Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 18

Читать книгу Трон Исиды
2218+3627
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин
  • Язык: ru

18

Они успокоили призраков и загнали духов в их обиталища еще до рассвета. Но все же несколько тварей ускользнули. Шли месяцы, прошел даже год, но все равно Диона то и дело слышала, что нет-нет, да какой-нибудь дом и пострадает от нашествия духов зла: то ей говорили про сад, куда не залетала ни одна птица, то про рысканье сонма теней по разным кварталам города.

Но цена, как бы ни была она высока, вполне обоснованна — ведь они вторглись в мир, за вход в который с простых смертных взимали страшную плату. Им еще повезло — они остались живы. Но Диона чувствовала себя изможденной и выжатой как лимон, глаза ее стали сухими и тусклыми, как пески пустыни, а магический дар на время полностью покинул ее. Клеопатра пришла в себя быстрее. Она никогда не призналась бы даже себе, что Диона имела право вмешаться в ее действия, но не приказала прогнать жрицу с глаз долой; царица помогала ей всю ночь и больше не пыталась призвать на помощь духов, чтобы изничтожить римскую соперницу. Сейчас она была ближе всего к признанию своего поражения, чем когда-либо раньше, — настолько близко, насколько это вообще возможно для царицы, тем более для Клеопатры.

Решив быть благоразумной, терпеливо ждать и предоставить Антонию самому искать пути к ней, Клеопатра погрузилась в повседневные занятия, хотя подавленная энергия временами так и бурлила в ней, не находя выхода. Она правила царством, растила детей, поклонялась своим богам, занималась философией, не чуждалась царица и магии, хотя и не пыталась заставить силы зла снова служить ей. Клеопатра не заводила любовников, как поступила бы простолюдинка с низменной натурой, отвечая изменой на измену. Но она не была для этого создана, для столь мелкой мести.

Месяцы перетекали в годы. Селена и Гелиос подросли. Это были прелестные дети — смуглая и светлокожий, спокойная и непоседливый. Их брат Цезарион утратил последние трогательные черты, присущие детству, и «расцветал красой молодого мужчины», как сказали бы греки. У Тимолеона ломался голос; но его детские годы, дни и минуты, улетавшие в загадочную страну, откуда приходит и уходит время, не прихватили с собой его красоты. Это стоило Дионе больших тревог и забот, чем она могла бы признаться любому, даже царице.

У обеих женщин было много забот, и это помогало отчасти не думать об отсутствии милых сердцу мужчин, их ветрености и забывчивости. Клеопатра давно уже решила превратить Египет в богатейшее царство мира. Она истово отдалась этой задаче и, казалось, предвидела все: от малого до великого — от приумножения запасов хлеба и пива для нужд ремесленников до идей: как сделать жизнь царевичей и царевны еще роскошнее.

Занималась она и политикой. Ирод из Иудеи, изгнанник и будущий царь, прибыл к ней искать союза и помощи против парфян, завоевавших его царство. Она послала его в Рим в качестве дара Антонию, сделав это не без задней мысли; Ирод был красивым молодым человеком — смуглым стройным сладкоречивым юношей со скользким талантом говорить то, что от него хотели услышать. Грубоватый, порывистый и вспыльчивый Антоний, без сомнения, усмотрит в Ироде опасного соперника. Или хотя бы встревожится.

Об Антонии царица слышала много — сама она мало говорила и спрашивала, но никогда не отсылала гонцов прочь. Сейчас он находился в Греции. Война с Парфией затянулась, и он отсылал своих полководцев туда, где они были нужнее, а сам оставался с войском и выигрывал сражение за сражением. Он снова встретился с Октавианом в Брундизии и в одночасье стал победителем и сильной политической фигурой. Октавиан же был слаб и измотан затянувшейся войной с Секстом Помпеем. В Греции находилась и жена Антония — Октавия; он называл себя Дионисом, а она была его Афродитой, его богиней и супругой бога.

На это Клеопатра не сказала ни слова.

Они собрались все вместе в самый разгар зноя, на четвертое лето после отъезда Антония из Александрии. На корабль, покачивавшийся на глади озера, царица взяла с собой небольшую компанию: человек сто или около того. Было прохладно — правда, в такой одуряюще-жаркий сезон любой, самый незначительный спад зноя мог зваться прохладой. Легкий ветерок носился над водой; малыши и дети постарше плескались внизу, а ладьи дрейфовали, насколько позволяли цепи якорей, брошенных глубоко в песок.

Диона, борясь с искушением окунуться в воду, облокотилась о борт. Навес защищал ее от солнца. Геба обмахивала свою госпожу веером, сбрызнутым водой из озера. Все были полуодеты, если не сказать — почти раздеты. Газовая туника Дионы с вырезом на египетский манер, оставлявшим открытыми руки и грудь, просвечивала насквозь.

— Римляне были бы шокированы нашим видом, — лениво произнесла она.

Клеопатра вяло повернула голову — тягучим движением, словно кошка, спавшая у ног Дионы. Как и ее жрица, она предпочла одеться по-египетски. Нагота не возбуждала чувственности летом в этой стране.

— Их все шокирует, — усмехнулась она. — Будь они сейчас с нами, то уж точно вырядились бы в доспехи и тоги.

Диона промолчала, наблюдая за Тимолеоном — он сражался с детьми царицы в морском бою. Другие, молодые и постарше, окружили их плотным кольцом, и вскоре места для зрителей уже не осталось.

Неожиданно для самой себя она сказала:

— И все же мне их не хватает — несмотря ни на что.

— Их? Или его?

— Всех, — ответила Диона, с несокрушимым самообладанием, освоенным за долгие годы практики.

— Антоний снова в Азии, — обронила Клеопатра.

Новость не была такой неожиданной, как могло показаться. Диона уже давно гадала, упомянет ли об этом. Клеопатра. Ни для кого не составляло секрета, что вскоре после свадьбы триумвир покинул Рим и отправился в Афины, где поселился с новой римской женой. Оттуда он руководил казавшейся бесконечной войной с Парфией и правил Азией — сам, без Клеопатры. Все знали и о том, что Октавия родила ему дочь. Когда новость достигла Египта, Диона мгновенно решила: нужно постараться отвратить царицу от новых попыток обратиться за помощью к магии или от обыкновенного убийства. Но Клеопатра приняла известие с ледяным спокойствием, свойственным ей с того дня, когда Диона помешала призвать для расправы низших богов.

— Дочь для римлян, — сказала она, — не царица и не дитя богов, как у нас, а сплошное разочарование. А я дала ему сына. Пусть вспомнит о нем; дадим ему пораскинуть мозгами. Я могу и подождать.

Диона пораскинула мозгами намного раньше и еще тогда пришла к тому же выводу, что и теперь: Антоний вряд ли примет это во внимание. Разве что поначалу придет в ярость — и только.

— Антоний и раньше бывал в Азии, — заметила она. — Когда он или один из его генералов победил парфян — этого было вполне достаточно, чтобы обеспечить ему триумф в Риме. Однако тогда он тоже не свиделся с тобой, даже не послал хотя бы весточку.

— Но на этот раз, — заявила Клеопатра, — жены с ним нет. Он отослал ее домой. По слухам, Октавия опять беременна, и срок уже приличный; кроме того, у нее куча детей, за которыми нужно присматривать. Конечно, со всей этой возней она подустала, и он тоже — что говорить, им обоим досталось. Но все же… Антоний мог поехать с ней или оставить ее в Афинах и забрать туда детей — если бы хотел.

— Римляне покидают жен, когда им удобно, — сказала Диона. — Они поступают так с тех времен, когда Эней покинул Дидону в Карфагене[39].

Клеопатра покачала головой.

— Нет. Сейчас все будет по-другому.

Диона внимательно изучала ее взглядом. Царица никогда не была склонна к фантазиям, и предвидение не было ее даром. И все же она так уверена…

Диону не посетило ни одно видение, она не чувствовала никаких проявлений воли богини и, в сущности, сейчас была не более склонна к пророчествам, чем любая обычная женщина. Такое состояние очень беспокоило ее, хотя она не признавалась себе в этом, исподволь пропитывало ее голос раздражением и заставляло говорить более резко, чем ей было свойственно.

— Все лелеешь надежду, не так ли? Вздыхаешь и грезишь, как влюбленная девчонка! А если он никогда не вернется?

— Вернется. Вот приму ли я его — это уже другой вопрос.

— А почему бы не принять? — заявила в пику ей Диона. — Для твоей богини он бог. Его шатания по свету ничего не меняют.

— Люди называли Октавию ликом богини Афродиты, когда он правил вместе с нею в Афинах, — парировала Клеопатра. — Возможно, так оно и было. Но я — больше чем лик. Я сама богиня на земле.

— А он — бог, — не унималась Диона. В нее наконец вселилась некая сила, вещавшая голосом богини. Она взглянула поверх озера, поверх копошащихся, смеющихся детей на город, дремлющий в чаду зноя и палящего солнца.

— Смотри-ка! — воскликнула она уже другим тоном, но все с той же силой, запрещающей ей молчать. — Из города несется лодка. О боги! Да она просто летит!

Будь у лодки крылья, как у птицы, и тогда бы она не могла двигаться быстрее. Гребцы, казалось, не замечали изнурявшего зноя, что неудивительно, если им хорошо заплатили. На носу стоял мужчина в римских доспехах и с лицом римлянина. Вначале Диона приняла его за Квинта Деллия, который тогда приглашал Клеопатру в Таре. Но это был совсем другой человек, очень знатный и почитаемый; не посыльный Антония, но его друг, Гай Фонтей Капит, легко несший бремя своего благородного имени и приветствовавший Клеопатру улыбкой и галантным поклоном. Антоний снова призывал к себе царицу Египта.

На сей раз речь шла об Антиохии, а не о Тарсе. Это будет не единственным отличием, заметила себе Клеопатра.

— Стало быть, Антоний во мне нуждается, — вымолвила она. — Итак. Он пришел умолять. Удивительно, что он еще помнит меня.

Капит покачал головой и улыбнулся. Он был красивым мужчиной, как и Антоний, но с большим чувством юмора. Казалось, ничто на свете не смущало и не беспокоило его, даже холодный пристальный взгляд царицы и ее ледяные слова — возможно, они даже холодили его тело, закованное в тяжелые душные доспехи. Взяв кубок с вином, Капит уселся на нагретую солнцем скамью — палящие лучи пробивались даже сквозь навес.

— Он никогда тебя не забывал. Ни на минуту.

— Вот как? В самом деле? Даже на белых бедрах Октавии?

Капит даже не покраснел.

— Ах, она и в самом деле красавица! Я не стал бы тебе лгать. Но Октавия — смесь воды и молока. «Попробуй отрезать ножом воду», — однажды сказал мне Антоний.

— Положим, все эти годы ему это удавалось, — сухо заметила Клеопатра. — Сколько детей она ему родила? Двоих? Или троих?

— Одного, — ответил Капит. — Второй ожидается, если будет угодно богам. Ты же не можешь винить его за это? Мужчина делает то, что положено мужчине, а она поддерживает мир между ним и своим братом.

— От ее брата нетрудно избавиться, — отрезала Клеопатра. — И от нее, в сущности, тоже.

— Царица изволит быть слишком решительной и прямолинейной, — отозвался Капит. Он по-прежнему улыбался, но тон был твердым и безапелляционным. — Рим этого не позволит. Верь мне, владычица: Антоний думает о тебе беспрестанно с тех пор, как покинул Александрию. Политика держит его вдали от тебя и диктует ему линию поведения, чтобы сохранить союз с Октавианом. Но его мысли принадлежат только тебе. Каждый раз, разрабатывая очередную стратегию, он мысленно советуется с тобой. А будучи предоставленным самому себе, постоянно расспрашивает нас о тебе, гадает, что ты сейчас делаешь, и всем сердцем желает увидеть сына и дочь.

— Любопытно. Так что же ему мешало? Он мог увидеть их в любой момент, — иронично заметила Клеопатра. — Достаточно было просто приплыть в Александрию.

— Ты сама знаешь, что он не мог, владычица. — Капит прикрыл глаза ладонью, щурясь от солнца. — А дети здесь? Я сгораю от любопытства увидеть чудо Востока — Солнце и Луну, как ты их назвала; кстати, римляне, должен признаться, сочли это величайшей гордыней и заносчивостью.

— Очень мило. Впрочем, в этом я нисколько не сомневалась, — царственно ответила она и повернулась к служанке: — Ступай во дворец и вели приготовить детей, чтобы их не стыдно было показать людям.

Через некоторое время детей привели — с еще влажными после купания волосами, но должным образом одетых: Гелиос был в тунике, Селена — в египетских одеждах. Черные и золотистые локоны, карие и голубые глаза поразительно смотрелись рядом, а лица детей — одно белое, позолоченное солнцем, а другое — теплого смуглого цвета, потемневшее до терракоты — были удивительно похожи. У обоих был одинаковый разлет бровей, одинаковые, чуть крючковатые даже в столь раннем возрасте носы, одинаково решительные гордые подбородки. Они были истинными Птолемеями, но при этом необыкновенно походили на Антония и выглядели именно так, как должны выглядеть дети, рожденные быть царями.

— Отлично! — одобрил Капит, разглядывая их с головы до ног, и близнецы ответили ему тем же. — Лучше не бывает. Нет никакого сомнения в том, кто их родители. Ты рожаешь красивых детей, владычица.

— Как породистая, но некрасивая кобыла, — спокойно проговорила Клеопатра. — Красота у меня в крови. Так?

Капит рассмеялся. Ни язвительный тон, ни вызывающие реплики Клеопатры не могли поколебать его независимости и нарушить непринужденное доброжелательное расположение духа.

— Я всегда считал тебя красивой женщиной, владычица, и самой умной на свете. Надеюсь, свой ум ты им тоже передала? Кстати, маленькая Антония прелестна — вся в мать и, кажется, более покладиста.

— Бедный Антоний! — вздохнула Клеопатра.

— Мама, — вмешалась Селена, произнося слова чистым внятным голосом. — Это — римлянин?

Казалось, Капит был слегка поражен, что она умеет говорить. Это удивило Диону — девочке было уже три года, и она болтала без умолку чуть ли не с пеленок. Рановато, мягко говоря, но Тимолеон рос таким же не по возрасту разговорчивым; болтливость была словно знаком отличия их рода.

— Да, — ответила Клеопатра. — Это римлянин.

— Он — наш отец? — потребовал ответа Гелиос, настроенный более воинственно, чем сестра, и вызывающе посмотрел на мать.

— Нет, — ответил Капит за Клеопатру. — Нет, юный господин, — увы! — я не твой отец. Твой отец в Антиохии и ждет, когда ты к нему приедешь.

— Я его не знаю, — заявил Гелиос, — и он должен сам приехать ко мне. Он — простой римлянин, а я — царевич.

Диона строго сдвинула брови. Клеопатра велела сыну замолчать. Капит же казался изрядно позабавленным.

— Но ты наполовину римлянин, а твой отец правит римлянами. Все-таки тебе следует отправиться к нему.

— Мы можем встретиться где-нибудь посередине, — опять вмешалась Селена. — Я буду рада увидеть папу. Он ведь бог, ты же знаешь. Он заставляет расти виноградные листья.

— Это верно, — засмеялся Капит и повернулся к Клеопатре: — Итак, они унаследовали и твой ум, и твою гордость. Антоний будет в восторге. Он никогда особо не жаловал послушания — ни в детях, ни в ком-то еще.

— Но, похоже, послушная жена ему по душе. — Клеопатра протянула к детям руки. Селена и Гелиос с двух сторон прижались к ней, с вызовом поглядывая на римлянина. Селена, казалось, была склонна доверять ему, но ее брату нужны были более веские доказательства, чем белозубая улыбка и несколько льстивых слов. Даже в столь юном возрасте он уже прекрасно был знаком с повадками придворных.

Но Гай Юлий Капит — это было очевидно — знал повадки и натуру царей и цариц не хуже, он развел руками и вздохнул.

— Наверное, тебе будет трудно его простить. Именно это причиняло Антонию невыносимые муки, было для него настоящей пыткой. Он был на волосок от того, чтобы отказаться жениться на этой женщине, но не видел другого способа сохранить мир — а Октавиан был настойчив и неуступчив. Вопрос встал ребром: либо Антоний женится на Октавии, либо Рим опять начнет раздирать гражданская война.

— На его месте я сказала бы: ну и пусть раздирает, пропади он пропадом, — ответила Клеопатра. — Правда, это было бы варварством. Но ведь со мной Антоний имел абсолютную власть над Востоком. Что по сравнению с этим кучка римских легионов?

— Ты права, владычица, римские легионы сами по себе не представляют особой силы, — спокойной отозвался Капит. — Но все же, как ты и сама говоришь, вам есть чем править вместе. Антоний зовет тебя к себе, чтобы напомнить об этом. Он не ждет немедленного прощения, но просит тебя понять, что толкнуло его на такой шаг. Ты могла бы поступить точно так же, если бы давление на тебя было столь же сильным.

— Сомневаюсь, — отрезала Клеопатра. — И на этот раз Антоний не заманит меня в свои сети. Пусть он сам приедет ко мне — или мы больше никогда не увидимся.

— Владычица, — возразил Капит, — Антоний предполагал, что ты ответишь именно так. Он примчался бы сам, прямо сюда, если бы это было возможно. Но дела в Азии слишком сложны, важны и неотложны. Он говорит… — Капит пригнулся к ней и понизил голос. — Он говорит, что останется на Востоке. Пока у Октавиана есть Рим, Антоний завладеет остальным миром. И он хочет, чтобы ты была рядом, когда это произойдет. Октавию он отослал к брату — ему надоела ее слащавость и повадки скромницы. Но развестись с ней он не может, потому что их брак — основа соглашения с Октавианом. Однако во всем остальном он фактически — твой муж и всегда им останется.

Клеопатра казалась непреклонной.

— Но разве я его жена? — спросила она риторически, ни к кому не обращаясь. — Не знаю, хотела бы я этого? Ни одна женщина не может прожить без мужчины, по крайней мере, так устроен мир. Но у меня есть прекрасное убежище для оставленной жены — мои дети. И чего ради я должна снова привязать себя к человеку, который с такой легкостью бросил меня и отправился прямиком на ложе другой женщины?

— Ради той незримой связи, которая есть между вами. И еще: вместе вы будете править миром.

— С меня довольно Египта, — холодно проронила Клеопатра. Но Диона почувствовала, что она колеблется и намеренно ожесточает себя, пытаясь сопротивляться. Царица была горда, а Антоний уязвил ее гордость. Ему будет легко получить ее назад. Но Клеопатра все же поедет к нему — притяжению силков трудно противостоять. Однако гораздо важней то, что она любила его.

«Бегемотинго.ань ее наpом, Капит тва.прощдо нои всеа алца н