Прочитайте онлайн Три гроба | ОТКРЫТАЯ МОГИЛА

Читать книгу Три гроба
4616+1648
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Уманец

ОТКРЫТАЯ МОГИЛА

Доктор Фелл от нечего делать прошелся по комнате, вздохнул и сел в большое кресло.

– Брат Анри… – проворчал он. – Гм… Да… Боюсь, нам придется возвратиться к брату Анри.

– К черту брата Анри! – тоскливо проговорил Хедли. – Сначала вернемся к брату Пьеру. Он знает! Почему нет никакого известия от констебля? Где тот, кого послали за братом Пьером в театр? Проклятые, уснули и…

– Мы не должны этого бояться, – прервал разгневанного Хедли доктор Фелл, – у нас наконец есть ключ…

– Какой?

– Ключ к содержанию слов, которых мы не могли понять. К сожалению, теперь они нам не помогут, хотя теоретически мы можем узнать, что они означают. Боюсь, доктор Гримо загнал нас в глухой угол. Он ничего не говорил нам, а скорее, пытался спросить нас.

– Как это?

– Разве не понятно, что это именно так? Гримо сказал: «Бог его знает, как он выбрался из той комнаты. В этот миг он там, а в следующий его уже нет». Попробуем разложить по полочкам все слова из этого вашего драгоценного блокнота. У вас с Тедом немного разные версии, но начнем с тех слов, которые у вас обоих не вызывают сомнения. Отложим в сторону первую загадку. Думаю, что касается слов «Хорват» и «соляная шахта», мы можем быть уверены. Отложим также те, относительно которых согласия нет. Что остается в обоих ваших списках?

– Начнем с меня, – щелкнул пальцами Хедли. – Остается: «не мог с веревкой», «крыша», «снег», «роща», «очень яркий свет». Следовательно, если мы попробуем свести вместе все эти слова, то будем иметь что-то вроде: «Бог его знает, как он выбрался. Он не мог воспользоваться веревкой ни для того, чтобы подняться на крышу, ни для того, чтобы опуститься на снег. В этот миг он там, в следующий его уже нет. Был очень яркий свет, чтобы я не разглядел каждого его движения…» Хотя… подождите! А если это относится…

– А теперь сравните расхождения, – предложил доктор Фелл. – Тед услыхал: «не самоубийство». В общем, эти слова можно понять и так: «Это не самоубийство. Я себя не убивал». Вы услыхали слово «револьвер», которое не трудно согласовать с другими: «Я не думал, что он будет стрелять». Видите, все ключи к разгадке превращаются в вопросы. Это первое из всех известных мне дел, где жертва проявляет такое же любопытство, что и остальные участники.

– А что относительно слова «роща»? Оно никуда не подходит.

– Подходит, – угрюмо посмотрел на Хедли доктор Фелл. – Оно самое легкое из всех, но может оказаться самым хитрым, и нам не следует торопиться использовать его. Все зависит от того, в каких обстоятельствах звучат слова. Если проанализировать, какую ассоциацию вызывает то или иное слово у разных людей, и напомнить слово «роща» природоведу, то он, наверное, ответит «лес», а вот историк, вероятнее, скажет… Ну быстро думайте, что?

– Фокс! – не колеблясь воскликнул Хедли и после напряженной паузы спросил – Вы имеете в виду, что мы возвращаемся к разговору о маске в карнавальную ночь Гая Фокса или что-то вроде этого?

– Ну, о ней говорим не только мы, – потер лоб доктор Фелл. – Меня не удивит, если такая маска кому-то бросилась в глаза где-нибудь на улице неподалеку отсюда. Что вы на это скажете?

– Я скажу, что мне надо поговорить с мистером Дрейменом, – хмуро ответил старший инспектор. Подойдя к двери, он удивленно увидел, что их жадно подслушивает Миллз, прижавшись лицом к стеклу.

– Спокойно, Хедли! – предостерег старшего инспектора доктор Фелл. – Это на вас не похоже. Вы умеете быть невозмутимым, словно гвардеец в почетном карауле, когда летают загадочные тарелки, но не умеете держать себя в руках, когда видите что-то вполне понятное. Пусть наш юный друг слушает. Ему это было полезно, даже если он услышал только конец нашего разговора. – Он усмехнулся. – А разве это бросило подозрение на Дреймена? Наоборот. Помните, мы не закончили сводить вместе составные части нашей картины-головоломки. Ибо не учли одной мелочи: слов, которые вы не слыхали сами. Розовая маска должна была навести Гримо на мысль о Дреймене, как она, кажется, навела на эту мысль нескольких других людей. Но Гримо знал, чье лицо было под маской. Поэтому мы имеем вполне достоверное объяснение его последних слов, которые вы записали: «Не сваливайте на беднягу…». Кажется, он относился к Дреймену очень доброжелательно. – Помолчав, доктор Фелл обратился к Миллзу – Приведите его сюда, дружище!

Когда дверь за Миллзом закрылась, Хедли устало сел, достал из нагрудного кармана мятую сигару и оттянул пальцами воротник, который вдруг сделался ему тесным.

– Искусство метко стрелять? – спросил он сам себя через некоторое время. – Туго натянутая веревка и смелый юноша на… Гм… – Уставившись взглядом в пол, он с досадой проговорил – Я, наверное, схожу с ума. Нормальный человек про такое не подумает. У вас есть конкретные предложения?

– Да. Немного погодя, с вашего разрешения, я применю метод Гросса.

– Что вы примените?

– Метод Гросса. Вы забыли? Мы о нем сегодня тоже вспоминали. Надо очень осторожно достать из камина все сожженные и не догоревшие бумаги и попробовать по методу Гросса прочитать, что на них было написано… Спокойно! – бросил он, ибо Хедли пренебрежительно хмыкнул. – Я не надеюсь прочитать все или даже половину, но строчка тут, строчка там. И это нам подскажет, что было для Гримо важнее, чем сохранить собственную жизнь. Вот так вот.

– И как же этот фокус делается?

– Сами увидите. Имейте в виду, я не уверяю, будто можно что-то прочитать на совершенно сожженной бумаге, но на той, которая остается внутри и только почернела, можно. Других предложений у меня нет, вот разве что… Что там такое?

Сержант Бейтс, теперь уже не такой облепленный снегом, неуклюже вошел в комнату. Прикрывая дверь, он еще раз убедился, что за ней никого нет, и доложил:

– Я осмотрел задний двор, сэр, и два прилегающих. Проверил все заборы. Ни следов ног, ни любых других нигде нет… Но одну рыбку мы с Престоном, кажется, поймали. Когда я возвращался, по лестнице сбежал высокий старый человек, долго, словно чужой, копался, пока нашел пальто и шляпу, а потом бросился к наружной двери. Он говорит, что его фамилия Дреймен и что он тут живет, но мы подумали…

– Думаю, вы сами убедитесь, что он плохо видит, – бросил доктор Фелл. – Пусть зайдет.

У Дреймена было вытянутое худое лицо, седые волосы, окаймленные морщинками, кроткие ярко-голубые глаза, что отнюдь не свидетельствовало о его плохом зрении, нос с горбинкой, от которого две глубокие бороздки сбегали i мягким губам. Большая лысина делила высокий узкий лоб, а когда Дреймен его морщил, то одна бровь поднималась вверх, и все лицо приобретало выражение нерешительности. Несмотря на его сгорбленные плечи, было видно, что Дреймен высокого роста, а его костлявая фигура казалась довольно крепкой. Он был похож на военного, который перестал заботиться о своем внешнем виде. Его серьезное, добродушное лицо приобрело предупредительное выражение.

Одет Дреймен был в темное, застегнутое до самого подбородка пальто. Стоя в дверях с прижатой к груди шляпой, он внимательно осмотрел всех из-под лохматых бровей, а потом заговорил глубоким голосом человека, который, казалось, вообще не привык говорить:

– Прошу меня извинить. Я знал, что должен был явиться к вам, прежде чем выйти из дома. Но когда молодой мистер Менген разбудил меня и рассказал, что случилось, я решил немедленно увидеть Гримо и посмотреть, не могу ли я чем-то помочь ему. – Ремпол подумал, что на Дреймена все еще действуют снотворные таблетки, поэтому так блестят его глаза. Сделав шаг вперед, Дреймен нащупал рукой спинку стула, но не сел, пока Хедли ему не предложил.

– Мистер Менген сказал мне, что профессор Гримо…

– Профессор Гримо умер, – сухо бросил Хедли.

В комнате наступила тишина. Наконец Дреймен, держа руки на шляпе и выпрямившись на стуле, насколько ему позволяла сутулость, на мгновение закрыл глаза, затем посмотрел куда-то в сторону и медленно проговорил – Успокой, Боже, душу его… Шарль Гримо был добрым человеком.

– Вам известно, как он умер?

– Да. Мистер Менген рассказал мне.

– В таком случае, вы понимаете, что единственная возможность помочь нам схватить убийцу вашего приятеля – это рассказать все, что вы знаете.

– Я… Да, конечно.

– Будьте очень внимательны, мистер Дреймен! Нам необходимо услышать все о его прошлой жизни. Вы его хорошо знали? Где вы с ним познакомились?

Создалось впечатление, будто вытянутое лицо Дреймена вдруг потеряло очертания и расплылось.

– В Париже. Он получил в университете ученую докторскую степень в тысяча девятьсот пятом году – в том самом году, что и я. Тогда же мы с ним и познакомились. – Дреймен закрыл рукой глаза и, словно припоминая, продолжал дальше – Гримо был очень известен. Через год он занял должность профессора-адъюнкта в Дижоне. Но через некоторое время у него умерли родители. Получив большое наследство, он вскоре оставил работу и переехал в Англию. Так по крайней мере я слышал. После этого мы не виделись много лет. Что вы еще желаете знать?

– Вы были с ним знакомы до девятьсот пятого года?

– Нет.

– Когда вы спасли ему жизнь? – резко спросил Хедли, наклонившись вперед.

– Спас ему жизнь? Я вас не понимаю.

– Вы бывали в Венгрии, мистер Дреймен?

– Я… Я путешествовал по Европе, возможно, был и в Венгрии. Но это было очень давно, в молодые годы… Не помню.

Наступила очередь Хедли воспользоваться приемом «меткая стрельба».

– Спасли ему жизнь, когда он убежал из тюрьмы «Зибентюрме», так?

Дреймен сжал костлявыми руками шляпу и сел прямее. Ремполу пришло в голову, что такого напряжения старик не чувствовал уже добрый десяток лет.

– Спас? Я? – переспросил Дреймен.

– Отпираться напрасно. Нам известно все, даже даты, которые вы здесь сами только что называли. Кароль Хорват в своем блокноте, еще будучи на свободе, записал дату: тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Если учитывать предыдущую академическую подготовку, то для получения в Париже докторской степени ему потребовалось по крайней мере четыре года. Хорошо, возьмем три года – со дня суда над ним и до дня побега, – холодно продолжал Хедли. – Можно телеграфировать в Бухарест и не позднее, чем через двадцать часов, получить полную информацию. Как видите, вам лучше говорить правду. Мне необходимо знать все, что вам известно о Кароле Хорвате и… двух его братьях. Один из них его убил. Наконец, я должен напомнить вам: замалчивать любые сведения, относящиеся к делу, – это тяжкое преступление. Итак…

Дреймен какое-то время сидел, закрыв руками глаза и постукивая ногами по ковру. Потом посмотрел на присутствующих, и они удивленно отметили, что его ярко-голубые глаза, хоть и имели стеклянный блеск, мягко улыбались.

– Тяжкое преступление? – переспросил он. – Правда? Если откровенно, cap, то ваши угрозы меня не пугают. Человека, который видит только ваши очертания, мало что может возмутить, разгневать или испугать. Молодым это понять трудно, но вы, надеюсь, поймете. Знаете, я не совсем слепой. Я могу увидеть человеческое лицо, утреннее небо и все то, о чем, как уверяют поэты, слепые должны мечтать. Но я не могу читать, а те лица, которые я больше всего хотел бы видеть, сами перестали видеть на восемь лет раньше, чем я. – Он снова кивнул, глядя перед собой. – Сэр, я бы дал любые необходимые вам сведения, если бы это помогло Шарлю Гримо. Но я не уверен, стоит ли копаться в старых скандальных историях.

– Даже если это поможет найти брата, который убил его?

– Послушайте, – чуть наклонил голову Дреймен и насупился, – я искренне советую вам забыть об этом. – Не знаю, как вы узнали, но у него в самом деле были два брата. И они сидели в тюрьме. – Старик снова усмехнулся. – В этом не было ничего ужасного. Они были политические заключенные. Думаю, в те годы в этом можно было обвинить половину молодых озорников. Забудьте о тех братьях. Оба они много лет назад умерли.

В комнате наступила такая тишина, что Ремпол слышал потрескивание дров в почти погасшем камине и хриплое дыхание доктора Фелла, который сидел, прикрыв глаза.

– Откуда вы знаете? – бросив на Фелла короткий взгляд, притворно безразлично спросил Хедли.

– Мне говорил Гримо, – ответил Дреймен, сделав ударение на фамилии. – Кроме того, об этом тогда шумели все газеты, от Будапешта до Брашова. Это можно легко проверить. Оба умерли от бубонной чумы.

– Если бы вы, конечно, могли доказать… – вежливо начал Хедли.

– Вы обещаете не копаться в старых скандальных историях? – спросил Дреймен, сплетая и расплетая свои костлявые пальцы. Нелегко было выдержать взгляд его ярко-голубых глаз. – Если я все расскажу вам и докажу, вы оставите мертвого в покое?

– Это будет зависеть от сведений, которые вы нам сообщите.

– Хорошо, я расскажу о том, что видел сам. Это было кошмарное дело. Мы с Гримо договорились никогда об этом не вспоминать. Но я не хочу обманывать вас и ссылаться на то, что, мол, забыл какие-то подробности.

Потирая пальцами виски, старик долго молчал, и Хедли уже собирался что-то сказать ему. Наконец Дреймен продолжил:

– Извините, джентльмены, я старался вспомнить точные даты, чтобы вы могли их проверить. Это было в августе или в сентябре девятисотого года. А может, девятьсот первого. Я вот подумал, что могу начать в стиле современных французских романов, в именно: в сумерках холодного сентябрьского дня тысяча девятьсот… года одинокий всадник торопился по дороге – и какой дьявольской дороге! – в предгорьях северо-восточных Карпат. Дальше надо было бы нарисовать тот дикий пейзаж и т. д…. Тем всадником был я. Вот-вот собирался полить дождь, и я хотел до темноты быть в Трауше.

Хедли нетерпеливо задвигался, доктор Фелл открыл глаза, а Дреймен, усмехнувшись, продолжал:

– Я должен снова прибегнуть к атмосфере дешевых романов, ибо она тогда отвечала моему настроению, к тому же так многое вам станет понятнее… В то время меня увлекали идеи политической свободы, что объясняется моим юным возрастом. Я ехал верхом, а не шел пешком ЛИШЬ ради того, чтобы иметь привлекательный вид, и даже прихватил револьвер – против мифических разбойников, а также розу – как амулет против привидений. И разбойники, и привидения, однако, могли встретиться. И те, и другие меня уже несколько раз пугали. Про тамошние холодные леса и узкие ущелья люди рассказывали много страшного. Те места, хоть и заселенные, были крайне необычными. Видите ли, Трансильвания с трех сторон окружена горами. Англичанину непрерывно видеть ржаное поле или виноградник на крутом склоне, красную или желтую одежду местных жителей, пропахшие чесноком придорожные постоялые дворы или холмы чистой соли… по меньшей мере непривычно. Так вот, ехал я извилистой дорогой, и местность была крайне безрадостной. Надвигалась гроза. На много миль вокруг ни одного постоялого двора. За каждым кустом мне виделся дьявол, и я дрожал от страха. Но для страха у меня были и другие причины. После жаркого лета вспыхнула эпидемия чумы, а в воздухе, даже при холодной погоде, роились тучи комаров. В последнем селе, которое я проехал – забыл, как оно называлось, – мне сказали, что в соляных шахтах неспокойно. Но у меня была надежда встретить в Трауше своего приятеля, одного английского туриста. Кроме того, мне крайне хотелось увидеть тюрьму, которая получила название от семи белых холмов, находившихся рядом. Поэтому я направился дальше.

Я знал, что буду ехать мимо тюрьмы, и впереди уже виднелись белые холмы. Начало темнеть; ветер, казалось, рвал на куски деревья; у дороги я увидел три свежие могилы. Вокруг – следы ног, вблизи – ни души.

– Пейзаж очень похож на тот, что изображен на картине, которую доктор Гримо купил у мистера Бернаби, – нарушил Хедли странную атмосферу, созданную мечтательным голосом Дреймена.

– Я… я не знаю, – протянул Дреймен, видимо, удивленный. – Правда? Я не заметил.

– Не заметили? Разве вы не видели картины?

– Видел, но лишь в общих чертах – деревья, пейзаж…

– И три надгробья…

– Не знаю, что вдохновило Бернаби, – вяло продолжал Дреймен и потер лоб. – Бог свидетель, я никогда ему про это не рассказывал. Наверное, это стечение обстоятельств. На тех могилах не было надгробий. Были простые деревянные кресты… Но я уже говорил, что ехал верхом, и смотреть на могилы мне было не очень приятно. На фоне темно-зеленого ландшафта и белых холмов они имели довольно необычный вид. Но что было, то было. Если это могилы узников, подумал тогда я, то странно, почему они так далеко от тюрьмы? Вдруг мой конь стал на дыбы и чуть не сбросил меня. Повернувшись, я понял, что его испугало. Холмик па одной из могил поднялся и рассыпался. Послышался треск. Из могилы показалось что-то темное. Это была всего лишь рука, на которой шевелились пальцы, но ничего страшнее мне видеть в жизни не случалось.