Прочитайте онлайн Трон Исиды | Часть 17

Читать книгу Трон Исиды
2218+3856
  • Автор:
  • Перевёл: Я. В. Никитин

17

В лагере Антония у Клеопатры был свой человек — египтянин-астролог и прорицатель, не обладающий магическим даром, но необыкновенно наблюдательный и с великолепной памятью — он помнил все, что видел и слышал. Именно от него царица узнала о неприятностях в Сирии, восстании Фульвии и ее внезапной смерти. А также об отбытии Антония в Италию. Через быстроногих гонцов он посылал ей вести и о менее важных новостях, разнообразных слухах и сплетнях, даже отправлял с ними послания Антония.

Клеопатра хранила их, словно величайшие редкости — как показало время, они и были таковыми. Вскоре после отплытия Антония она — получила от него письмо — набор официальных фраз, подобных тем, которые глава одного государства шлет другому правителю в знак благодарности за гостеприимство. Через своего слугу она получала послания, которые значили для нее гораздо больше. В одном из них ей сообщали, что Антоний здоров, но скучает по своей госпоже, еще недавно согревавшей его по ночам. Или писали, что Антоний болел, но нет нужды беспокоиться — он уж выздоровел, потому что крепок, как задубевшая кожа, то она вдруг узнавала, что состоялся поединок с кем-то из царевичей или других важных особ; ее мужчина вел себя как круглый дурак, говорилось в послании, и его госпоже следовало бы находиться рядом с ним, чтобы вправить ему мозги.

Однажды пришла весточка и для Дионы. Правда, не от Луция Севилия; просто гонец сообщил, что ослик ее сына по-прежнему в Тарсе и живет прямо-таки по-царски. Некоторые из горожан считают его божеством и потчуют подношениями в виде свежей травы и цветов. Диона неудержимо рассмеялась, вспомнив одно из многочисленных приключений Тимолеона. Ее смех был такой редкостью в последнее время; у нее потом еще долго болели бока, но она почувствовала себя лучше. Лучше, чем когда-либо за эти долгие месяцы.

Примерно через две недели после этого события Диона присутствовала на одном из философских диспутов царицы. Философы были именно такими, какими им и полагалось быть: бородатыми и снисходительными к своим неразумным слушателям. На сей раз философы снизошли до разговора о природе — они так и сыпали учеными фразами о повадках птиц и спорили о климатических различиях условий жизни антиподов[35]. Как раз в тот момент, когда разговор зашел об истоках и происхождении Нила, вошел гонец. Казалось, в общей суматохе его никто не заметил, и это было неудивительно. Поскольку оба философа не сходились во мнении по столь важному вопросу, диспут был не менее шумным, чем пирушки Антония, правда, не таким веселым.

Клеопатра наслаждалась перепалкой ученых мужей, принимая в ней участие с энтузиазмом прирожденного философа. Однако приезд гонца был ею отмечен: блеснувшие глаза, секундная пауза в речи — вопреки всегдашнему самообладанию. Только гонцы из лагеря Антония могли появляться пред ее очи так запросто — без позволения, оглашения во всеуслышание их прибытия и сопротивления со стороны стражников. В таких случаях Клеопатра продолжала заниматься своими делами, но старалась побыстрей покончить с ними и, по возможности, скорее узнать новости.

Диона, будучи зрителем, а не участницей происходящего, в отличие от царицы могла позволить себе поразмышлять на далеко не ученые темы. Она заметила, что гонец бледен, и подумала, что Антоний болен, но тут же отогнала от себя страх перед плохими известиями. Если бы Антоний умер или был смертельно ранен… Клеопатра давно уже знала бы об этом — их связывали более тесные узы, чем могло показаться постороннему взгляду. Они ощущали тела друг друга даже через огромные просторы моря.

Когда Клеопатра закончила диспут и передала ученых мужей на попечение дворовых распорядителей, которые должны были позаботиться об их ужине и всяческом ублажении, ее нетерпение, казалось, достигло предела. К счастью, философы не задерживали ее. Диона улыбнулась про себя — похоже, ученые мужи донельзя довольны своими победами. Правда, двое из них — более одержимые или более выносливые, чем их собратья, не возражали бы продолжить, но Клеопатра улыбкой выставила их вон.

У гонца было достаточно времени, чтобы взять себя в руки и подготовиться к разговору, но все же его лицо выдавало тревогу, под глазами по-прежнему отчетливо проступала бледность. Клеопатра могла быть осторожной и изворотливой, как змея, но бывала и убийственно прямолинейной и стремительной, когда хотела. Царица устремила на гонца пристальный взгляд в упор.

— Ну, что стряслось? Он проиграл войну? Потопил свой флот? Отказался от прав триумвира и удалился на виллу как философ?

Гонец явно нервничал. Он судорожно сглотнул слюну и сбивчиво заговорил:

— Нет, госпожа… Не знаю, как тебе сказать… В сущности, он выиграл войну и получил в награду империю.

— Ах, даже так? Неужели это так скверно, что заставляет тебя дрожать под моим взглядом?

Гонец, крепкий мужчина далеко не робкого десятка, прибыл сюда, невзирая на все опасности, подстерегающие его в пути, но сейчас у него были причины для страха. Он вез не особенно приятные новости и знал, что царица скора на расправу, если вести оказываются ей неугодны.

— Нет, все в порядке, если ты имеешь в виду Рим. Антоний встретился с Октавианом при Брундизии; они заключили мир, опять поделили свою империю, и Антоний получил львиную долю. Он настолько близок к тому, чтобы стать царем Рима, насколько это возможно при живом племяннике Цезаря, стоящем у него на пути.

Глаза Клеопатры блеснули.

— Ну? А дальше?

— Что ж, дальше вот что… — Гонец слегка терял решимость по мере того, как приближался к сути дела. — Сделка совершена не за красивые глаза. Ему пришлось отдать Октавиану кое-что взамен.

Клеопатра ждала. Внешне царица казалась спокойной, поза была непринужденной, но ее руки крепко стиснули подлокотники стула, и костяшки пальцев побелели.

— Вернее, — продолжил гонец, — Октавиан кое-что отдал Антонию. Они заключили сделку на родственной основе. Сестра Октавиана, Октавия, стала и залогом, и обещанием. Антоний женился, госпожа. Он взял Октавию в жены, и между властителями Рима воцарились мир и дружба.

Клеопатра не сказала ни слова. Выражение ее лица не изменилось, дыхание оставалось таким же ровным, а руки даже не шевельнулись.

Гонец все-таки недостаточно хорошо знал ее и явно утратил бдительность.

— Это было очень легко, — заговорил он вновь. — Октавия недавно овдовела, у нее трое детей — несомненно, она может дать мужу наследников. Проблема Состояла в том, что она не могла официально выйти замуж в течение нескольких месяцев. Но Сенат разрешил отступление от закона, дал ей повеление, и они сразу же поженились. Октавия — прелестная женщина, очаровательная, милая. Она не завивает волос и не румянит щек, ведет себя скромно, как девушка, и не говорит ничего, кроме «да, мой господин», «нет, мой господин» и «как пожелает мой господин»…

Клеопатра сделала движение раньше, чем Диона поняла, что происходит. Лицо царицы по-прежнему было неподвижным, неподвижно-бесстрастным, как искусно раскрашенная белая маска под изысканной филигранно уложенной прической. Она сбила гонца с ног метким ударом, который посрамил бы даже Антония, по силе равному самому Гераклу.

Гонец лежал почти бездыханный, но, похоже, так и не понял, что ему грозит. А может, понял и потому оцепенел, беспомощно скорчившись под занесенной над ним ступней Клеопатры. Еще мгновение — и царица убьет его.

Диона была невелика ростом и слаба, но у нее хватило сил оттащить гонца в сторону.

— Уходи! — скомандовала она. — Немедленно!

Однако бедняга замешкался, и Диона уже была готова счесть, что ему пришел конец, или предложить в качестве жертвы себя. Но едва Клеопатра оправилась от шока, вызванного дерзостью Дионы, как гонец пронзительно взвизгнул, словно умирающий кролик, и бросился вон.

Диона осталась встречать бурю в одиночестве. Слугам хватило одного взгляда на лицо царицы, чтобы обратиться в бегство. Однако Диона не заблуждалась относительно белых лиц и зловещих глаз, сверкавших из проемов дверей и из-за колонн — кто-то даже стоял возле окна.

Клеопатра в бешенстве бывала на редкость безжалостна. Однажды, в сильном припадке ярости, она поклялась, что получит на подносе голову своей сестры Арсинои. Ей это не удалось только потому, что Арсиноя уже сбежала в Эфес, и царица отвела душу, сокрушив содержимое целого зала — бесценную глиняную и фаянсовую посуду, подчас даже более древнюю, чем пирамиды Гизы. Но на этом она не успокоилась и приготовилась ждать, пока кто-нибудь не поймает и не убьет ее сестру. И дождалась-таки…

Дионе такое было не в новинку, и она научилась исчезать прежде, чем Клеопатра вспомнит о ее существовании. Но сейчас пути к отступлению не было.

Наверное, именно так чувствует себя голубь в когтях коршуна, или мышь, когда на нее бросается кобра. Казалось, безграничная бесконечность отделяла ее от любого убежища, любой лазейки — двери, окна или галереи. Трон царицы мог стать защитой лишь на ничтожно короткое время.

Но пристальный, прожигающий насквозь взгляд Клеопатры внезапно смягчился.

— Ну что ты, дружок. Неужели я так похожа на безумную?

— Ты и сама знаешь, даже лучше меня. — Голос Дионы был слаб и тих, но слова звучали достаточно отчетливо. — Если ты собираешься швыряться вещами, будь добра, выбирай подушки, жемчуга или что-нибудь такое же легкое. Или ты хочешь разнести все и всех вдребезги?

Клеопатра рассмеялась — почти естественным смехом.

— Я подумаю над этим. А сейчас тебе лучше уйти. Я не уверена, смогу ли удержаться и не швырнуть в твою голову подушкой.

Диона колебалась. Но ей ничего больше не оставалось, если только не превратиться в живую мишень. Она сказала себе, что Клеопатра нуждается в уединении, чтобы справиться с яростью — тогда царица сможет трезво рассуждать и нормально общаться с людьми.

Взгляд кобры снова мелькнул в ее глазах. Диона почтительно наклонила голову и спаслась бегством.

Но ушла Диона недалеко. Обычный здравый смысл направил бы ее домой или в храм — но она не была столь благоразумной. Некая доля иллюзии, что царица может нуждаться в своей жрице, вкупе с совершенно непростительным любопытством, удерживали ее во дворце.

Грохот бьющейся посуды так и не донесся до нее, не слышалось и глухих хлопков от ударов подушками. В царских покоях стояла мертвая тишина. Прислуга и придворные обмирали от страха и даже не пытались заглянуть туда и поинтересоваться, что же делает их госпожа. Хотя служанок била дрожь, когда они представляли себе кинжалы, и отраву, и мертвое тело царицы, распростертое на полу. Диона тоже холодела при такой мысли — но не настолько, как если бы эта картина присутствовала в настоящем видении. Собственной смерти Клеопатра желала сейчас меньше всего. А вот отомстить Антонию или его новой римской жене…

Эта мысль блуждала в подсознании Дионы, тогда как сознание было взбудоражено до предела. Ее раздражали и болтовня прислуги, шушуканье придворных — непонятно, что больше. Слуги хотя бы непрестанно думали о царице. Придворные же, легкомысленные, как и всегда, тут же принялись пережевывать старые привычные сплетни и новые скандалы, одновременно обсуждая последний крик моды: подведение глаз.

Болваны — все как один! Разряженные куклы! Диона боролась с сильным искушением наслать на придворных удары грома, напасти вроде чумы или козней демонов, чтобы проучить их, вызвать в их мелких душонках хоть какие-то чувства.

Такие мысли свидетельствовали о ее полном смятении и испуге. Диона всегда очень серьезно относилась к магии. Магия принадлежала богам; она была их даром, и даром бесценным — им нельзя пользоваться по пустякам.

Часы тянулись медленно. Солнце утонуло в заливе. Приближалась буря, и не только в покоях царицы. В воздухе было разлито то же тревожное предчувствие и тягостное ощущение — небо изредка прорезали далекие всполохи молнии, и пахло грозой.

Если она хочет дойти до дома раньше, чем разразится гроза, нужно уходить немедленно. Когда Диона преодолевала один из коридоров, старательно обходя группку женщин, громко споривших, как правильно обращаться со щипцами для завивки, из ниоткуда появилось гибкое, мягкое тельце и прижалось к ее ногам. Она посмотрела вниз — в золотисто-зеленые глаза кошки Баст. Оба котенка были с ней: солнечно-золотой кот, ставший уже вдвое больше матери, и серебристая кошечка, поменьше, но стройнее и с более длинными лапами — настоящая храмовая кошка. Вся троица терлась о ноги Дионы, вырисовывая лапками на земле незримые прихотливые узоры.

В узорах был определенный смысл. Поначалу Диона отказалась признать это, считая, что кошки попросту требуют пищи или внимания, либо приписывая их поведение загадочности, непостижимости кошачьей природы. Но кошки были неотвязны. Кон тянул свою «песню», мяукая от сопрано до тенора — это выглядело бы очень смешно, если бы его вопли были не такими громкими и менее настойчивыми. Он встал на задние лапы и вытянулся почти до талии Дионы, цепляясь когтями за ее одежду. Его ярко-золотые глаза сверкали, словно монеты. У его сестры глаза были чистого зеленого цвета. Глазам их матери от природы досталось что-то среднее между этими двумя цветами, и она словно гипнотизировала Диону нечеловечески мудрым взглядом.

Она вполне могла сопротивляться им: кошки не были существами, рожденными под знаком насилия, они соблазняли, уговаривали. А эти еще и упорно настаивали на своем, и сил всех троих вполне хватило бы, чтобы не пустить Диону идти другим путем. Этот же путь, к ее удивлению, вел к покоям царицы.

— Очень хорошо, — сказала она кошкам. — Но если царица меня убьет, я буду преследовать вас до самой вашей смерти. И не оставлю в покое даже в Царстве Мертвых.

Но их не тревожили людские угрозы, даже самые страшные. Кон шел впереди, кошечка замыкала столь своеобразную процессию, словно для того, чтобы Диона не попыталась сбежать.

Это шествие кошек сквозь покои царицы было очень странным — иногда они двигались в длинных косых лучах заходящего солнца, иногда — в полумраке светильников. Обычно здесь повсюду попадались люди: слуги, придворные, ученые, просители всех мастей, жаждущие милостей царицы, — всех не перечесть. Но сегодня тут не было ни души. Все сбежали подальше от разящего наповал гнева царицы, подобного молнии, или попрятались неподалеку, поджидая, пока минует монаршая гроза.

Они поступили мудро. Диона же шла за своими провожатыми с когтистыми лапами в то крыло покоев царицы, которое обычно редко посещала. Это помещение было таким же древним, как и сама Александрия — далекое прошлое Египта. Невозможно было избавиться от ощущения пропыленности, зловещей тусклости света — ноздри словно чуяли запах веков и забвения, хотя крыло содержалось в идеальной чистоте и постоянно проветривалось, а пыль здесь сметали намного чаще, чем того пожелала бы царица. Этими помещениями совершенно не пользовались. Никто здесь не жил; ни один человек даже не помнил о них и не собирался вспоминать, кроме того, у кого сегодня на то была причина.

Диона бывала тут и раньше — но очень давно, еще при жизни старого царя. Его дочь была тогда просто упрямым ребенком с пытливым неугомонным умом. Позже сама Клеопатра приводила сюда Диону, рассказывала истории о Птолемее II, который был магом, как и все Птолемеи, — но его магия считалась сильнее и серьезнее, чем у многих из них и, без сомнения, более странной. Его дар был самым загадочным и непостижимым. В книгах он звался великим царем.

— Он воистину был велик, — заметила тогда Клеопатра. — Но никак не унимался и без конца задавал вопросы — даже если в ответах было больше мрака, чем света.

Все это пронеслось в голове Дионы, когда она пересекала длинную, слабо освещенную комнату. При входе горел светильник, и еще один — в дальнем углу, но путь между двумя горящими точками был погружен в темноту. Она не слышала ничего, кроме своего дыхания, стука крови в ушах и еле слышного звука шагов собственных сандалий по мрамору пола. Кошки двигались бесшумно и молча. Помещение было не слишком большим, и скорее напоминало длинный коридор, чем комнату, но чем дальше шла по ней Диона, тем сильнее охватывало ее странное, тревожное чувство, словно само пространство здесь было неопределенно-бесконечным.

Кожу стало покалывать. Воздух казался пропитанным магией — ощущение было тонким, хрупким и едва уловимым, словно слабое жужжание пчел, доносящееся с отдаленного луга. Воздух пропах той особой свежестью, которую приносит гроза. Да, сомнений быть не могло. Это — ярость, ярость Клеопатры и ярость богини.

Инстинкт, более сильный и проворный, чем воля, будто возвел вокруг нее стены, отводя удар, мобилизовал все защитные силы и приемы, которым научилась Диона — научилась тогда, когда впервые сила ее магии по-настоящему превратилась в мощь, стала одновременно и опасностью, и искушением. Боковым зрением где-то там, за пределами зримого мира, она видела некие существа, мерцание глаз в полутьме, слышала шорох, скольжение теней. Дети ночи всегда голодны — они жаждут света и крови живых. Магия воззвала к ним и сама привела их сюда; духи зла слетелись, распаленные страшной поживой, потому что царица обещала накормить их кровью и светом. Из бездны и мрака небытия они почуяли зов, хотя свет, так манивший их, был всего лишь мертвенно-бледным, слабым мерцанием светильника старого кудесника.

И тень ее защитника тоже пришла. Анубис шел за Дионой — ростом выше любого египтянина, с шакальей головой и горящими глазами. Он тоже был тенью и тоже вскормлен на крови, но Диона чувствовала его реальность, хотя и не слышала дыхания. Его ноги совершенно бесшумна ступали по каменному полу. Она знала — если дотронуться до него, коснешься вещества, теплого, как плоть, хотя и очень странного.

С каждым своим шагом она уходила чуть дальше из мира, ведомого людям. Силы, которые привела в движение Клеопатра, были мощными; людская плоть подчинялась им, и дух слабел. Даже под защитой собственной магии, кошек богини Бастет и тени Анубиса Диона ощущала давящий груз слепой воли, алкавшей сломить и покорить ее.

Клеопатра даже в магии не терпела соперников — ни одного. В сущности, Диона, одобряла ее. Царица использовала свой дар так, как полагалась, а не уподоблялась разозленному ребенку, неумело размахивающему мощным орудием богов.

В таких раздвоенных чувствах она дошла до конца коридора и попыталась открыть дверь. Неземная сила замкнула запор. Диона открыла его словом. Это был риск, вызов судьбе, и она вполне могла погибнуть в реве огня.

Но ничего не произошло. Комната за дверью была такой же, какой помнила Диона: обиталище чародея, полное разных редкостей и курьезов. Одни из них были волшебными, другие — внушали ужас, а третьи — просто забавными и любопытными. Чучело крокодила все так же свисало с потолка, сова казалась чуть больше изъеденной молью, чем обычно, а гомункулус[36] по-прежнему был отчетливо виден сквозь стеклянные стенки колбы. Мумии кошек, птиц и шакала смотрели неподвижными, слепыми взглядами с книжных полок, рядами покрывавших стены.

Клеопатра сдвинула с места необъятный, чудовищно тяжелый резной стол. Как ей это удалось, Диона не представляла — разве что с помощью магии. Ни у одной женщины не хватило бы сил на такое. Однако Клеопатра сумела передвинуть его к стене, и взору открылся Великий Круг, выложенный на полу. Инкрустация мерцала в свете, шедшем отовсюду и ниоткуда — колдовском свете, холодном, как блеск бриллианта. Магический узор был выложен из золота, серебра, меди и бронзы; присутствовал и жемчуг, любимый царицей. Знаки стихий мерцали переливчатым отблеском драгоценных камней.

Абсолютно в духе Птолемеев — все это великолепие вполне мог заменить круг, нарисованный мелом на чистых изразцах. В этом же кругу были оставлены воротца с позолоченными палочками, предназначенными для того, чтобы закрывать их. Такую палочку и держала сейчас в руках Клеопатра.

Она не казалась помешанной или чрезмерно расстроенной — вовсе нет. Ни вздыбленных растрепанных волос, ни изодранного в горе платья или исцарапанной кожи, не было и в помине. Царица сменила свое одеяние на простые белые одежды без каймы, сняла украшения, смыла с лица белую краску, расплела полосы, разрушив причудливую, искусную прическу, и тщательно расчесала их. Ее ноги были босы. Клеопатра походила на воина накануне битвы.

И все же даже сейчас Диона могла кое-что изменить — невзирая на магический круг и воротца четырех сторон света. Клеопатра очень редко занималась подобными вещами — ведь это была магия иного, высшего уровня, и исполнять с ее помощью любой каприз не решился бы никто, Диона знала, что царица скоро поостынет, и тогда то, что в приступе холодной ярости виделось ей правильным, может показаться смешным и нелепым.

Такая магия могла быть направлена и на добро, и на зло. Чему она послужит на этот раз, гадать не стоило. Стекла светильников были цвета запекшейся крови. Кровь была и возле бассейна, и в центре круга, и на палочке в руках Клеопатры, которой она сейчас закрывала воротца. Диона побледнела, испугавшись, что кто-то все-таки пал жертвой плохих новостей и ярости царицы. Неужели кто-то из слуг? Но вскоре ужас рассеялся и страх угас — она различила очертания животного, лежавшего возле бассейна. Это оказался молодой козлик; шерстка его отливала черным глянцем, а янтарные глаза были широкое раскрыты в предсмертном ужасе.

— Клеопатра, — спокойно окликнула ее Диона. Она говорила негромко, но имя все равно зазвенело в тишине, стремительно разбегаясь по комнате гулким, многократным эхом.

Рука царицы замерла.

— Клеопатра, — повторила Диона. — Что ты делаешь?

— Уходи, — отозвалась царица. В ее холодном твердом тоне было бы, наверное, больше тепла, если бы она обращалась к одной из теней, толпящихся по углам. — Здесь я никогда не нуждалась в твоих услугах. Убирайся — или я велю тебя вышвырнуть.

— Сомневаюсь, — возразила Диона. Переча царице, она рисковала не больше, чем когда пришла нарушить ее магическое действо: если придется заплатить за вторжение, все остальное войдет в эту цену. — Разве так полагается встречать новости, пришедшиеся нам не по нраву или неожиданные для нас.

— А как еще их встречать? — властно спросила Клеопатра, но прекратила свои манипуляции, к тайному облегчению Дионы, и не двигалась с места, чтобы завершить магический круг.

— Можно подождать, — проговорила Диона, — и посмотреть, что будет дальше.

— Я ждала, — отрезала Клеопатра, — но ты сама видишь, как я вознаграждена за свое ожидание. Забыта — как мода прошлой недели, как мелкая интрижка, которую он завел себе на Востоке. Как только Антоний вернулся в Рим, Рим пожрал его. А эта тварь пожрала его душу.

— Вздор! — возразила Диона более решительно, чем следовало. Она слишком хорошо понимала, что имела в виду Клеопатра и что собиралась делать при помощи этого круга, крови и паутины магии. — Кого ты собиралась призвать? Тривию — Гекату[37]? Эриний[38]? Нашего египетского Пожирателя Душ? Или всех разом? Разве ты сумела бы справиться с ними, о моя владычица, царица Двух Земель? Это ведь не заурядные шкодливые демоны или бесплотные призраки. Одной только кровью нельзя уплатить по их счету. И магический круг, как бы хорошо он ни был очерчен, не может удержать их — если только они сами не сочтут забавным остаться в нем. Безусловно, один раз они сослужат тебе хорошую службу, но что потом? Ты же навсегда станешь их рабой.

— Какая ты мудрая, — съязвила Клеопатра. — Какая благоразумная, предусмотрительная… Все-то ты предугадываешь. Но что даст мне мудрость? Чем поможет благоразумие? Что изменит?

— А что тебе даст твоя магия? Фурий, изводящих соперницу. Пожирателя Душ, вгрызающегося в ее печень? Прелестная картинка! Такую обычно рисует в своем воображении рассерженный ребенок. Ты, наверное, еще наслала на Антония собак за то, что он проявил слабость и не устоял перед нею. А дальше что? Октавиан получит весь Рим. Сможешь ли ты затащить его на свое ложе, как затащила остальных?

— От этого, — спокойно заявила Клеопатра, — меня стошнит. А что мне мешает наслать на него эриний так же, как и на его сестру?

— Ничего, — согласилась Диона. — Кроме небольшого сожаления о том, что случится потом.

— Потом будет хаос, — промолвила Клеопатра. — И я смогу использовать его в своих интересах.

Диона покачала головой. Как и следовало ожидать, она не смогла переубедить царицу, не сумела тронуть ее душу — Клеопатра по-прежнему стояла внутри круга, сжимая окровавленную палочку. Но к этой волшебной палочке, слегка подрагивающей в руках царицы, крались кошки. Похоже, она ничего не замечала. Диона тоже старалась не смотреть на них. У нее уже мелькнула мысль, которую она почти тут же отбросила: схватить палочку. Но разрушать даже неоконченный магический круг опасно, особенно если это делает маг: последствия могли оказаться непредсказуемыми — уж лучше оставить Клеопатру в покое и дать завершить свое магическое действо. Силы, бывшие внутри, когда создавался круг, по-прежнему находились там, и Диона, выпустив их наружу, стала бы уязвимой для толпящихся вокруг теней, алчущих крови.

Кошки же были божествами по праву рождения. Магия не в силах подчинить их себе. Чем они помогут царице, Диона не представляла, но почему-то доверяла своим ощущениям, говорившим ей, что именно эти зверьки могут повлиять на исход страшного спора.

Она изо всех сил старалась помочь им.

— Что ж, прекрасно. Значит, тебе неважно, какую цену ты заплатишь за вспышку своего гнева. Ты уничтожишь их движением руки, превратишь Рим в прах и, может быть — может быть! — спасешь Египет от ярма. Но что же ты ответишь детям Антония, когда они спросят, почему у них нет отца? Скажешь, что наслала на него фурий? И скормила его душу Пожирателю из подземного царства? Как они после этого будут к тебе относиться?

— Царица делает то, что ей положено, и это не подлежит обсуждению, — ответила Клеопатра, тронутая не больше, чем всеми остальными ее словами.

— Верно, — согласилась Диона. — И конечно, лишившись души — ее ведь сожрут с твоей любезной помощью, — Антоний больше не будет преследовать тебя. Разве что во снах?

— Я смогу заставить себя забыть его, — отрезала Клеопатра. — Точно так же, как он забыл меня.

— Зачем же? — возразила Диона. — Он ведь уже был женат на римлянке, когда ты легла на его ложе в Тарсе. Так какое тебе дело еще до одной римлянки, если он вернется к тебе?

— Не вернется, — молвила Клеопатра, резко и просто. — Фульвия стала его женой еще до того, как он впервые лег в мою постель. Октавию же он взял вместо меня. Назло мне. Антоний сделал мне зло. Я верну его зло ей — и ему тоже.

— Выходит, во всем виновато зло, — заметила Диона. — Ну, в этом я не сомневалась.

Клеопатра не сводила с нее глаз. Златошерстный кот был уже внутри круга и полз на животе к женщине и ее палочке. Царица по-прежнему ничего не замечала. Его сестричка и мать заняли свои позиции у ворот, словно безмолвные изваяния стражей.

Диона напряглась, став предельно осторожной, и следила за каждым своим вздохом и взглядом.

— По-моему, ты теряешь разум, Клеопатра. И свое величие. Неужели ты подчинишься низшим божествам в угоду вспышке ревности?

— Я царица и богиня, Исида на земле. Антоний был моим Осирисом и Дионисом — и предал меня. Боги уничтожали богов за гораздо меньшие проступки.

— Иногда боги бывают ребячливыми и мелочными, — возразила Диона, пораженная то ли величием, то ли простотой слов Клеопатры.

Страха не было — она оставила его позади, за пределами покоев царицы.

— Можешь оставаться богиней, никто тебе не мешает. В эту минуту, например, ты очень похожа на Геру, обнаружившую новую интрижку Зевса. Но откуда ты знаешь, что Антоний забыл тебя? Пойми, он совершил сделку, простую сделку. Ты должна это допустить. Представь себе — взять женщину и получить с нею Рим. Обычное, скучное дело. Говорят, что Октавия такая же нудная, как и ее брат, но не обладает ни умом, ни убежденностью в том, что заслуживает чести править империей. Могу побиться об заклад на мое лучшее шелковое платье, что уже через неделю она надоест Антонию.

— Так долго ждать? — Казалось, к Клеопатре вернулся ее юмор, спрятанный под ворчливым грозным тоном. — Антоний обещал мне вечную верность — и нарушил слово. Неужели ты думаешь, что я позволю ему сбежать подобру-поздорову? Он должен поплатиться за свое вероломство.

— Он поплатится с лихвой, когда вернется, — заметила Диона с озорным блеском в глазах.

— Нет, — отрезала Клеопатра.

Казалось, она хотела что-то добавить, но тут злато-шерстный кот, наконец, занявший исходную позицию, ринулся в бой. Царица увернулась, палочка дернулась в ее пальцах; он прыгнул еще раз и выбил ее из рук царицы.

Клеопатра, как кобра, молниеносно бросилась к палочке. Кот запустил когти в ее руку. Она вскрикнула и попыталась стряхнуть его.

Круг магических сил содрогнулся, словно был сделан из стекла, рухнул и разбился вдребезги — на мириады осколков, пронзавших до костей.

Диона, охраняемая таинственными силами, не могла ни пошевелиться, ни оторвать глаз — жуткое величие и мощь силы, разрушившей круг, казалось, зачаровали ее. Клеопатра повалилась на пол, пав жертвой собственной магии и — слава богам! — освободившись от нее. Кот бессильно распростерся возле границ круга. Очнувшись от оцепенения, Диона прыжком бросилась к царице.

Клеопатра лежала побелевшая, неподвижная, но дышала. Когда Диона упала рядом с ней на колени, она резко выдохнула, закашлялась и тряхнула головой, пытаясь побороть оцепенение, как борется со сном спящий. Диона поймала дрожащую руку царицы и держала до тех пор, пока та не успокоилась.

Кошки вылизывали уши кота. Он тоже судорожно дергался, как и Клеопатра, но ему повезло больше: через минуту он уже неуверенно поднялся, тряся головой, и начал энергично, с необычайным упорством облизывать лапу. Мать покусывала его шею, словно покрывая своеобразными кошачьими поцелуями. Кот распушил хвост трубой и направился, правда, немного нетвердо, тереться о ноги Клеопатры.

— О, сокрушитель миров, — начала Диона на староегипетском — на этом языке она всегда молилась, — ты заслужил на ужин рыбу, целую огромную рыбу!

— В самом деле? — поинтересовалась Клеопатра. Ее голос был слабым, словно она снова вот-вот впадет в забытье, но слова звучали ясно и отчетливо, как всегда. — Только сначала я поужинаю его печенкой.

— Если тебе удастся его поймать, — ответила Диона, скрывая облегчение за некоторой резкостью. — И если я тебе позволю. Это было сделано на славу — больше ни один кот на свете не сумел бы так. Мсти Антонию, как может мстить женщина и царица, — я даже помогу тебе. Но оставь в покое магию. Это слишком дорого стоит.

— Ах да, ты осмелилась… — Голос Клеопатры замер.

Диона подумала, что царица опять лишилась сознания, но та просто закрыла глаза, пытаясь справиться с очередным приступом гнева. Немного погодя она продолжила:

— Когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко. И поплатишься за это.

— Но не сегодня, — засмеялась Диона с громадным облегчением. — Ты можешь встать? Круг разрушен, твои чары развеялись, но ты взбудоражила половину призраков и духов всего Египта. Нам повезет, если мы сумеем быстренько их утихомирить — до того, как они нашлют на город чуму или что-нибудь еще в этом роде.

Клеопатра окончательно пришла в себя и была готова снова обрушиться на Диону. Но теперь она и сама видела, что все закоулки и углы комнаты словно ожили: тени бормотали неясными голосами, и у каждой за спиной были крылья, как у птиц — но птиц с головами людей. Души мертвых пришли сюда — рыскать возле обломков могучих чар. За ними прятались еще более темные твари — не каждый маг мог их увидеть, а тем более хорошо рассмотреть.

— Только кот, — сказала Клеопатра, — мог разрушить такое сооружение и остаться целым и невредимым. А какая была ювелирная работа!

Она перехватила взгляд Дионы.

— Да-да, мне пришлось изрядно потрудиться. А теперь взгляни-ка вокруг. Мы провозимся с ними до рассвета.

— Значит, лучше сразу дать им понять, кто сильнее. Ну что, за дело? — уверенно отозвалась Диона.