе или причине его опоздания — просто обыденное сообщение.

В такой ситуации разумнее всего было сохранить самообладание, и Луций невозмутимо поинтересовался:

— Мы уезжаем? Когда?

— Я уезжаю. Как только смогу найти, на чем плыть.

— Куда?

— Куда угодно — за царицей. Скорее всего, в Грецию. В Афины.

— Она тебя позвала?

Диона покачала головой. Она дрожала и казалась маленькой и замерзшей, и все же была так рассержена, что он не осмелился коснуться ее.

— Богиня… — голос Луция был ровным. — Опять она вспомнила о тебе. Неплохо было бы ей вспомнить еще и о том, что ты — не вьючное животное и не пехотинец, которые должны плестись туда, куда погонит их ее прихоть.

— Но я — ее суть и творение. Я должна ехать.

— Но почему сейчас? Из-за чего такая спешка? — Он одновременно требовал ответа и возражал. — Что произошло?

Луций был слишком настойчив и понял это сразу же, как только заговорил; он слишком сильно давил на нее. Но ведь по-своему он прав… Однако Диона замкнулась в себе и заговорила натянутым тоном.

— Ничего. Ничего не произошло. Просто мне придется ехать.

— Но должна же быть причина…

— Мне придется ехать, — повторила жена. Луций еще никогда не видел ее такой сердитой и строптивой. «Похоже, она ищет ссоры», — подумал он.

Но он будет выше этого — по крайней мере, попытается.

— Ну, если причины нет, то почему бы не подождать, пока она появится. — Он тяжело вздохнул, пытаясь успокоиться. — Твоя богиня так долго не тревожила тебя, оставляла одну. Пусть и дальше продолжает в том же духе.

Диона покачала головой.

— Я поеду. А ты останешься. Тебе нет необходимости уезжать. Здесь ты счастлив. А если не хочешь, отправляйся в Рим. Это не имеет значения. Я должна ехать к царице.

— Глупости! — Луций хотел разрядить обстановку, но даже ему самому собственный тон казался слишком суровым, как у отца, распекающего капризного ребенка. — Давай-ка поговорим. Что-то произошло, так ведь? У тебя было видение? Или ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что ты дома и счастлива, а царица в Греции? Она тоже там счастлива, я уверен. С ней рядом Антоний; и она держит в руках весь мир.

— Ты совсем не понимаешь меня. — Диона рывком вскочила на ноги. Луций преградил ей дорогу.

— Сначала объясни мне, почему ты хочешь ссоры.

— Я не хочу ссоры. Я хочу поужинать. А потом я хочу поспать. А наутро я хочу найти корабль, который отвезет меня в Грецию.

— Ты не хочешь плыть в Грецию, — возразил он. — Оставайся-ка в Александрии. Царица сама тебя позовет, если в этом будет нужда. Тогда ты отправишься в путь, ясно понимая зачем, и на одном из ее кораблей, что тоже немаловажно.

— Дай мне пройти, — тихо и твердо сказала она.

— Диона, — взмолился Луций. — Не будь смешной. Это из-за Аполлония? Он наконец заявился к тебе с разносом — за то, что ты вышла замуж за чужеземца?

— А ты такой же, как он, — враждебно сказала она, и он похолодел. — Ты хочешь, чтобы я осталась здесь, прислуживала тебе и забыла мою царицу и мою богиню. Ты разведешься со мной, если я поеду? Попытаешься отнять у меня детей?

— Диона! — Боль в голосе мужа поразила ее; она отшатнулась. Луций воспользовался этой маленькой победой: — Диона, моя дорогая, любимая жена, я никогда с тобой не разведусь за то, что ты — это ты. Я просто оспариваю внезапность твоего решения, удивляюсь ему, хочу понять его причину. От чего ты бежишь?

— К чему, — поправила его она. — Я бегу не «от», а «к». Перестань быть таким чертовски рассудительным.

— Но кто-то из нас должен быть благоразумным?.. — Его терпение подходило к концу. Он уже почти не отдавал себе отчета в своих словах и в том, какой вред они принесут. — Почему ты набрасываешься на меня? Что я тебе сделал?

— Я вовсе не набрасываюсь на тебя. Это ты отказываешься верить тому, что я вынуждена ехать.

— Я верю. Просто хочу знать почему.

— Потому что я должна.

— Это не причина.

— А больше ты ничего не услышишь. — Она сделала шаг к двери. — Дай пройти.

Через мгновение Луций отступил в сторону. Если бы Диона попыталась проложить дорогу силой, он мог потерять самообладание и, возможно, даже ударить ее. Он никогда не бил женщину. И не собирался делать это сейчас.

Диона, проходя мимо, задела его плечом, и он спросил:

— Ну, почему? Чем я заслужил такое?

Диона промолчала. Ей совсем не хотелось ссориться, да еще без причины, но в таком состоянии духа, как сейчас, она не была еще никогда — даже в тот день, когда пренебрегла угрозой Аполлония развестись с ней. Казалось, что в нее вселился демон: дух злобной, чужой, враждебной ей воли. Уставившись на ее мужа — любимого мужа, которого она любила больше всех мужчин на свете, демон шептал:

«Римлянин. Чужестранец. Чужой всему, что есть Египет».

Нужно вернуться назад, пока она еще здесь, попросить прощения, сделать так, чтобы они опять стали одним целым. Но это было невозможно. Она зашла слишком далеко, прежде чем одумалась и поняла, что творит. И она вышла из кабинета, добрела до спальни и заперла за собой дверь. У мужа есть собственная спальня, — правда, он никогда не пользовался ею — так пусть обновит ее сегодня ночью. Ей же нужно успокоиться и справиться с демоном, подчинить его, изгнать, пока он не натворил дел похуже.

Луций Севилий приказывал ей остаться в Александрии. Он просто хотел ее урезонить — вот и все. Обычно она и сама могла себя урезонить…

Но не сегодня вечером. Рассудок говорил, что она должна взять на корабль их всех — даже малышку — и плыть в Грецию с ними. Клеопатра будет очень рада ей. Антоний придет в восторг, снова увидев старинного приятеля Луция. Тимолеон получил передышку от своих дружков по симпосиям. Можно превратить эту поездку в познавательное путешествие по островам Греции с главным пунктом остановки в Афинах.

Но Диона не могла заставить себя сделать это. Темный демон, поселившийся внутри, хотел, чтобы она была там, где Клеопатра. Его не заботило, какой ценой, кому это причинит вред — только побыстрее.

Если она отправится одна, то сможет найти себе каюту на первом же судне, которое возьмется довезти ее, и окажется в Афинах уже через несколько дней. Обремененной мужем, детьми, слугами, выводком женщин, обитавших в доме, ей придется ждать неделями, прежде чем найдется корабль, и еще пройдут недели, пока все они погрузятся на него.

А Луций Севилий вовсе не хочет ехать. Он осел в Александрии. Ему здесь уютно. Мужа раздражает, что его хотят сорвать с насиженного места из-за каприза женщины — несмотря на все протесты, именно так он наверняка и думает. Наверняка. Она видела его насквозь — как хрусталь саркофага Александра.

Если она сейчас поссорится с мужем, отшвырнет его от себя, ей гораздо легче будет покинуть его, оставить здесь, пока она будет выполнять волю богини. Вот почему сегодня она так ошеломила его, вот почему плеснула свой гнев, когда Луций Севилий имел все основания ожидать любви.

«Все к лучшему», — говорила она себе. Муж не желает, чтобы его таскали по всей Греции, как шлейф Клеопатры. Что ж, он может остаться здесь, преподавать в Мусейоне, смотреть, как Мариамна вырастает из младенческого возраста и вступает в пору раннего детства. Она спокойно оставит ее с ним — а когда-то ей даже в голову не приходило поручить Тимолеона заботам Аполлония.

Одна… Она останется одна на всем белом свете — только со своей богиней и царицей.

— Но почему? — спросила она вслух.

— Почему? — повторил мужской голос.

Диона вскрикнула от неожиданности. Сердце набатом застучало в ушах. До чего же она тупа — не подумала о том, что ее комнаты выходят в сад. Дверь в сад никогда не запиралась, просто плотно прикрывалась.

Луций стоял возле этой двери. На нем была греческая туника, но он казался совершенным и законченным римлянином; темные брови срослись над прямым римским носом.

— Зачем ты так мучаешь себя? — потребовал он ответа.

— Уходи.

— Нет! Нет — пока ты не придешь в себя и не начнешь понимать, что делаешь. Ты пытаешься избавиться от меня. Почему? Этого не должен знать римлянин?

— Нет!

— Тогда что же?

Диона повернулась к мужу спиной. Она не испытывала к нему ненависти, нет, она не смогла бы — никогда, но… ох… если бы он только ушел…

— Мне нужно побыть одной.

— Нет, не нужно. Этого тебе не нужно. У тебя есть я. У тебя есть дети. У тебя есть родные и дом. Какое сумасшествие тебя одолело? Почему ты хочешь отказаться от всего этого ради минутного порыва.

Диона с облегчением ухватилась за его слова.

— Сумасшествие? Да, я сошла с ума. Я во власти богини.

— Это слишком простое объяснение.

Она вздрогнула.

— Ты можешь это остановить?

— Я не могу тебе помочь, — сказал он. — Ты не позволишь мне. Ты хочешь склоки — одна Юнона[81] знает почему.

— Потому что… — Дионе казалось, словно она камнем падает вниз. — Потому что я не могу… позволить…

— Потому что ты не можешь позволить мне быть не таким, как Аполлоний? Так каким же я должен быть? Какую роль должен играть? Роль человека, вынужденного развестись с тобой, чтобы ты могла служить своей царице?

— Нет, — отрезала она, неожиданно возвратившись к самой себе, на землю, на которой ноги ее стояли твердо, а нрав был в узде. — Я не могу позволить, чтобы тебя убили. Или заставили предать Roma Dea.

«Это правда», — подумала она. У нее опять закружилась голова. Правда была болью, и когда она наконец вскрылась, стало еще хуже.

Луций не казался ни ошеломленным, ни встревоженным.

— Итак, все идет к этому. Антоний и Октавиан, я полагаю? Парфия всегда была побочным делом, что бы там ни думал Антоний. Настоящая война шла между двумя римлянами.

— И Клеопатрой, — добавила Диона.

— Клеопатрой, бывшей любовницей Цезаря, которая родила единственного ныне живущего сына Цезаря.

Губы Дионы сжались. Она не испытывала облегчения от того, что муж слишком быстро все понял — и так исчерпывающе. Не желала она, чтобы он ее понимал. Пусть бы он поссорился с ней, даже порвал с ней, но остался живым и невредимым в безопасной Александрии, а она тем временем поплывет в Афины.

— Какая же это безопасность, — спросил он, прочтя ее мысли, как иногда случалось, — если Антоний проиграет, а Октавиан обнаружит меня здесь, перешедшего на сторону врага?

— В Александрии риск погибнуть меньше, чем в армии Антония — сражаясь против Октавиана.

Луций покачал головой.

— Война — дело чести мужчин, и мужчинам-воинам многое прощается.

— Иногда.

— Чаще — да, чем нет. Особенно если сражаются римляне сенаторского ранга. Я доказал свою неблагонадежность уж тем, что надолго застрял на Востоке и женился на тебе. Очень рискую, если Октавиан явится сюда, шагая по телам убитых.

— Не говори так, — быстро сказала Диона. — Он не явится. Антоний победит. И Клеопатра. Но война приближается, я чувствую. И не хочу, чтобы ты в ней участвовал.

— А это не тебе выбирать!

Она снова метнула в него разъяренный взгляд, перестав заботиться о том, что это может привести к ссоре.

— Я могу попробовать.

— Ты уже потерпела неудачу.

— Тупой римлянин!

— Упрямая, твердолобая эллинка. Клянусь Поллуксом[82], женщина, ты сводишь меня с ума!

— А мне наплевать! Зато благодаря моей магии ты будешь в безопасности.

— Я сам решу, что безопасно, что — нет.

— У тебя ничего не получится.

— Я… — Луций неожиданно умолк. — Боги! Мы ведем себя как пара подравшихся ребятишек.

Диона отказывалась смеяться. Ее ничем не подкупишь и не собьешь с пути.

— Я хочу, чтобы ты остался здесь, — сказала она, может быть, немножко жалобно, ну и пусть, лишь бы он уступил.

— Значит, я останусь здесь, наслаждаясь безопасностью, а ты тем временем будешь смотреть в лицо войне в Элладе?

— Ты должен остаться дома и оберегать детей, пока я буду делать то, что велит моя богиня.

Луций упрямо покачал головой — такой же упрямой иногда бывала и она сама.

— Первейший долг матери — оберегать своего самого младшего ребенка и остальных детей, а долг мужа — охранять жену. Если ты не можешь остаться, значит, и я не могу.

— Но дети…

— Тимолеон — уже взрослый мужчина. Мариамна… — Он умолк, и Диона уже почти надеялась, что он готов сдаться, но муж просто искал нужные слова. — Мариамне, несомненно, нужна мать, но у нее есть кормилица и брат — братья — они позаботятся о ней.

— Отец справится лучше.

— Он не может. Так же, как и мать.

— Но я действительно не могу! — воскликнула Диона с растущим отчаянием. — Не могу я взять Мариамну с собой — там вот-вот разразится война.

— Тогда оставь ее с братьями или пошли в храм. Ее кормилица — жрица; она и так уже наполовину их дочь.

Диона затрясла головой, раздираемая болью и гнетом воли богини.

— Не могу… я хочу…

Одним прыжком Луций оказался возле жены, и в следующую секунду она уже была в его объятиях.

Диона пыталась высвободиться, однако муж был слишком силен, и она сдалась, но тело ее оставалось напряженным, отказываясь ответить на его чувство, оттаять в любящих объятиях. Казалось, Луций не замечал этого. Его руки блуждали по ее спине, разыскивая узлы и пряжки и благополучно развязывая и расстегивая их.

— Любимая, — прошептал он, зарываясь в ее волосы. — О, моя любимая. Кажется, я почти ненавижу твою богиню за то, что она с тобой делает.

— Ей все равно. Ведь она — богиня.

— Прекрасно. Тогда она не покарает меня за такие слова.

Диона откинула голову назад и пристально смотрела на него. Луций ответил ей довольно мрачным взглядом.

— Хотелось бы, чтобы с тобой было не так трудно спорить, — сказала она.

— Я просто не мшу удержаться. — В его голосе не прозвучало ни извинения, ни сожаления. — Утром я найду для нас корабль. Один из приближенных Антония через пару дней должен возвращаться в Грецию. Он возьмет нас на борт. Нам очень пригодятся и твой ранг, и мои сенаторские привилегии.

— Вряд ли… — начала Диона. — Я не… не так быстро…

Она противоречила сама себе и понимала это — как и он. Но муж сделал вид, что ничего не заметил, разве что слегка приподнял брови.

— Мы еще побудем с детьми — до отплытия. У них все будет в порядке. Наверное, все-таки Мариамну лучше отправить в храм. Для тебя они потрудились на славу — почему с ней должно быть иначе? А Тимолеон наконец займется делом. Наступило время, когда он должен почувствовать вкус ответственности.

— Как разумно, — съязвила она. — Как рассудительно. Я тебя ненавижу.

Уголок его губ нервно дернулся.

— Ни одной женщине не нравится, когда мужчина проявляет благоразумие. Это бывает так редко — и всегда застает ее врасплох.

— Ох! — Диона с трудом сдерживала смех, хотя еще сердилась. — О боги, да ты просто невозможен.

— Нет, — возразил он. — Это ты невозможна. Но я люблю тебя. И мне почему-то пришла в голову забавная мысль: получилось бы замечательное приключение для нас двоих, если бы мы были юными новобрачными.

Она тоже подумала об этом и ужаснулась. И когда начнется война… если начнется… и он погибнет…

— Попозже, — прошептал он. — Время для страха придет позже. А сейчас время для любви.

Диона попыталась сказать «нет». Но он был слишком сильным. И в сердце своем она, наверное, тоже была такой, когда, вопреки здравому смыслу, вещим мыслям и мрачным предвидениям, вдруг запела.