Прочитайте онлайн Тот же самый страх | Глава 9. «Конечно, я так сильно влюблена…»

Читать книгу Тот же самый страх
4516+1447
  • Автор:
  • Перевёл: И. И. Мансуров

Глава 9. «Конечно, я так сильно влюблена…»

Теперь шторы в спальне Хлорис были раздернуты, однако свет лишь подчеркивал безвкусицу обстановки. Дышать здесь было по-прежнему тяжело.

Под огромной кроватью валялось небрежно сброшенное расшитое золотом покрывало. Постельное белье было смято и раскидано. Она лежала посреди кровати лицом вниз, задрав ногу. Хотя тело было почти целиком закрыто простыней, Филип заметил край разорванной шелковой ночной сорочки. Голова тоже была почти закрыта. Но на шее убитой алел рубец, оставленный куском красного шнура – несомненно оторванного от звонка. Видимо, его затягивали все туже и туже, пока жертва не задохнулась.

– Послушайте, молодой человек! – хрипло, как ворона, закаркала леди Олдхем. Она зачем-то принялась сжимать и разжимать кулаки и наконец заложила руки за спину. – Я всегда была на вашей стороне, и вам это известно. Меня трудно чем-нибудь пронять. Но убийство… Господи помилуй!

– Я не убивал ее.

– А если вам непременно нужно было убить жену, зачем убивать ее так, чтобы все поняли, что это вы?

– Я не убивал ее, леди Олдхем! Вы видели ее лицо?

– Я…

– Взгляните!

– Еще чего! Зачем?

Раздираемый ужасом, Филип обошел кровать. Убитая лежала на боку. Он присел на краешек и, подсунув руку под подушку, осторожно перекатил тело на спину и приподнял. Голова безвольно скатилась набок, и свет упал на лицо.

Конечно, то была не Хлорис. Перед ними была Молли.

Теперь ее уже нельзя было назвать красивой: лицо раздулось и посинело, глаза выкатились из орбит. Но Молли – или, по крайней мере, воспоминание о ней – стало вдруг невыразимо милым. Филип прижался лбом к ее уже похолодевшему лбу.

– Гленарвон! – вскрикнула леди Олдхем. – Если кто-нибудь сейчас войдет, подумают, что вы сами за ней ухлестывали! Уходите! У вас что, совсем разума нет?

– Неужели у вас и вам подобных нет ни сочувствия, ни жалости? Совсем ничего?

– Жалости? Черт меня побери, да я самая добросердечная женщина на свете! Но к чему мне жалеть эту потаскушку?

Филип поднял глаза.

– Она не была потаскушкой, – сказал он, – и прошу вас придержать язык. Вот у нее как раз было доброе сердце: она стремилась утешить тех, кто не заслуживал ее утешения. Можно ли сказать нечто подобное о большинстве из нас?

Леди Олдхем отступила на шаг, приложив руку к своей необъятной груди:

– Ну и ну! Он еще смеется надо мной! Хорошенькая благодарность за то, что я вас предупредила!

– Предупредили о чем?

– Сейчас девять часов! Уже послали за судьей, чтобы арестовать вас, и он будет здесь через час!

Филип нежно откинул волосы со лба Молли. Встал, опустил ее на кровать и накрыл тело одеялом. Кто-то все хорошо рассчитал. Потребовалась недюжинная сила, чтобы обмотать шнур вокруг ее шеи и затягивать, пока Молли, которая наверняка яростно отбивалась и лягалась, не умерла.

А в это время…

Он огляделся по сторонам. Первое, на что упал его взгляд, был громадный шкаф, оклеенный обоями, за которыми скрывалась потайная лестница. По ней Хлорис незаметно входила и выходила. Вчера ночью дверь была прикрыта только снаружи.

Сейчас дверь была плотно закрыта и заперта на засов изнутри.

Видимо, Молли, чье сердце растаяло от его добрых слов, попыталась отомстить своей хозяйке. Филип догадался о том, что именно сделала девушка. Он был совершенно уве-рен в своих догадках, как будто такое уже случалось – когда-то, в другой жизни.

Молли заложила засов изнутри, чтобы Хлорис не смогла попасть в спальню. Тут Филип припомнил ночной крик или стон – перед тем как часы пробили три. Несомненно, то было время убийства, если…

– Умоляю, одну секунду! – Он подбежал к толстой свече в розетке слева от изголовья кровати. Когда он видел свечу в последний раз, она сгорела почти до половины. Позже кто-то накрыл свечу колпачком.

Филип протянул руку и снял колпачок. Свеча догорела дотла. Он обежал кровать кругом и осмотрел вторую свечу – она горела приблизительно столько же времени.

Значит, Молли загасила свечи и легла спать, скажем, в два пятнадцать или два двадцать. В три часа ночи, в час, когда происходят самоубийства и люди видят плохие сны, убийца подкараулил ее в темноте.

Хлорис, если верить Молли, не должна была вернуться до пяти утра. Ни стук в дверь, ни лесть, ни мольбы, ни ругань не могли убедить Молли откинуть засов. Молли была мертва, а Хлорис оставалась снаружи. Его жена никак не могла проникнуть в дом: нижняя дверь была заперта на задвижку и на цепочку, окна закрыты. Она не посмела бы будить прислугу, иначе пришлось бы объяснять, почему она отсутствовала.

Следовательно, по всей вероятности…

– Мадам, – негромко спросил Филип, – где моя жена? Он не увидел, а скорее почувствовал, как ужасная старуха

вздрогнула.

– Как – где! – Леди Олдхем сглотнула слюну и показала на кровать. – Я думала, что она это. Что еще я должна была подумать?

– Вы видите, здесь ее нет. Где же она?

– Откуда мне знать?

– А мне кажется, вы знаете – или догадываетесь, – где она может находиться. Придя сюда и поняв, что в дом не попасть, она побежала к своим друзьям Халлидеям. Не сомневаюсь, скоро она пришлет записку, в которой говорится, что ее вызвали из дому, чтобы посидеть с больной подругой или что-нибудь в этом роде. Маловероятно, чтобы она вернулась к полковнику Торнтону.

Леди Олдхем со свистом втянула в себя воздух.

– Значит, вам все известно! Филип промолчал.

– Иногда мне так и казалось, что вам все известно, но потом вы вели себя как невинный младенец, и я думала, что вы ничего не знаете, и не хотела попусту трепать языком. А вы, оказывается, все знали!

– Я все узнал вчера ночью.

– Да, но из-за этого вас повесят еще выше!

– Как так?!

– Уф! Отчего ягненок вдруг превращается во льва? Просто узнает, что жена почти два года наставляет ему рога! Вы спустили Тоби Торнтона с лестницы, вы дрались и побили его наемника. А потом, как и обещали, покусились на жизнь своей жены.

– Полно, мадам! И вместо жены убил ее служанку?

– Безусловно. Вы думали, что Хлорис на своей половине. Когда Молли не впустила вас, вы взломали дверь. Сами взгляните, что вы натворили в будуаре! Молли от страха откинула задвижку и впустила вас. Было темно, хоть глаз выколи. Всем известно, что Молли искусно подражала Хлорис. Она не посмела признаться вам в обмане. Вот вы и задушили ее по ошибке, приняв в темноте за свою жену. Что может быть проще?

Филип сунул руки в карманы измятого халата. Он покружил по комнате и остановился перед леди Олдхем.

– Запомните мои слова, мадам! В ваш кровавый век… Леди Олдхем выпятила грудь:

– В ваш?! Он такой же мой, как и ваш! Что за вздор вы несете!

– …в этот кровавый век только полный идиот может позволить себе запутаться в жестоких и глупых сетях закона. И я не собираюсь этого делать.

– Но, бог мой, что вы можете поделать?

– Я могу перерезать сети и убежать. И пусть найдут меня, если сумеют!

Одутловатое лицо леди Олдхем осунулось, она вздрогнула.

– Молодой человек, – взмолилась она, – послушайте моего совета! Вас не посадят в Ньюгейтскую тюрьму. Вас ждет камера в Тауэре и судебный процесс в палате лордов. Ведите себя прилично, и вас оправдают. Тогда скандал удастся замять.

– Насколько я понял, вы боитесь скандала?

– Да кто же не боится скандала, скажите на милость? – Леди Олдхем всплеснула руками. – Если же вы сбежите от судьи…

– Между прочим, леди Олдхем, кто послал за судьей?

– Дик Торнтон.

– Дик… Дик Торнтон? Его сын?! Так он здесь?

– Был, – призналась леди Олдхем, – со вчерашней ночи. Я ничего о нем не знала. Мастер Дик собирался ехать за отцом в «Дубы», но по пути заехал сюда, думая, что и его отец здесь остановился.

– А дальше?

– Он был пьян, – сказала леди Олдхем, отводя глаза в сторону. – Лакей по фамилии Холдсуорт уговорил его остаться здесь на ночь.

– Чтобы он не мешал любовному свиданию своего папаши? Как я счастлив, мадам, – какая забота о бедном полковнике!

– Погодите! – зарычала леди Олдхем. – Его уложили в комнате, которая находится над этой. В половине девятого утра Трина принесла вашей жене утренний шоколад. Она постучала в дверь, которая ведет в спальню из коридора. Дверь была заперта, и никто ей не ответил. Зато дверь, ведущая из коридора в гардеробную вашей супруги, оказалась открытой. Она нашла…

– Да, да! Продолжайте!

– Блюда от севрского шоколадного сервиза! – возмущенно заявила леди Олдхем. – Тогда мерзавка их не уронила. Нет, что вы! Она прибежала ко мне, разбудила своим визгом и, не дав толком одеться, притащила сюда. Вниз по лестнице, одетый и веселый, спускался мастер Дик. Когда он услыхал, в чем дело, то тут же заявил: «Это сделал Гленарвон!» А потом побежал вниз и написал записку своему другу мистеру Эйвери, мировому судье, который живет в шести милях от «Дубов», если ехать берегом. Не прошло и пяти минут, как грум увез одну записку для судьи и вторую для полковника Торнтона.

Времени оставалось совсем мало.

Филип подошел к двери, ведущей в коридор. Теперь она была не заперта. Он открыл ее и вышел в широкий, тускло освещенный холл, выкрашенный белой краской.

– Хопвит! – позвал он. – Хопвит!

Старый слуга, как всегда невозмутимый, появился будто из воздуха. Интересно, где он прячется?

– Хопвит! Вы, случайно, не слышали, о чем мы говорили с леди Олдхем?

– Должен признаться, милорд, вы с ее светлостью не заботились о том, чтобы понижать голос.

– И вы тоже верите, что я убил ту женщину?

– Нет, милорд. Ни ее, никого другого вы не убивали.

– Отлично! Мне срочно нужно ехать в Лондон. У нас здесь имеется легкая карета или двуколка?

– Ваша светлость, но верхом выйдет гораздо быстрее. Ваша кобыла, Фолли, может…

– Я не умею ездить верхом, никогда не учился. Зато мальчиком меня учили править. Так имеется у нас двуколка или кабриолет?

Услышав, что хозяин не умеет ездить верхом, Хопвит явно испугался. Возможно, решил, что он, Филип, действительно сошел с ума.

– Двуколка у нас имеется, милорд, – отвечал Хопвит, снова становясь самим собой, – и хорошая упряжная лошадь тоже.

– Тогда запрягайте, и как можно скорее. И прикажите накрыть легкий завтрак в столовой. А пока…

– Милорд! Вы не одеты, как полагается… И небриты! Я справлюсь один.

– Бритье подождет. Оденусь я сам. Если вспомню, как что надевается… Стойте! Кто мои банкиры?

– Как всегда, милорд. Хуксоны, между воротами Темпл-Бар, против музея восковых фигур миссис Сомон.

– А… ах да, – сказал Филип. – Мистер Ричард Торнтон еще здесь?

– Нет, милорд. Как только он услыхал, что ваша светлость уже встали, мистер Торнтон заявил, что хочет прогуляться в саду, и как молния выбежал из дому.

– Жаль, – сказал Филип и бросился к себе в спальню. Наскоро умывшись холодной водой из кувшина, чтобы снять головную боль, он стал рыться в шкафах в поисках одежды.

Нижнего белья не было, кажется, никто его не носил. Зато он нашел приличную рубашку с низким воротом и галстуком. Отыскал немного старомодный сюртук, приталенный и с длинными фалдами сзади – синий, однобортный, с рядом медных пуговиц. Филип выбрал красный жилет, какой носили тори, белые замшевые бриджи с короткими шелковыми чулками и сапоги.

С остальным он справился без труда, но шейный платок и сапоги стали сущим мучением. Он понятия не имел, как в восемнадцатом веке было принято завязывать галстук, и в конце концов повязал его пышным бантом, засунув концы под жилет. Затем долго топал ногами и ругался, пока узкие сапоги не налезли наконец на ноги.

Оставалось уложить волосы так, как он видел у других, и…

Дверь открылась, и вошла Хлорис.

На ней не было ни тюрбана, ни перьев, ни косметики на лице. Длинный серый плащ до лодыжек, скрепленный пряжкой на шее, скрывал вчерашний вечерний наряд. Когда она закрыла за собой дверь и вышла на середину комнаты, Филип прошел мимо, не говоря ни слова, и начал причесываться у зеркала, висевшего над комодом у двери.

– Филип, – сказала его жена.

– Да, любовь моя?

– Если бы ты только подождал!

– Я что, поступил слишком порывисто, убив твою горничную?

Пропустив его слова мимо ушей, Хлорис топнула ногой.

– Если бы только ты меня тогда послушал! – вскричала она. – Я сказала тебе вчера: есть причина, почему мы сегодня не можем быть вместе. Причина была! Была!

Филип краем глаза наблюдал за ней в зеркале. Он был готов присягнуть, что она говорит искренне. Без белил и румян ее лицо было таким, какой он видел ее вчера в начале вечера, – теплым, освещенным светом длинных светло-карих глаз.

– Я вернулась всего пять минут назад, – продолжала Хлорис, опуская взгляд, – так как провела ночь у своей подруги миссис Халлидей. – Настроение у нее тут же переменилось. – Нет, хватит лжи! – вдруг воскликнула она с пылом, какого он от нее не ждал. – Тебе, несомненно, уже рассказали о… о…

– О твоей связи с добрым полковником Торнтоном? Да, Молли мне рассказала.

– Кто?! Молли?!

– Да. Не важно, зачем и почему.

Хлорис по-прежнему не поднимала глаз, хотя лицо ее залилось краской.

– Послушай теперь меня! – тихо сказала она. – Вчера ночью я ходила в «Дубы». Это правда. Но я ходила туда с единственной целью. Я сказала Тоби Торнтону, что наша… наши отношения, как ты их называешь, закончены, закончены раз и навсегда. Ты думаешь, мы с ним целовались и миловались? Боже! Мы бранились, как рыночные торговцы, – он орал на меня почти до четырех часов утра; все тамошние слуги могут это подтвердить. Ты мне веришь?

Филип положил расческу на комод и обернулся.

– Я могу поверить, – вежливо сказал он, – что в «Дубах», видимо, чертовски странные слуги. А может, жена Торнтона такая же снисходительная, каким считали меня?

– Его… жена?!

– Да.

Теперь в глазах Хлорис, как раньше в глазах Хопвита, мелькнуло подозрение: не сошел ли он с ума?

– Разве ты забыл, – закричала она, – что его жена давным-давно умерла?

– А разве мне, твоему мужу, когда-нибудь что-нибудь говорили? – холодно парировал он, показывая, что его не так-то легко сбить с толку.

Хлорис закрыла лицо руками. Слезы – настоящие или легко вызываемые – заблестели у нее на ресницах.

– Да, да, ты прав, Филип! Если я причинила тебе боль или опозорила тебя…

– Господи помилуй, да неужели меня это заботит?

– Тогда…

– Твоим телом может владеть любой дурак. Кто владеет твоим сердцем?

В последовавшей тишине солнце пробило серый рассвет за южными окнами. Хлорис посмотрела в пол:

– Я уже говорила тебе. Я думаю, ты знаешь.

– Отлично! – сухо заявил Филип. – Тогда устроим маленький экзамен.

– Экзамен?

– Да. Я уезжаю или, вернее, бегу. Я буду скрываться до тех пор, пока не найду истинного убийцу, и пусть-ка нынешняя полиция поймает меня. У дома меня ждет двуколка, в которой поместятся двое. Ты поедешь со мной?

Снова молчание. Казалось, Хлорис сейчас закричит: «Да!» – но тут ее поразила новая мысль.

– Филип! Но ведь все могут подумать…

– Да, – согласился он. – Все могут подумать, что ты помогала мне и подстрекала убить Молли…

– Филип!!!

– …и что ты почти так же виновна, как и я. Новость произведет сенсацию, будет скандал, подробности появятся в самых мерзких пасквилях. Конечно, это опасно, возможно, тебя ждут страдания. Так ты едешь?

– Я не могу! Ты не имеешь права так много требовать от меня!

– Да, действительно. Прощайте, мадам.

Он вышел в коридор и плотно притворил за собой дверь.

Хлорис в первый момент кинулась за ним, но, видимо представив, какие ужасы ждут ее впереди, остановилась.

Времени думать о ней сейчас не было. Навстречу Филипу уже бежал верный Хопвит.

– Вы успеете позавтракать, если поторопитесь. – Старый слуга в ужасе оглядел Филипа. – Милорд! Вы забыли перевязать волосы лентой! И не надели шляпу!

– Честное слово, Хопвит, на затылке волосы действительно длинноваты. Но шляпа мне не нужна. Все равно я никогда ее не ношу.

Хопвит ничего не сказал, но вид у него был такой потрясенный, как будто Филип заявил, что никогда не носит штанов. А Филип, успевший привыкнуть к Хопвиту, мысленно обругал себя за глупость.

Он выдает слишком много анахронизмов – и в речи, и в привычках. Он должен следить за собой и держать себя в руках.

– А еще, милорд, – не сдавался Хопвит, – я должен уложить вашу дорожную сумку. Умоляю, милорд, не ходите, не ходите вниз, не перевязав волосы!

Дорожная сумка! Он и о багаже забыл.

Открыв дверь, Хопвит увидел Хлорис. Поклонившись, он произнес: «С вашего позволения, ваша светлость», – и поспешил складывать вещи, а Хлорис стояла неподвижно – только грудь высоко вздымалась.

Глухой шум, донесшийся от противоположной стены холла, заставил Филипа обернуться. Дверь напротив спальни Хлорис была открыта. Две служанки возились с перетянутой ремнями дорожной сумкой, которую они подняли и несли к парадной двери.

За ними, горделиво вскинув голову, шагала Дженнифер.

Она была одета по-дорожному: в белое с голубым муслиновое платье и серую мантилью, накинутую на плечи. Длинный синий капор с узлом серых лент надо лбом был повязан под подбородком газовым шарфом.

– Дженни!

– Да, лорд Гленарвон? – ответила Дженни, не глядя на него.

– Куда ты?

– Хопвит был не единственным, кто услышал ваш разговор с леди Олдхем, – сообщила она. – Я еду с вами. То есть, если вы хотите, чтобы я поехала.

– Конечно хочу! Но я не могу втягивать тебя! Опасность… Дженнифер подняла голову. Ее мятежная нижняя губа

контрастировала с выражением серых глаз под черными ресницами.

– Разве я бросила тебя в беде, когда тебе грозила опасность – там, в другой жизни? – спросила она, вскидывая голову еще выше. – В общем, я предлагаю стать твоей… – как это говорится? – подружкой и не скрывать этого. – Дженнифер присела. Под глазами у нее залегли тени. Когда она заговорила снова, цитируя Шекспира, в ее голосе слышалась сухая, язвительная самоирония: – «Конечно, я так сильно влюблена, что глупою должна тебе казаться…»

Красивый голос, потрясший его до глубины души, затих. Дженнифер очнулась и возмущенно дернула рукой, как маленькая девочка.

– Я поеду! Поеду! – крикнула она.

– Но вчера ночью ты уверяла, что больше не хочешь меня видеть!

– Ах, ну почему тебе непременно нужно запоминать, что я говорю в сердцах, когда ты ранишь меня и я выхожу из себя? Пожалуйста, забудь, что я говорила. Можно мне поехать?

– При одном условии. Ты возьмешь назад кольцо с бриллиантами.

– Я надеялась, что ты так скажешь, – отвечала Дженнифер, отворачиваясь. – Но не посмела просить.

– Дженни…

– Милорд! – перебил их голос Хопвита почти у самого его уха. – Милорд, лента! Будьте добры, стойте спокойно, пока я повязываю вам волосы.

– Ах, черт побери! – вскричал Филип. – Почему все великие моменты в жизни непременно надо испортить? – Он увидел, что глаза Дженни искрятся смехом, и пристально посмотрел на нее. – Отлично! – сказал он. – Повязывайте ленту, заплетайте косу, если нужно. Только верните мне мой кошелек!

– Боюсь, – заявил Хопвит, ловко перекладывая кошелек из своего кармана в карман Филипа, – ваша светлость не найдет там много денег. Однако вам хватит, если вы сразу поедете к Хуксону.

Он проворно заплел косицу и отошел полюбоваться результатами своего труда.

– Шляпа, милорд…

– Кольцо! – сказал Филип.

С верхней площадки лестницы он посмотрел вперед, на открытую дверь спальни. Потом бросился по коридору, вбежал в комнату и снова лицом к лицу столкнулся с Хлорис.

Никто из них не заговорил. Никто не шевельнулся. У Хлорис было такое выражение лица… как вчера, когда она, голая, сидела в обитом желтой материей кресле в доме у леди Олдхем и пристально смотрела на него. Но сейчас глаза ему застилал туман.

Филип повернулся, подбежал к комоду, выдвинул верхний ящик и начал рыться в нем – сначала осторожно, потом с отчаянной поспешностью. Он мог поклясться, что положил кольцо куда-то сюда. Но не мог его найти.

– Милорд! – произнес с порога голос Хопвита. – Боюсь…

– Погодите! Погодите!

Тысячу раз рука Филипа натыкалась на футляр с пистолетами, на котором было выгравировано его имя. Наконец, он просто на всякий случай откинул крышку.

Кольцо оказалось там. Оно лежало, посверкивая, на темно-малиновом бархате, между двумя пистолетами, превосходно начищенными, с перламутровыми рукоятками, с курками, готовыми выстрелить при легчайшем нажатии. Видимо, по идиотской рассеянности он сам сунул сюда кольцо. Схватив его, Филип ощутил знакомый приступ головной боли.

– Милорд! Вы должны уехать хотя бы за десять минут до того, как сюда прибудет магистрат со своими констеблями.

– Они посылают констеблей? Неужели я так опасен?

– Судя по сообщениям, – сухо ответил Хопвит, – вы действительно опасны. Милорд! Скорее!

Проходя мимо, Филип поклонился Хлорис:

– Еще раз – прощайте, мадам.

– О-о-о! – прошептала Хлорис, закатывая глаза и изгибая губы в улыбке. – Мы снова будем вместе… Скоро!

На сей раз Хопвит особенно тщательно закрыл за ними дверь.

– Дорожная сумка молодой леди, – сообщил он, – уже уложена в двуколку. Вашу сумку погрузят, как только упакуют. Молодая леди внизу.

– Хопвит! Мисс Бэрд! Мы должны заказать для нее какой-нибудь завтрак.

– Я уже распорядился, милорд, – Хопвит смотрел куда-то в потолок, – когда заказывал завтрак для вас.

Столовая, насколько Филип помнил по вчерашнему вечеру, находилась внизу слева. На сей раз он не забыл часы, которые обнаружил в бюро. Часы оказались громоздкими и заняли почти весь его жилетный карман.

Дженнифер он нашел в залитой солнцем столовой. Она стояла, изумленно разглядывая длинный обеденный стол красного дерева, уставленный столовым серебром, и сервировочный столик-буфет, ломящийся от еды.

– Фил… – начала было она.

– Ну и ну! – воскликнул он, вынимая часы из жилетного кармана и откидывая крышку. – Хопвит был прав. Когда леди Олдхем меня разбудила, она сказала, что уже девять часов и мировой судья явится через час. Если нам надо опередить судьишку на десять минут – и не поправляй меня: сэра Джона Филдинга назвали «судьишкой» много лет назад, – мы должны спешить, как будто за нами черти гонятся. Сейчас почти без четверти десять. Ешь!

– Милый, в том-то и дело. Я пытаюсь быть закаленной, как всякая женщина. Но не думаю, что смогу съесть на завтрак холодный ростбиф и запить его пинтой слабого пива.

Убрав часы, Филип оглядел стол.

– Есть еще чай. Горячий и черный. А здесь… – он поднял крышку с серебряного блюда, – здесь хлеб с маслом! Я и не подозревал, что они уже умеют поджаривать тосты. Чай, Дженни!

Дженнифер взяла чашку и блюдце. Вдруг чашка и блюдце начали дребезжать и задрожали у нее в руках! Она отвернулась.

– Дженни! Тебе не о чем тревожиться. Что тебя испугало?

– Я… знаю. – Она облизала пересохшие губы. – Дело в самом доме. Будь мы в Лондоне или даже на его окраине, уверена, мы бы сумели убежать. Но, пока мы здесь, мне все время чудится, что нам не дадут выбраться отсюда!

– Раз у тебя такие сильные опасения, мы уезжаем сию же минуту.

– Да! Давай! – Она напряженно вглядывалась в него. – Через две минуты мы будем сидеть в двуколке.

– Да, можем и будем, – ответил обеспокоенный Филип. – Ничего не бойся. Леди Олдхем назвала время: десять часов. Ей не было причин лгать. Сюда едут мировой судья и два головореза. Кто или что, кроме них, может нас остановить?

– Не могу сказать. Но не смейся надо мной: я это твердо знаю.

– Что знаешь?

– Если мы немедленно не уйдем из этого дома…

За спиной Филипа послышалось деликатное покашливание.

Он не слышал, как открылась и закрылась дверь. Солнечный свет, льющийся из трех больших окон, залил просторный зал со стенами, выкрашенными светло-зеленой краской, с ионическими белыми с золотом колоннами, наполовину выступающими из стен.

Когда глаза привыкли к яркому свету, он разглядел длинный нос, довольно неприятное лицо и серую с золотом ливрею старшего лакея Холдсуорта.

– Прошу прощения, милорд, но вас хотят видеть два джентльмена.

У Филипа, наливавшего чай из очень тяжелого чайника, похожего на погребальную урну, дрогнула рука.

– Не понимаю… – Он поднес чашку к губам и прищурился. – Кто эти двое джентльменов?

– Один из них – полковник Торнтон, милорд. Он передает вам привет. Полковник Торнтон поручил мне добавить, что второй джентльмен – сэр Бенедикт Скин, который выступает в роли… – лакей замялся, – его секунданта.

– Нет! – вскричала Дженнифер.

Горячий чай обжигал язык и небо. Филип улыбнулся, и его улыбка не сулила ничего хорошего.

– Просите джентльменов войти!