Прочитайте онлайн Три трупа и фиолетовый кот, или роскошный денек | Часть 5

Читать книгу Три трупа и фиолетовый кот, или роскошный денек
4316+1341
  • Автор:

5

Опольский сидит за столиком на террасе, склонившись над стаканом молока. Он так стар, что просто грустно смотреть на него. Правда, в зале суда он выглядит намного лучше. Здание суда намного старше его. И он одерживает победы, что там говорить! Но появляется там все реже и реже.

Обычно я всегда начинаю разговаривать с ним на высоких тонах, просто не хочется верить, что такой старый человек еще не глух. Но он не глух, слух его превосходен. После нескольких фраз я говорю уже нормальным голосом.

Пересказываю ему всю историю с самого начала и со всеми подробностями, Опольский слушает словно из вежливости, он совершенно не кажется мне потрясенным или хотя бы удивленным.

— Ну ладно, а зачем ты все это мне рассказываешь, — отзывается он наконец, когда я заканчиваю свой рассказ и зажигаю сигарету.

Голос у него слабый. Впрочем, он никогда не отличался громогласностью или эффектным красноречием. Его таланты относились совсем к иной области.

— Дело в том, что дама в черном могла звонить только вам и никому другому, — отзываюсь я. — Что ей было нужно?

— Она не звонила мне, — говорит Опольский.

— Кому же она звонила? — настаиваю я. — Все ведь совпадает: ключ под шлангом пожарного крана в нише, который вы прятали там еще во времена совместной работы с моим отцом, несгораемый сейф, и то, что она звонила из бара, расположенного в нашем доме… И этот депозит был явно положен еще до того, как практику в нашем бюро принял я. Тогда еще я был за границей.

— Не сдавала она мне никакого депозита, — говорит Опольский. — И звонить мне не могла тоже: дома у меня нет телефона.

— В таком случае, кому же она могла звонить? Кто мог назначить ей встречу в нашей канцелярии, а потом впустить ее в мою квартиру? Кто мог все это устроить кроме вас или меня?

— Не я. Предполагаю, что это мог сделать ты, — отзывается Опольский.

— А я предполагаю, что вы. Это было так: дама в черном оставила у вас на хранение нечто, а потом выехала за границу, скорее всего, во Францию. Вы рассчитывали на то, что она не вернется, и использовали это нечто, оставленное ею, в корыстных целях. Этот депозит представлял собою некую денежную ценность, дама в черном подчеркивала это в телефонном разговоре. Совсем недавно, судя по тому же разговору, дама узнала, что была обманута, и этот обман имел прямую связь с ее депозитом. Она села в поезд, приехала сюда и прямо с вокзала пришла в нашу канцелярию. Никого там не застала. Потом спустилась в бар и позвонила вам, требуя возвращения депозита. Поскольку вы эту вещь промотали, вы никак не могли возвратить ее владелице. Вы велели ей подняться в канцелярию, открыть себе дверь ключом из тайника и ожидать вашего прихода. После чего пришли и застрелили ее из револьвера. Вы отлично помнили, где он лежит, так как еще мой отец держал его в том же ящике стола.

— А какое участие принимал во всем этом Щербатый Нусьо?

— С ним все просто. Он крутился у телефона во время разговора дамы в черном с вами. Окошко, в котором он получал блюда для зала, рядом с аппаратом. Все подслушал. Деньги ему нужны были позарез. Земля уже горела у него под ногами, нужно было бежать, а это дело дорогостоящее. Услышал, что в нашем сейфе находится нечто ценное. Прикинул, что успеет подняться к нам наверх и облегчить сейф еще до того, как черная доест ужин. Пошел на наш этаж, вынул ключ из-под гидранта, открыл дверь, вошел в кабинет и начал подбираться к содержимому сейфа. Но черная поспешила, она нервничала, не стала доедать ужин и поднялась наверх раньше, чем рассчитывал Нусьо. Застала его врасплох. Нусьо спрятался за портьерой и сидел там спокойно. Потом пришли вы, состоялся, вероятнее всего, короткий разговор, во время которого вы достали револьвер из ящика и застрелили даму. Но с первого выстрела вы не попали в цель, пуля пробила портьеру и досталась Нусьо. Только со второго выстрела вы убили и черную.

— А потом притащил ее наверх в твою квартиру? Зачем это было мне нужно?

— Может быть, вы хотели направить подозрение на меня.

— Каким способом я попал в твою квартиру?

— Вы отлично знали, что ключ от канцелярии подходит и к моей квартире, вы когда-то снимали ее вместе с отцом, и она перешла ко мне вместе с канцелярией. После того, как вы перенесли труп в квартиру, вы вернули ключ под гидрант и преспокойненько отправились домой.

— И что тебя удерживает от того, чтобы все это пересказать полиции?

— Я бы предпочел, чтобы вы сделали это сами. Не очень-то приятно обвинять в убийстве приятеля собственного отца.

— Мы не были приятелями, мы лишь вели сообща канцелярию. Твой отец был специалистом по гражданским делам, я — по уголовным, это было очень выгодное содружество, и мы пользовались отличнейшей репутацией.

— Которая перешла ко мне по наследству вместе с канцелярией. К сожалению, мне не под силу с достоинством продолжать вашу традицию, просто, видимо, я из другого теста.

— Ты дилетант, и в этом твоя трагедия. Образование ты получил, и все-таки ты лишь любитель и никогда не совершишь ничего стоящего.

— Почему же? И у меня были свои маленькие успехи.

— Я не утверждаю, что ты бездарен. Но удачи таланта без высокой профессиональности — всегда случайны.

— Какой же это был депозит? — спрашиваю я.

— Не имею представления. Очевидно, это была клиентка твоего отца, я лично ничего не слышал ни о каком депозите. Возможно, он и сейчас преспокойно лежит себе в сейфе. Не могу понять, как ты до сих пор не проверил этого.

— По самой простой причине, я не знаю, как открывается сейф. Никогда не испытывал необходимости в нем и не предполагал, что отец мог держать в нем что-либо, что могло бы пригодиться мне. А если бы я захотел отворить его, мне пришлось бы взламывать дверцу, так как я совершенно не знаком с комбинацией цифр, открывающей замок. А вот вы, я надеюсь, знаете эту комбинацию. Так сообщите ее мне.

— Я тоже не знаю ее, — заявляет Опольский. — Сейф приобрел и пользовался им твой отец. Кстати, пользовался крайне редко. Сейф служил больше в качестве декорации, для пробуждения в клиентах уважения к нашему заведению. Поэтому я никогда не интересовался тем, как сейф открывается.

— У меня появилась мысль, — заявляю я. — Нусьо Щербатый вовсе не вламывался к нам. Это вы привлекли его в качестве специалиста по открыванию сейфов. Вы ничего не знали о депозите. Узнали только из звонка черной. Эта дама позвонила вам, так как узнала, очевидно, что Эдвард Рифф умер. Вот она и обратилась к его компаньону, фамилия которого до сих пор красуется на дверях канцелярии. Вполне вероятно, что она звонила не домой к вам, а сюда в клуб, где вы обычно проводите время. От нее вы узнали, что в сейфе находится нечто очень ценное. В настоящее время вы не очень-то зарабатываете, перед вами перспектива плохо обеспеченной старости. И вот — искушение. Но вы не могли открыть сейф сами, отсюда участие Щербатого. Вы встретили даму в черном, проводили ее в мою квартиру и застрелили там, а Нусьо в это время открывал в канцелярии сейф. Потом вы вернулись вниз, Нусьо на всякий случай спрятался за портьеру, и вы его застрелили тоже.

— Зачем мне было убивать его до того, как он открыл сейф? — спрашивает Опольский. — Ведь это же нелепость.

— А откуда вы знаете, что Щербатый не открыл его? — спрашиваю с натиском я, но Опольский ничуть не смущается.

— А разве открыл? — изрекает он.

— Не открыл, но вы думали, что открыл. Когда вы вошли, то заметили рядом с сейфом, а может быть, на столе какой-нибудь предмет, который вы и приняли за сокровище извлеченное Нусьо из сейфа. Вы выстрелили в Нусьо через портьеру и удалились, унося это сокровище. Только потом вы убедились, что этот предмет не представлял из себя ничего ценного. Возможно, это были инструменты Нусьо, завернутые в бумагу, или еще что-нибудь, совершенно не имеющее никакого отношения к делу. Таким образом вы совершили два абсолютно бессмысленных убийства.

— Откуда по-твоему я мог знать Нусьо?

— Защищали его когда-нибудь в суде — отсюда и знакомство. Когда вы пришли на встречу с черной, вы заглянули в бар, чтобы увидеть, там ли она, ее не заметили, зато заметили Нусьо и моментально сообразили, какую пользу можно извлечь из встречи с ним. Вы пообещали ему неплохой куш, взяли с собой в канцелярию, а черную в это время увели в мою квартиру.

— С таким же успехом все это мог бы проделать и ты? Не правда ли?

— У меня железное алиби. А есть ли алиби у вас?

— Нет, конечно. Я весь вечер сидел дома. Порядочные люди вообще никогда не имеют алиби.

— Я как раз порядочный и, несмотря на это, совершенно случайно имею алиби.

— Если бы моим клиентом был какой-нибудь твой противник, я бы взялся разрушить твое алиби. Насколько я понял, оно заключается в том, что некий Франк Шмидт не расставался с тобою в течение всей ночи. Но это неправда. Ты с ним расставался по крайней мере один раз на время, вполне достаточное для того, чтобы застрелить парочку людей. А именно — тогда, когда Шмидт покупал кальвадос.

— Но ведь это было в «Селекте», на другом конце города. И весь поход Шмидта занял самое большее пять минут. Я никак не успел бы добраться туда и обратно так быстро, чтобы Франк, вернувшись с бутылками, застал меня в машине. А он готов присягнуть, что все так и было.

— Черная могла в это время быть не в канцелярии. Ты задержался, ей надоело ожидать, она изменила свои планы и поехала в «Селект», чтобы переночевать там. Ты заметил ее у гостиницы, убил, а труп спрятал в машину. Утром, когда Франк отвез тебя домой, отвлек на момент его внимание, вынул труп из машины и отнес наверх.

— А Щербатого я тоже убил рядом с «Селектом»?

— Нусьо убила черная, когда застала его в канцелярии рядом с сейфом. Щербатый забрался туда, чтобы ограбить сейф, как ты и предполагал ранее. Черная, увидев грабителя у сейфа, в котором хранился ее депозит, потеряла голову и застрелила Нусьо, чтобы спасти свое сокровище.

— Нусьо был убит за портьерой, а не рядом с сейфом, — говорю я.

— Может быть, и не рядом с сейфом. Может быть, вовремя спрятался, но портьера пошевелилась, черная заметила это и выстрелила.

— Откуда она знала, где револьвер?

— Нашла его случайно. Сидела за столиком и от скуки выдвигала и закрывала обратно ящики. В одном из них увидела револьвер. Черная взяла его в руки, в это время портьера колыхнулась, и черная нажала курок.

— Никто не стреляет ни с того ни с сего в портьеру, даже если она колышется. Даже если там кто-то прячется. В таком случае, тем более никто не стреляет.

— Черная могла испугаться. Женщины со страху способны на. любые глупости. Портьера колыхнулась, черной стало не по себе, боялась взглянуть на портьеру еще раз, предпочла* выстрелить. Чисто женская реакция. Потом увидела, что она наделала, испугалась еще больше, немножко подождала тебя, ты не приходил, она боялась все сильнее и убежала в гостиницу, где ты, в свою очередь, застрелил ее.

— Из какого револьвера?

— Револьвер она прихватила с собой. Ты, вероятно, остановил ее и разговаривал с нею минуту-другую, в процессе беседы отобрал у нее револьвер и застрелил ее.

— Как же я мог узнать ее ночью рядом с гостиницей, если я никогда до этого ее не видел?

— Это ты так утверждаешь. Может быть, ты знал о ее приезде еще до того, как она позвонила тебе. И знал, как она выглядит.

— Ничего я не знал о ней, и мне она не звонила. Во время стоянки перед «Селектом» голова моя была забита вовсе не стрельбой по живым мишеням. Можете мне поверить, у меня были более серьезные проблемы.

— А свидетели у тебя есть? — спрашивает Опольский.

— Свидетель был, — говорю я. — Но выступать в суде он не станет. Это был свидетель, которого не было.

— Как так? — удивляется Опольский.

— Был и одновременно его не было. Не знаю, как объяснить это вам.

— Ну и не объясняй. Меня все это совершенно не касается.

— Вы были когда-нибудь в жизни алкоголиком? — спрашиваю я.

— Даже дважды, с рецидивами.

— А доходили до белой горячки?

— В моем возрасте можно иметь позади богатый опыт.

— Я лично дошел до белой горячки, — с горечью сообщаю я. — И что самое обидное, пил не так уж и много. Другие пьют больше.

— Много пить начинаешь уже тогда, когда чувствуешь, что дошел до белой горячки. Тогда уже все равно, — делится своим прошлым опытом Опольский.

— Да, уже месяца два я пью, не переставая. Два месяца назад я впервые столкнулся с галлюцинацией. Это было страшным потрясением для меня. И как можно было с этим бороться? Только пить дальше.

— И ты пьешь, и видения навещают тебя все чаще, с этим я знаком, — говорит Опольский. — Но если ты и в самом деле дошел до ручки, есть шанс, что суд признает тебя невменяемым.

— Суд признает? О чем вы говорите? Я, может быть, и дошел до белой горячки, но никого не убивал.

— Лично я сомневаюсь, что ты такой уж запойный, белая горячка случается реже, чем убийства. Но, разумеется, ты можешь построить на этом свою оборону. Вопрос только, удастся ли тебе убедить психиатров.

— Вы говорите, что переживали галлюцинации. А что вам мерещилось?

— Летучие мыши. В белой горячке, как правило, участвуют животные, те или иные.

— Совпадает, — говорю я. — Но мое животное совершенно омерзительное.

— Они никогда не бывают симпатичными, — соглашается Опольский.

— Впервые я увидел его на лестнице моего дома. Я возвращался после крепкого выпивона, на лестнице было довольно темно, и я неожиданно заметил, что впереди что-то поднимается по ступеням. Когда это что-то приблизилось к окошку и я рассмотрел его, я чуть было не перевернулся. Я сразу понял, что это галлюцинация, что такого мерзкого уродства просто не существует в природе. Я поднимался — ступенька за ступенькой — по лестнице, а это все еще бежало передо мной. Потом оно исчезло, я с трудом дотащился до собственной двери, совершенно раздавленный выпил остатки водки из холодильника и постарался втолковать себе, что это было какое-то причудливое порождение моего воображения, которое больше не повторится. Но повторилось сразу же через пару дней и, разумеется, тоже после водки.

— Снова на лестнице? — спрашивает Опольский. Впервые что-то заинтересовало его в моем рассказе, видно, воспоминания его собственной горячки еще не померкли в его сердце.

— Нет, в квартире, — отвечаю я. — Лежал себе на кровати, горела настольная лампа, было вполне светло. Это нечто появилось на полу в трех шагах от постели. Я закрыл лицо одеялом, а когда открыл его, в комнате уже ничего не было. Поднялся, оделся и убежал из дома. Но эти попытки спрятаться подальше, как правило, ничего не дают. Вы, наверное, это знаете.

— И позже ты всегда видел одно и то же?

— Всегда одно и то же. Не так уж много раз. Если точно, то еще дважды. Но этого было вполне достаточно. Тем более, что я твердо уверен теперь, что это чудовище, этот урод уже от меня не отстанет. Как он может отстать от меня, если он находится в моей голове? Вижу я его обычно вечером, так как именно вечером бываю пьян в стельку. Еще раз я видел его перед домом, а вчера рядом с «Селектом».

— Как он выглядит? — спрашивает Опольский и запивает свой вопрос молоком.

— Я предпочел бы не описывать его. Выглядит он кошмарно. Он весь фиолетовый, лысый, покрытый голой морщинистой кожей. Морда, как у дьявола, с оскаленными белыми зубами. Ходит на четырех ногах и невероятно подвижен.

— А голос его ты слышал?

— Да, что-то вроде писка.

— Они всегда пищат, — констатирует Опольский и продолжает смаковать молоко. — Как это было там вчера перед «Селектом»?

— Я уже говорил вам, что выехали мы с Франком в страшном дожде. От Франка до «Селекта» довольно далеко. Франк живет за рекой. Я был уже изрядно пьян, мало что помню из этой поездки, тем белее почти ничего не было видно, все заслонял дождь. Франк остановил машину перед «Селектом», но, скорее всего, перед боковым входом, так как я не помню какого-нибудь освещения. Он пошел за водкой, а я остался в автомобиле, видел я только переднее стекло, работающие щетки за ним, струи дождя и кусочек асфальта. В какое-то мгновение на этом кусочке асфальта я увидел мое страшилище. Мерзкий призрак стоял и пялился прямо в фары автомобиля, то есть на меня. Не двигался. Я закрыл лицо руками, так как не хотел смотреть на него. Но я ощущал, что он все еще там, на дожде, на улице, стоит и смотрит на меня. Потом подошел Франк, сел в машину, и мы поехали. Помню, какую-то долю секунды я испытывал надежду, что автомобиль переедет эту гадину, стоявшую на дороге, что он разделается с ней. Но это был конечно бред, разве можно прикончить продукт галлюцинации.

— Существуют курсы лечения, помогающие отвыкнуть от алкоголизма, — цедит Опольский и допивает молоко. Подзывает кельнера, расплачивается.

— Что вы мне посоветуете? — спрашиваю я его.

— Советую отдать все дело в руки полиции. Ты должен был сделать это сразу. Роль адвоката начинается только тогда, когда появляется обвиняемый.

— Но ведь я сам могу стать этим обвиняемым.

— Можешь, но еще не стал. Есть шанс, что виновным посчитают кого-нибудь другого.

— Например вас, — говорю я.

— Будешь тогда защищать меня, причем бескорыстно в память покойного отца, — роняет Опольский и удаляется походкой ревматика в сторону улицы, я же возвращаюсь на стоянку такси и прошу отвезти меня на Солнечную, в Издательство детективной литературы.