Прочитайте онлайн Тревожные рассветы | Николай Андреевич Черкашин «Приказ объявить во всех ротах…»

Читать книгу Тревожные рассветы
3216+1488
  • Автор:

Николай Андреевич Черкашин

«Приказ объявить во всех ротах…»

Памяти ефрейтора Анатолия Реки

Перед майскими праздниками старшина заставы прапорщик Трипутень проверял содержимое солдатских тумбочек. Открывал поочерёдно ящички, распахивал дверцы… На положенных местах пребывали положенные вещи: простецкие электробритвы, флакончики с одинаковым у всех одеколоном «Среди лип», которым торговали в магазине на колёсах, стопочки конвертов с весёлой олимпийской картинкой — других в автолавке не было, подворотнички, запасные портянки, иголки, подсунутые под катушечные нитки… И только в тумбочке рядового Гая уставное единообразие нарушалось объёмистым пакетом, втиснутым к тому же меж двух толстых книжек. Заглянув в пакет, Трипутень обнаружил груду старых глиняных черепков.

— Дежурный! — крикнул старшина, топорща чёрные усы, похожие на мотоциклетный руль. — Гая ко мне! Жив-ва…

И дежурный, предвкушая интересную сцену, ринулся за рядовым Григорием Гаем.

Через минуту перед старшиной, о котором солдатская молва рекла: «Бог создал «отбой» и тишину, чёрт — «подъём» и старшину», предстал щуплый парнишка в свеже-зелёной тропической панаме и с такой же новёхонькой фляжкой на неисцарапанном ремне.

— Що це за цацки? — грозно спросил прапорщик. Дежурный вытянул шею, чтобы запомнить разнос в деталях для пересказа в курилке.

— Это поверхностная керамика. Здесь был древний город, товарищ прапорщик. Это я на кургане за стрельбищем нашёл. Вот это носик масляного светильника. Ему лет с тыщу. А это край вазы…

— Постой, постой… Откуда ты знаешь, что ему тыща лет?

— Так это ж раннее средневековье… — обрадовался вопросу паренёк. — Вот тут, в учебнике «Полевая археология», на фотографии как раз такой же… Вот, смотрите — восьмой век.

— Ишь ты! Похож… Ну ладно. Керамику в тумбочке хранить не положено. Снеси в каптёрку, найду тебе тару… А после ужина сходим на курган. Покажешь, где нашёл…

Дежурный разочарованно вернулся на место. Крутой и неумолимый старшина впервые дал осечку…

Едва солнце тихо и плавно приземлилось в барханах, Трипутень и Гай ушли за стрельбище, на курган. Они долго бродили по сыпучим склонам, пугая варанов, рыхля носками сапог песок, подбирая черепки, складывая самые замысловатые в старую противогазную сумку.

Перед отбоем они сидели в старшинской каптёрке, пили чай и разбирали находки. Были тут и кручёные ручки ваз, и осколки кувшинов, изукрашенные лепными рельефами, и даже маленькое железное ядро, растрескавшееся, словно сосновая шишка. Трипутень дивился почти целой терракотовой игрушке — трёхногому коньку и никак не хотел верить, что игрушке тысяча лет, а то и поболе.

— Та у нас в Дарнице на рынку таких скильки хошь! А Гай больше радовался невзрачной керамической груше:

— Это же сфероконический сосуд! Самый настоящий! У них загадочное назначение, у этих сосудов. Одни учёные говорят, что в них хранили ртуть, другие считают, что это глиняные бомбы, вроде ручных гранат…

— Да-а, хлопец… — вздыхал старшина, — видать, читал ты немало…

— В том-то дело, что мало! А вот в археологический кружок ходил. Во Львове, при университетском музее…

И Григорий с дрожью в голосе рассказывал о Шлимане, откопавшем Трою, о поручике Петре Козлове, открывшем в пустыне Гоби мёртвый город Хара-Хото…

На другой день, выкроив время, они снова пошли на курган, и Трипутень достал из вещмешка сапёрную лопатку.

— Это дело подсудное, товарищ старшина, — забеспокоился Гай. — На раскопки разрешение нужно.

— Та мы лесь-лесь… Копнём на пившишечки… Отута, сбочку… Тильки побачимо, шо там в земле…

Гай не мог сдержать улыбки: этот азарт был хорошо ему знаком.

— Курган наверняка могильный… На глубине в пять-шесть метров захоронен какой-нибудь хан или бек. Лежит весь в золоте и драгоценных камнях…

— Шесть метров, говоришь? — ерошил усы старшина. — Это нам не взять… Это надо всей заставой…

И вытряхивал из пачки сигарету, сначала одну, потом другую…

Так началась эта странная дружба пожилого грозного прапорщика с щупловатым юнцом в необмятой солдатской панаме. Над ними беззлобно посмеивались и даже пытались придумать прозвища — «кладоискатели», «археологи», «гробокопатели», но ни одно не прижилось, потому что кличка любит словцо короткое, точное, клейкое…

— Я, Григорий, с тебя настоящего солдата выроблю, — частенько повторял старшина. — А то шо ты за воин — петух коленкой зашибёт…

И гонял Гая на турнике до белых волдырей на ладонях. А когда солдат признался, что боится высоты, то Трипутень — будённовская школа — не спускал его с каната и вовсе, заставляя взбираться до самого крюка. Гай не ныл, сверхурочные занятия переносил стойко, но без особой радости.

И слово своё прапорщик, кандидат в мастера спорта по самбо, сдержал. К концу первого гаевского года на дозорную тропу выходил ладный сержант, старший пограннаряда, гимнаст и гиревик.

Черепков в каптёрке прибывало, так что Трипутень выделил для них в скором времени упаковочный ящик из-под ручного гранатомёта. Приходили посмотреть на коллекцию начальник заставы капитан Уражцев и замполит лейтенант Заброда. Лейтенант, человек на заставе новый и совсем ещё молодой, перебирал черепки, не скрывая улыбочки, которая обоим «археологам» показалась даже обидной. Зато капитан сразу подбросил заместителю начальника заставы мысль: «Хорошо бы этими черепками стенд «Край, в котором мы служим» оформить». И такой стенд ко Дню Конституции сделали в Ленинской комнате.

Как-то под Новый год Гай собрал самые интересные черепки в посылочный ящик, переложил старыми газетами и написал на крышке адрес Московского института археологии. Трипутень идею одобрил и даже лично отвёз ящик в город. Про посылку никому ни слова, чтобы не давать пищу шутникам. Маленькую тайну оба берегли честно и только на каждую новую почту набрасывались с особым нетерпением: нет ли конверта с учрежденческим штампом?

Ответ пришёл, когда перед домиком старшины зацвёл бухарский миндаль. Точнее, его привёз пожилой человек в белой джинсовой куртке и такой же шапочке с длиннющим козырьком. Вместе с ним приехали ещё трое: худой, долговязый парень с рыжей бородкой, беловолосая девушка в голубом спортивном костюме и молодой узбек в линялой армейской рубахе и квадратной тюбетейке. Всех их доставил заставский грузовик, заваленный палаточными тюками, рюкзаками, спальными мешками.

Пожилой-то — Вадим Степанович Артюхов, — поинтересовавшись у капитана Уражцева, кто такие Гай и Трипутень, вручил прапорщику незапечатанный конверт. И пока Уражцев изучал бумаги приехавших, старшина прочёл, что учёный совет института благодарит энтузиастов товарищей Гая и Трипутеня за ценную научную информацию и надеется на успех сотрудников поисковой группы во главе с доктором исторических наук Артюховым В. С.

— Может, отслужишь да и поступишь в геологический, — сказал капитан, лукаво посматривая на Гая.

— Посмотрим, — серьёзно ответил Гай и спрятал военный билет с вырезкой из «Комсомольской правды», где был напечатан приказ Министра обороны об очередном увольнении в запас отслуживших свой срок солдат. Больше всего сержанту нравились слова: «Приказ объявить во всех ротах, батареях, эскадрильях и на кораблях». В эту же строку Григорий дописал — «и на пограничных заставах». Смешно, ему и в самом деле верилось, что после этого приказа вся граница, вся Советская Армия, Военно-Воздушные Силы и Военно-Морской Флот знают: сержант Григорий Гай честно отслужил свои два года и теперь через неделю-другую отправится домой в достославный город Львов.

На случай этого отъезда за обложкой военного билета лежала сотенная бумажка. Её прислала мама…

Оказывается, те пятёрки, которые переводил ей Григорий из своего невеликого сержантского жалования — ведь деньги на границе, считай, ни к чему, а куревом Гай не увлекался, да и письма солдатские отправляют бесплатно, — эти пятёрки мама сберегла. Ах, мама, мама…

Конечно, на эти деньги можно было купить приличные брюки, рубашку и модные туфли, приехать домой во всём новеньком, сияющем… Да разве же есть для пограничника, спешащего домой, костюм лучше, чем своя форма да зелёная фуражка?! Недаром Трипутень шутит: «Бойцов без лычек через Киев не пускают».

Вот и наступил тот день, который всегда казался немыслимо далёким, даже когда оставался до него месяц… Последний отбой, последний компот, последний боевой расчёт…

С понедельника сержанта Гая перестали ставить в наряд, со вторника старшина Трипутень должен был снять его с котлового довольствия…

Григорий постучался в канцелярию начальника заставы:

— Товарищ капитан, разрешите в последний раз сходить… С границей попрощаться.

— Сходи, — широко улыбнулся Уражцев. — Попрощайся… Вышли засветло. Ефрейтор Цыплаков нёс рацию. Куртка у рядового Дулёнова топорщилась из-под новенького ремня, как пышная юбка балерины. Новичок, он шагал в «золотой серёдке» — между головным Гаем и замыкающим Цыплаковым. Весь день стояла жара — каюк термометрам! И вечер не обещал прохлады. Надо было натянуть маскхалаты на голое тело, так спасались от зноя всегда. Но Григорий не мог отказать себе в удовольствии пройти мимо кургана в побелевшем от солнца обмундировании со всей походной выкладкой. В нём он казался себе таким же подтянутым, ладным и бывалым, как красноармеец Сухов из фильма «Белое солнце пустыни».

Из-под сапог разбегались ящерки «зям-зям». По этой тропе сержант мог пройти с завязанными глазами, зная, где, на каком километре подвернётся под ногу камень, где попадёт ступня в промоину… Знал — долго ещё будет ему сниться эта тропа…

Дулёнов и Цыплаков, не теряясь из виду, приотстали так далеко, что шорохи их шагов растворились в вечерней тишине. Вспомнилось вдруг, как вчера в курилке, оплетённой плющом, Цыплаков пел под гитару им, собравшим свои лёгкие чемоданы:

На этой ветреной земле Опасны даже листопады. А мне не просто жить, а мне Шагать вперёд и быть солдатом…

Хорошо пел ефрейтор Цыплаков…

Солнце садилось. Белый след рейсового самолёта на темнеющем небе был высвечен ярко и розово. В самолёт и в его шлейф солнечные лучи били уже из-за горизонта, куда закатывалось светило.

«В Москву полетел», — вздохнул Гай, привычно засекая курс лайнера.

Повеяло речной сыростью. Белая, сыпучая от толстой пыли тропа вошла в густые заросли камыша и превратилась в сырой извилистый коридор, прорубленный в тростниковых джунглях. Гай подал знак «сократить дистанцию». Заболоченная пойма пограничной реки называлась Кафан-хона, но солдаты слегка её переименовали — Кафтан-хана. Никто не любил это место — вечно здесь мельтешили рыжие малярийные комары, шныряли из-под ног водяные змеи, стоял тяжёлый дух прели… Через полтора километра тростниковый коридор выводил к наблюдательной вышке, обозначающей стык участков. Там обычно наряды переводили дух и пускались в обратный путь…

Дулёнов шагал тяжело и шумно. Гай обернулся, чтобы сказать жестом — «тише»… Два, почти слитых в один, выстрела грянули в спину. Дулёнов видел, как сержант упал — ничком, будто его толкнули с разбегу. Потом медленно перевернулся на бок и, стянув с плеча автомат, выпустил в камыши очередь, неверно поводя стволом… Это уже потом, на операции, врач удивлялся: человек с пулей в сердечной сумке жил ещё минуты две — и стрелял… тогда Дулёнов полоснул с колена огненным веером — туда, куда стрелял сержант и откуда стреляли в сержанта. Потом подоспел Цыплаков и тоже стал косить камыш длинными очередями. Из зарослей не отвечали. Изумившись внезапной тишине, Цыплаков и Дулёнов услышали, как в хрустких, ломких стеблях тяжело хрипит и бьётся чьё-то тело… Неподалёку обнаружили ещё одного врага — тот не двигался… Пока Дулёнов рвал зубами перевязочный пакет, Цыплаков дрожащими пальцами настроил рацию, вызвал заставу…

Как во сне, несли сержанта к машине. Алые капли кропили дозорную тропу, и красный пунктир этот был очень похож на тот, каким метят линию границы на картах.

Сердце убитого Гая сделало семьдесят ударов, автомат — пятнадцать выстрелов…

Пыльные ветры аравийских пустынь надолго перекрыли вертолётные трассы. Уражцев распорядился похоронить Гая на кургане за стрельбищем. Похоронили честь по чести — с троекратным салютом, с приспущенным над заставой флагом, с торжественным маршем мимо кургана…

Профессор Артюхов назвал тот курган на археологической карте — Гайкент, что в переводе с тюркского означало «поселение Гая».

Прапорщик Трипутень, выводя молодых бойцов на стрельбище, всякий раз предваряет команду «Огонь!» коротким и яростным: «За сержанта Гая!»

И пусть не покажется странным археологам грядущих столетий, когда они, раскапывая могильный курган Гайкент, найдут над доспехами древнего воителя латунную солдатскую пряжку с пятиконечной звездой.