Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 30

Читать книгу Трон Исиды
2218+3631
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

30

Друг Антония, Планк, танцевал перед сливками двора — с ног до головы раскрашенный синей краской, увенчанный венком из камыша и с рыбьим хвостом. Сливки двора, купаясь в реках вина, пока Планк делал вид, будто плавает в воде, пели — иногда даже в такт — стихи, которыми сопровождался танец. Планк был Главком[60] — морским богом. Двор был самим собой: закадычные приятели Антония, его Неподражаемые; римские лица вперемешку с греческими — все без исключения багровые от вина и обильной трапезы.

Платье Клеопатры, усыпанное жемчугами, напоминало изысканный, одновременно бледный и яркий, как луна, каскад до самого пола. В волосы были вплетены жемчужные нити, длинные перлы качались в ушах. Жемчуга унизывали руки и пальцы. Царица казалась таким же сказочным существом, как и благородный обнаженный римлянин с синим телом и рыбьим хвостом, извивающийся на полу. Антоний, прислонившийся к ней плечом, выглядел почти прозаически: он восседал на пиршественном ложе в хитоне из куска раззолоченной материи; плащом служила обычная и вполне земная львиная шкура, а из головы царя зверей соорудили шлем. Сейчас плащ валялся на ложе, а в обеих руках Антония были кубки с вином: один принадлежал ему, другой Клеопатре — время от времени, поднося кубок к губам своей царицы, он поил ее лучшим цекубским вином. На мгновение — ради шикарного жеста — он обменялся с нею кубками, и Клеопатра тут же поняла, что вино в его кубке было почти не разбавлено водой, хотя она и велела соблюсти пропорции как положено, а не так, как любят македонцы.

Радостные крики и вопли Неподражаемых слышались даже за воротами дворца. Луций Севилий, гаруспик, прибыл с опозданием — к середине представления, разыгранного Планком. Он извинился и обежал глазами залу. Возле двери осталось свободное ложе. Место это считалось непочетным, и даже могло быть воспринято как оскорбление, но Луций пребывал вовсе не в том расположении духа, чтобы обращать внимание на пустяки. Он принял вино из рук слуги, попросил наполнить для него блюда, вынул из складок тоги салфетку и разложил перед собой. Мысли его занимало вовсе не пиршество, но он приказал себе быть если не учтивым и веселым, то по крайней мере спокойным и вежливым.

Однако, глядя на Планка, сохранить спокойствие было трудно. То, что благородный римлянин такого ранга танцует, — само по себе скандально. Но то, что Планк, синий, как гиперборейский[61] варвар, прицепивший сзади рыбий хвост, играет роль низшего божества, — просто уму непостижимо.

— Ты похож на деву-весталку[62] в борделе, — заметил Антоний, садясь на краешек ложа возле Луция Севилия и накладывая себе еды с одного из нетронутых блюд.

— Неужто я несносный? У меня что, на лице все написано?

— Кто-кто, а я-то тебя отлично знаю. Как поживает твоя госпожа? Хорошо ли она себя чувствует?

— Очень хорошо. — Луций Севилий, обрадовался возможности переменить тему. — Но немножко необычно. Она хочет ребенка.

— Наверное, как и все женщины, — Антоний прилег, опираясь на локоть. Чувствовалось, что царь Востока в ударе: беспечный, довольный; он наблюдал за весельем, еще больше разгоревшимся после танца Планка. Однако зрелища на сей раз были намного пристойнее и успокаивали душу — появились флейтистки и кифареды[63]. — Ты думаешь, я слишком далеко зашел?

Луций слегка пожал плечами и протянул руку за засахаренным миндалем. На его вкус, орехи были слишком сладкими. Он отхлебнул из кубка вино, разбавленное водой, ему понравилось.

— По-твоему, здесь не место обсуждать такие вещи, — не унимался Антоний, — даже если бы ты и хотел. Да? Но где найти лучшее место? Нас никто не слушает — кроме тех, кто имеет на это право; впрочем, здесь можно доверять всем без исключения.

— Ты полагаешь? — Луций надкусил пирог с миндалем и медом — Дионе понравился бы. Надо не забыть принести ей в салфетке.

Антоний плавно перевел взгляд на Клеопатру. Царица была не одна: на ложе рядом с ней сидел мальчик, похожий на львенка, — слишком крупный и сильный для своих лет, но все еще очень юный, чтобы не краснеть, когда мимо него прошла одна из обнаженных служанок-египтянок с подносом, полным сладостей. Нагнувшись, она предложила ему взять что-нибудь, и ее пышная грудь заколыхалась. Мальчик вспыхнул еще ярче — и стал похож на девственницу в вертепе, которая не знает, куда девать глаза.

— Скоро он станет мужчиной, — с гордостью сказал Антоний. — Смотри! Разве он не римлянин из римлян?

— И греков, — вставил Луций. — Теперь все зовут его Антиллом. Насколько, по-твоему, это по-римски?

— Настолько, насколько повелю я, — парировал Антоний, и на мгновение в его улыбке мелькнуло что-то хищное. — Антилл умом шустрее меня. И лучше схватывает, куда ветер дует. Двор царицы — и его двор, здесь он в безопасности. Но он должен следить за каждым своим шагом и научиться каждому выкрутасу придворных танцев. Моя царица и ее сын обучают его всему, что знают сами.

— Кстати, а где сейчас Цезарион?

— Изучает звезды с бандой философов. Они звали с собой и Антилла, но он предпочел повеселиться. В этом мальчик весь в меня. Мой сын! Звезды звездами, но ум мужчины должен быть занят мужскими делами.

— Например, вином и рыбьими хвостами?

Антоний от души рассмеялся.

— Именно так! И царицами, старина. И царствами.

— Неплохо, — улыбнулся Луций. — Но некоторые поговаривают: царица вертит тобой, как хочет, водит за нос и опаивает вином, в которое ты всегда рад сунуть этот самый нос. А дела проворачивает сама.

— Я знаю, — миролюбиво согласился Антоний. — Так говорят те, кто слушает Октавиана. Ему очень на руку выставить меня полудурком, который упивается вином и целыми днями валяется в объятиях Клеопатры. Если бы я спился и испустил дух на ложе моей царицы, он был бы счастлив, и даже, по возможности, приблизил бы этот момент. Но пока что Октавиан пытается смешать с дерьмом мою репутацию в Риме и сделать мое имя посмешищем для любого бродяги. Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним. А последним буду я. Не сомневайся, Луций Севилий.

— Хотелось бы верить, — проговорил Луций.

Антоний вдруг сжал его руку железной хваткой. Пальцы были теплыми, сильными и крепкими, как скала, несмотря на кувшины вина, которые триумвир влил в себя.

— Не сомневайся, — повторил он. — Это моя игра, Луций Севилий, гаруспик. На самом деле царица в моей власти, а не наоборот, что бы там ни болтали в Риме и на задворках Александрии.

Луций Севилий взглянул в его янтарные глаза. Такие слова легко принять за протест мужчины, которого обвела вокруг пальца женщина, но Антоний вовсе не напоминал одураченного любовника — в его взгляде чувствовалась сила. Луций попытался взглянуть глазами постороннего на Антония — супруга, с головой ушедшего в отношения с женой и с пасынком, которого он сделал своим сыном; Антония — гуляку, отдающегося увеселениям и развлечениям со всей мощью неистощимого темперамента в чужеземном… впрочем, уже своем городе. Он не увидел ничего нового: восточный царь на золотом троне, душа компании Неподражаемых, непременный участник многочисленных попоек, любовник и супруг египетской царицы.

Да, все это на самом деле было так — но, тем не менее, он оставался Антонием, Марком Антонием, триумвиром Рима. Такое заключение не особенно успокоило Луция. Антоний был воплощением власти, у которой свои пути и законы. Были ли это законы Рима, Египта или самого Антония — Луций сказать не мог. Он не обладал даром Дионы читать в сердцах мужчин, а его дар гадать по печени овцы и полету птиц мало чем мог помочь здесь, в этой зале, наполненной одуряющими запахами благовоний и вина.

— Октавиан — всего лишь раб своих желаний, — сказал Антоний, по-прежнему крепко, уже почти до боли сжимая руку Луция. — И то, что они иногда служат нуждам Рима, — чистое совпадение, в лучшем случае. А мои действия здесь — и есть истинное служение Риму. Я покорил Восток во славу Roma Dea, что бы там ни болтали и как бы это ни выглядело. И буду править им твердой рукой, и сын мой будет править после меня.

— Сын? Или сыновья?

— Мои египетские сыновья — цари Востока. Но мой сын-римлянин — наследник Рима.

— Цезарь поступил точно так же, когда завещал Рим племяннику, — заметил Луций.

— Тем больший он дурак, — отозвался Антоний. — Цезарь прекрасно знал, что из себя представляет этот парень. Лучше бы он оставил Рим Цезариону — хотя Рим бы не смирился с таким положением дел. Римляне уже выставили Клеопатру сущим чудовищем.

— Возможно, Цезарь надеялся, что Октавиан сможет продолжить начатое им. Или — ты не допускаешь такое? — предвидел, что, как только его не станет, ты вспомнишь о Клеопатре и начнешь искать с ней союза, который она сама же и предложит.

— Скорее всего, ничего он не хотел, кроме того, чтобы о нем помнили. Может быть, ему было наплевать, что случится после его смерти и кто после него приберет к рукам Рим.

— Может быть. Он ведь был — и есть — Божественный Юлий. А кто может знать, что у богов на уме?

— Меня египтяне тоже называют богом, — озорно ухмыльнулся Антоний, блеснув ослепительно-белыми зубами. — Не могу сказать, что слишком гожусь на эту роль, разве что на ложе с моей царицей. Тогда я воистину владыка мира.

— А когда ты изображаешь солнце на троне, а дети, словно луны, толпятся у его подножия?

— Это всего лишь представление, — отмахнулся Антоний. — Лицедейство, дающее людям повод почесать языки, а Риму — поскандалить. Рим обожает скандалы. Я дам их ему с лихвой — а потом и Октавиана, на блюде, с гранатом во рту.

— Если только он первый не принесет на этом блюде тебя.

— Игра есть игра, — не без удовольствия произнес Антоний. — И я принял вызов. Помнишь, что сказал Александр перед смертью? Когда его спросили, кому он завещает царство? Он ответил: «Сильнейшему». И этим все сказано — «сильнейшему»!