Прочитайте онлайн Тот же самый страх | Глава 7. «Но я оставался верен тебе…»

Читать книгу Тот же самый страх
4516+1449
  • Автор:
  • Перевёл: И. И. Мансуров

Глава 7. «Но я оставался верен тебе…»

Бамм! – глухо пробили часы над конюшней поместья «Пристань». Один удар – час ночи.

Филип находился в комнате на втором этаже, которая, по словам слуг, была его спальней, окна выходили на фасад дома.

Он сидел в очень маленькой оловянной ванне. Хопвит, прислуживавший ему, был очень разговорчив и весел – в отличие от самого лорда Гленарвона.

Прошла целая вечность, прежде чем нагрели и доставили наверх тяжеленные ведра с горячей водой. Ведра таскали бледные девушки, чьи лица, казалось, никогда не знали ни солнца, ни свежего воздуха. Вначале Филипу показалось, что он сварился заживо, но постепенно привык к воде. Зато мыло оказалось превосходным, несмотря на то что резко пахло духами и имело форму шара, отчего все время выскальзывало из рук и падало на пол.

– Надеюсь, – со значением спросил Хопвит, – воды вашей светлости достаточно?

– Да. Вполне.

– Хотя в ней полно микробов, милорд.

– Нет, они все сварились в кипятке.

– Прошу прощения, милорд?

– Не важно. – Филип дернул головой. – Хопвит! Слышите?

Он долго ждал этого. В ночной тишине ясно слышался цокот копыт и скрип колес на прибрежной дороге. Значит, вне всякого сомнения, возвращается Хлорис с леди Олдхем и служанкой Хлорис, Молли.

– Совсем скоро, Хопвит, – продолжал Филип, – начнутся упреки, обвинения и всякая пустая болтовня. Я встречу их относительно подготовленным.

– У вас есть еще по меньшей мере десять минут, милорд. Слышите, карета проехала мимо дома? Ее светлость, должно быть, отвозит домой полковника Торнтона в его собственное поместье, «Дубы», и только потом вернется. Полотенце, милорд?

– Бросайте. Я вытрусь сам, – заявил Филип. – Теперь что касается этой проклятой ванны…

– Милорд, позвольте оставить ее. Вода пригодится вам утром, поскольку вы, кажется, желаете принимать ванну каждый день.

– Вода? На завтра? Вы что, спятили?

– Простите, милорд…

– Пусть немедленно унесут ее, а завтра нальют свежего кипятка. Ей-богу, Хопвит!

Хопвит закрыл глаза.

– Как угодно вашей светлости. Пожалуйте ночную сорочку… нет, милорд, ее надевают через голову, и тапочки. Вот халат, уверен, он вам понравится. Как видите, хорошо простеган, а красный цвет вам очень идет. Что же касается пояса, позвольте, ваша светлость…

– Нет, черт побери! Я и сам могу завязать проклятый пояс. Я что, неразумный младенец?

В глубине души он понимал, что его раздражительность вызвана не близостью Хлорис и приближением неизбежного скандала. Как не вызвана она и разногласиями с Хопвитом, которые всегда проявлялись при мытье или одевании.

Филип был раздражен потому, что дом каким-то смутным образом был ему очень знаком. Он понял это сразу, когда карета подъехала к «Пристани». Дом из белого камня, еще не успевшего посереть, был расположен в глубине парка и представлял собой квадратную массивную постройку в георгианс-ком стиле, с тяжелыми колоннами над широкими ступенями, ведущими к парадной двери. Дом поразил Филипа не только тем, что он его знал, – впервые он испытал ужас.

Он стоял в собственной спальне, одетый в ночную сорочку и винно-красный халат, и подозрительно озирался вокруг. Его терзали дурные предчувствия.

По меркам 1770 года комната была большой и просторной, но ее освещала только одна свеча в стеклянном подсвечнике. Тени плясали на мебели красного дерева работы Шератона, по тяжелой старомодной кровати под балдахином на столбиках, которая вселяла неприятные мысли о клопах и прочих паразитах. От ванны, несмотря на яркий огонь, поднималось тягучее облако пара, обои с узором в виде молодой капусты отсырели.

Дженнифер, которая должна была сейчас находиться в месте, называемом и Хопвитом, и миссис Поппет «ванной», не подавала признаков жизни. Очевидно, ей этот дом ни о чем не говорил. Зато ему…

– Хопвит!

– Да, милорд?

– Я грубый и плохо воспитанный негодяй, как вам прекрасно известно.

– Позволю себе с вами не согласиться, милорд.

Дверь из спальни выходила на площадку второго этажа. Слева от Филипа находилась еще одна дверь; он отчего-то знал, что она ведет в его гардеробную.

Быстро подойдя к двери, он распахнул ее. В гардеробной также стояла мебель красного дерева работы Шератона. Там находилось и зеркало в полный рост – впрочем, при свете единственной свечи смотреться в него не было никакой возможности. Гардеробная была гораздо меньше спальни. Слева находилась перегородка, имеющая еще одну дверь.

– Хопвит, что за перегородкой?

– Еще одна комнатка, милорд, там сложена ваша одежда. А также кладовая, где хранятся сундуки, шляпные картонки и прочее.

Впереди в стене была очередная дверь. Филип подошел к ней, увидел, что дверь закрыта на деревянный засов, и потянул за него. Однако, когда он повернул ручку, оказалось, что дверь заперта с другой стороны.

– А там что?

– Будуар ее светлости. – Хопвит опустил глаза. – Она… ваша светлость вспомнит, что дверь была заперта с обеих сторон полтора года назад.

– А за ее будуаром?

– Спальня ее светлости, милорд. Филип повернулся к слуге.

– Хопвит, – сказал он со всей искренностью, – что вы скажете, если я вынужден буду признаться вам: все это – дьявольский и лживый маскарад? Само время растеряло шестерни и уплыло за гору? Что я – вовсе не лорд Гле-нарвон?

Хотя Хопвит по-прежнему стоял опустив голову, он улыбнулся тенью улыбки.

– Не скрою, – пробормотал он, глядя в пол, – с недавних пор вы ведете себя странно. Это все от учености – вы слишком много знаете. Но…

– Да?

– Если ваша светлость не боится подхватить простуду после того, как раскрылись поры от горячей воды…

– Я не склонен подхватить простуду! В чем дело? Кланяясь, Хопвит попятился назад, в спальню. Там он взял

незажженную свечу, стоявшую на оловянном блюде в шатком подсвечнике, на комоде у двери, ведущей на площадку. Он зажег свечу от лучины, вытащенной из трутницы, и, подняв свечу над головой, открыл дверь в коридор.

Филип, в халате и шлепанцах, шел впереди. В коридоре гуляли сквозняки; к неудовольствию Филипа, оказалось, что и здесь полным-полно призрачных воспоминаний.

Он не сразу разглядел темные портреты на стене – по два, по три между дверными проемами. В конце галереи, у самой лестницы, висела только одна картина. Хопвит поднял свечу повыше, и свет упал на потемневший холст в тяжелой деревянной раме.

Сердце Филипа едва не выпрыгнуло из груди.

Хотя он редко смотрелся в зеркало, ошибки быть не могло. Тот же лоб, нос, рот, подбородок, но главное – суровый и вместе с тем насмешливый рот. На голове сидел длинный и тяжелый подбитый парик, увенчанный расшитой треуголкой. Под шейным платком тускло блестел нагрудник кирасы.

– Это ваш дедушка, – сказал Хопвит, – второй граф Гле-нарвон. – Хопвит поднял свечу повыше. – Он сражался во Фландрии с Великим герцогом, милорд, и очень отличился при Уденарде. Его прозвали Забияка Джек.

– Но это невероятно!..

– Мальчиком, – продолжал Хопвит, – я видел, как он скакал домой по улицам Лондона после той кампании, которой завершилась долгая война. Я видел, как он скакал, а барабаны и флейты исполняли марш «Британские гренадеры». Даже самого герцога Мальборо приветствовали не так бурно, потому что народ терпеть не мог его сварливую жену. А Джека Клаверинга любили все. Он с такой же готовностью отшвыривал прочь куртку, чтобы побиться на кулаках с каким-нибудь грузчиком, как обнажал клинок, чтобы биться на дуэли с каким-нибудь генералом. Его кошелек был открыт для всех, как и его сердце. Благодарю Господа, милорд, что ваш дедушка возродился в вас!

Филип уставился в пол. По какой трагической, необъяснимой ошибке этот верный старый слуга так привязан к самозванцу?

– Хопвит! Перемирие!

– Умоляю простить меня, милорд, – отвечал Хопвит не оборачиваясь, – за ту смелость, какую я на себя беру. Но вот здесь, в углу портрета, его герб и девиз: «Et ego ad astra» – «И я к звездам». Милорд, отныне это и ваши герб и девиз!

Пламя свечи танцевало на сквозняке.

Ни Филип, ни Хопвит не слышали, как внизу по гравию загрохотали колеса. Только когда восковые свечи осветили нижний вестибюль, когда отперли парадную дверь и откинули с нее цепочку, когда послышалась тяжелая поступь леди Олдхем, Филип и его слуга вздрогнули и очнулись.

– Черт меня побери! – загрохотала снизу леди Олдхем. – Я старая карга, милая моя, и не люблю всю эту суету. Хочу в постель!

– Сейчас, леди Олдхем, – пропело спокойное и ленивое контральто Хлорис. – Молли позаботится о вас после того, как прислужит мне.

Неверной походкой, задыхаясь и спотыкаясь, леди Олдхем начала подниматься по дубовой лестнице.

– Ну и ну! – восклицала леди Олдхем. – Нечего сказать, лакомый кусочек для газетчиков! Наш душка-принц в ярости, чтоб мне расцарапаться до крови (и это не просто фигура речи–я где-то подцепила парочку блох). Но ваш муженек, дитя мое! Черт меня побери, если он не разгромил Бристольского Молота, не расплющил его в лепешку. Слыхала я, то же самое он вчера проделал с Джоном Джексоном. Вы гордитесь им, а?

– Он действительно кое в чем преуспел. – Голос Хлорис

– оставался таким же холодным. – Однако грубость и неуважение, проявленные по отношению к принцу Уэльскому, не так легко простить!

Филип снова почувствовал, как его душит злоба.

Вот над перилами показалась голова лакея в серой с золотом ливрее – цвета Гленарвонов; он пятился, неся канделябр с пятью свечами. Затем появились страусовые перья, выкрашенные в пунцовый и желтый цвет; они криво болтались на голове леди Олдхем. За ними – прямые белые перья Хлорис, которая успела заново набелить и нарумянить лицо, восстановив красоту; хорошенькое, свежее личико Молли и еще одно хорошенькое личико служанки, чье имя Филип не мог вспомнить.

Хопвит, низко поклонившись, передал свечу Филипу. Затем быстро заскользил по коридору и исчез в спальне своего хозяина.

Держа в руке свечу, Филип не спеша направился к лестнице, навстречу жене и ее гостье.

– Лопни мои глаза! – вскричала леди Олдхем и зашлась в таком приступе хохота, что скоро изнемогла и схватилась за бока. – Вот и сам Том Фигг! Вижу, на вас нет ни царапинки! Как же вам удалось разделаться с ними, молодой человек?

– Боюсь, – улыбнулся Филип, – вам следует расспросить мою жену.

Хлорис не обратила на него никакого внимания.

– Трина! – резко позвала она вторую служанку, не такую хорошенькую, как Молли, которая попыталась присесть на ступеньках лестницы. – Камин разожжен? Постели постелены и согреты?

– Надеюсь, в них нет насекомых? – подозрительно осведомилась леди Олдхем. – Я уже подцепила пару блох либо в Карлтон-Хаус, либо в карете. Нужно, чтобы их нашли и раздавили. Мне еще вшей не хватало!

– Искренне заверяю вас, – ровным голосом отвечала Хлорис, – что ни в одной постели под нашим кровом вы не найдете мерзких насекомых.

– Это смотря кого называть мерзкими насекомыми, любовь моя, – заметил Филип. – Вот, скажем, если бы здесь провел ночь полковник Торнтон…

– Трина! – взвизгнула Хлорис так резко, что Трина, пытавшаяся присесть поудобнее, едва не полетела вниз по лестнице.

– Да, миледи?

– Все ли сделано, как я приказала?

– Да, миледи.

– Хорошо. Холдсуорт! – Хлорис повернулась к лакею с канделябром. – Проводите леди Олдхем в Голубую комнату. Трина, ступайте с ней. Молли, вы тоже можете пойти. Но умоляю, возвращайтесь скорее – мне нужно натереть виски одеколоном. Вы еще чего-нибудь желаете, леди Олдхем?

– Хм! – заявила почтенная старушка, опуская уголки широкого рта. – Разве что пинту подогретого кларета? Чтобы слаще спалось…

– Трина! Немедленно отправляйтесь на кухню и принесите леди Олдхем пинту подогретого кларета. Проследите, чтобы он был достаточно горячий и там были пряности. Это все.

Возглавляемая лакеем в серой с золотом ливрее, освещаемая пятью язычками пламени, процессия направилась в другую половину дома и скрылась из вида.

Хлорис прошла следом два-три шага, но остановилась и повернула обратно. Филип поставил свечу в оловянном подсвечнике на плоскую стойку перил. Только слабый язычок пламени прореживал плотный мрак, в котором гуляли сквозняки.

Хлорис подошла так близко, что он мог бы дотронуться до нее; светло-карие глаза смотрели на него в упор.

– Филип, ты дурак, – сказала она изменившимся голосом и опустила взгляд. – Но безумства такого рода… не вызывают у меня отвращения. Ты понимаешь?

– Нет.

– Нет? Поцелуй меня. – После паузы она яростно зашипела: – Нет! Не так! Ближе! Ах!

Он ненавидел ее, да, он ее ненавидел. Ненавидел от всего сердца. И все же, когда она была рядом…

Через минуту-другую Хлорис высвободилась и отпрянула. Она тяжело дышала, ноздри у нее раздувались. Она снова впилась в него взглядом:

– Я лягу с тобой, Филип. Знаешь, почему?

– Да. Из чистого любопытства.

– Нет! Ты снова ошибся и снова оказался в дураках. Я почти влюблена в тебя, и мне это не нравится.

– Неужели вы воображаете, мадам, будто вы нравитесь мне? Но есть некоторые вопросы, которые нам нужно обсудить и разрешить. Причем сегодня.

– Нет! – быстро ответила Хлорис. – Не сегодня! А потом… да, причем как можно скорее! Но только не сегодня, не в эту ночь. У меня есть на то причины!

– Я не говорю о том, чтобы вместе лечь в постель, мадам. Я говорю о вопросах, которые мы должны обсудить.

– Вот как? – прошептала Хлорис, удивленно поднимая изогнутые брови. – Полагаю, здесь ваша постельная?

– Моя – кто?

– Ваша подружка-потаскушка. Резвушка Джейн, готовая на все!

Тут Филип совершил поступок, о котором и не помышлял бы в другой жизни. Размахнувшись, он со всей силы ударил Хлорис по лицу – так, что она отлетела к стене и упала на колени.

Как только он ударил ее, дверь в Голубую комнату открылась, и Холдсуорт, лакей, направился к ним с высоко поднятым канделябром. Скорее всего, он все видел, но даже не взглянул в их сторону. Как лунатик, он начал спускаться вниз.

Хлорис вскочила на ноги и проворно подняла юбки, чтобы проверить, не порвались ли на коленках чулки. Затем она подбежала к Филипу, и рот ее разъехался в непритворной улыбке.

– Неужели ты вообразил, – проговорила она, тяжело дыша, – что я злюсь за то, что ты меня ударил? Нет, нет, нет! Я восхищаюсь твоей силой. Как жаль, что ты не бил меня раньше. А сейчас – один последний поцелуй!

– Черт тебя побери, я сказал…

– Ну же!

Вырвавшись, Хлорис быстро побежала к двери своего будуара.

– Завтра ночью! – тихо воскликнула она, оборачиваясь. – Неужели я побоюсь какой-то соперницы, Филип, раз ты был со мной?

Дверь закрылась. Он услышал, как деревянный засов скользнул в гнездо. Филип смущенно посмотрел на нелепую маску, которая, казалось, образуется из пламени. Подняв канделябр, он пошел в свою спальню, открыл дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

В спальне был Хопвит, протянувший руки к огню; ночной ветер завывал за окном и бился в стекло.

– Хопвит, в доме есть табак или бренди?

– Милорд, – отвечал потрясенный Хопвит, – есть и то и другое, и в немалом количестве. Но я не знал…

– Когда я тренировался, – загадочно и с горечью заявил Филип, – мне было запрещено и то и другое. Теперь я хочу пить и курить – и побольше.

– Насколько мне известно, у вашей светлости нет трубки. Однако, если вы соблаговолите взять одну из моих…

– Да, это будет для меня большая честь. Принесите!

Хопвит поспешил прочь, а Филип опустился в кресло красного дерева у камина. Хотя кресло было твердым, как камень, если не считать зеленой шелковой подушки, он начинал привыкать к мелким неудобствам. Теперь, когда Хопвит унес канделябр, только один огонек еле мерцал в стеклянном подсвечнике в сырой и душной спальне с сырой, несмотря на грелку, постелью.

Дверь тихо отворилась, и вошла Дженнифер.

На ней были шлепанцы и шелковый стеганый халат с высоко поднятым воротом. Каштановые волосы ниспадали на плечи. Левая рука была плотно прижата к груди; она не смотрела на него.

Разжав руку, она протянула ему кольцо – маленький сверкающий ободок, усыпанный мелкими бриллиантами. Дженнифер переложила кольцо в ладонь правой руки. Филип подскочил с кресла.

– Вот что я нашла в моем багаже, – сказала она. – Я должна была надеть его, когда… В общем, я была так потрясена, что вспомнила кое-что. Ты помнишь, когда ты его купил?

– Нет!

– Примерно семь недель назад. – Дженнифер по-прежнему не смотрела на него. – На следующее утро после того, как ты дрался с тем французом в Харрингее. Я не могу вспомнить его фамилию, но он обладал и европейским, и британским титулом, и ты отправил его в нокаут во втором раунде. На следующий день, когда мне все еще надо было притворяться, будто я не знаю, что ты профессиональный боксер, я пошла с тобой к Гарленду на Риджент-стрит. Ты не говорил, что купил обручальное кольцо, просто сказал, что хочешь сделать мне подарок. Возьми его, Фил. Оно мне не нужно.

По-прежнему не глядя на него, она положила кольцо на комод у двери. Кольцо слегка звякнуло о твердую поверхность.

– Если тебе нужна та женщина, – продолжала она, не поднимая головы, – бери ее.

– Но я не…

– Ах, Фил! Уверена, именно так ты и думаешь. Ты готов поклясться, что она тебе не нужна, и искренне веришь в это. Но в душе ты думаешь по-другому.

Дженнифер переменила тему. Она чуть разжала пальцы левой руки и посмотрела на что-то зажатое у нее в кулаке.

– Другое кольцо, – сказала она, – я бы хотела сохранить.

– Что за другое кольцо?

– Прошу тебя! – воскликнула Дженнифер, сжимая кулак, как будто боялась, что он отберет то, что там лежит. – Оно не такое ценное, как второе. Просто оно мне дорого. Ты подарил его мне… по-моему, вскоре после нашей первой встречи – на память. Там даже есть маленький герб…

– Герб? Какой герб?

– Ничего особенного, – ответила Дженни. – Там почти ничего не видно. Только звезда, какая-то птица и латинский девиз: «И я к звездам». И я была там, Фил! Была!

Чувствуя, как к горлу подступил комок, Филип быстро отвернулся. Когда он повернулся, снова заслышав какой-то шум, дверь уже закрылась – Дженнифер ушла.

Он шагнул за ней, но остановился. Пока рано говорить ей о своих планах, как он решил навсегда избавиться от Хлорис!

Обручальное кольцо ехидно посверкивало бриллиантами с комода. Филип выдвинул верхний ящик и закинул туда кольцо – подальше с глаз, – при этом углядев пыльный продолговатый прямоугольный футляр, обитый серой с золотом кожей. Он помнил, что серый с золотом – фамильные цвета рода Гле-нарвон.

Футляр, видимо, принадлежал молодому и подающему надежды человеку. По крышке бежали позолоченные буквы: «Филип Маддерн Клаверинг». В тот же миг, как он тронул крышку, приоткрылась завеса памяти, воскрешая картины другой жизни: гул мужских голосов, яркий свет, белая афиша… Воспоминание исчезло. В футляре на подкладке из красного бархата лежала пара дуэльных пистолетов с маленьким шомполом между ними.

Филип захлопнул крышку – послышался тихий щелчок.

Он действительно лорд Гленарвон! В своей другой жизни – когда бы она ни протекала – он был девятым или, возможно, десятым графом. В его жилах, несмотря на всю его подлинную или вымышленную ненависть к боксерскому рингу, течет кровь Забияки Джека Клаверинга. И он гордится своим предком!

В голове у него завертелись американские афиши: «Фил Маддерн против Эла Росси! Чемпионат мира в среднем весе!»

Et ego ad astra!

– Благородный девиз, милорд, – ворвался в его мечты голос Хопвита, – но подобает ли выкрикивать его во весь голос в такой поздний час?

– Я что, кричал вслух, Хопвит?

– Боюсь, что так, милорд.

Хопвит торжественно вошел в комнату, неся большой поднос, на котором находились чаша с табаком, три длинные трубки, графин бренди, кувшин с водой, тяжелый бокал без ножки и стакан со свернутыми бумажными фитилями для раскуривания трубок. За ним маячили землистые лица двух кухонных девушек, которым предстояло унести ванну.

С видом завоевателя Хопвит придвинул одной рукой круглый стол красного дерева к самому креслу, как будто стол вовсе ничего не весил. Ловко накрыл столешницу белой скатертью, на скатерть поставил поднос и отступил на шаг, довольный проделанной работой.

– Все ли в порядке, милорд?

– Прекрасно, замечательно! Хопвит, у меня есть деньги?

Хопвит, пристально наблюдавший за двумя прислужницами, возившимися с ванной, хлопнул в ладоши, чтобы те шевелились быстрее.

– Деньги, милорд? При вас – нет. Из-за вашей… рассеянности, как вы помните, ее светлость приказали мне носить ваш кошелек.

– Неужели? – переспросил Филип тоном, не сулившим ничего хорошего. – Завтра же вернете кошелек мне. А пока дайте каждой из служанок по кроне.

– По кроне, милорд?!

– Что, мало? Ну, тогда дайте им…

– Милорд! – Потрясенный Хопвит едва не упал на колени. – Им на двоих и четырех пенни слишком много! Ее светлость прекрасно знает цену деньгам и полагает, что…

– То, что полагает ее светлость, в моем доме больше значения не имеет. Вам ясно?

– Да, милорд.

– Отлично! Делайте, как я приказал, а себе возьмите сколько сочтете нужным. Спокойной ночи, приятных снов. Вот и все.

Филип снова остался один.

И табак, и глиняные трубки не внушали доверия, не говоря уже о воде. Он вынул пробку из графина, налил себе полбокала бренди, отпил глоток – и едва не задохнулся: во рту горело, дыхание перехватило, глаза наполнились слезами. Постепенно бренди оказало свое действие: в желудке стало тепло и приятно. Филип растянул губы в улыбке и медленно допил бренди до конца.

Обойдя кресло, он выбрал длинную и тяжелую кочергу. Все так же безрадостно улыбаясь, он подкинул ее в руке. Затем направился к двери, соединяющей спальню с гардеробной.

В гардеробной было темно, если не считать одинокой свечи в стеклянном подсвечнике. Хлорис, наверное, в своем будуаре, за запертой на засов дверью, а может быть, в спальне за будуаром.

Филип подергал ручку, повернул ее. Закрыто. Но Хлорис, без сомнения, там. Когда ручка повернулась и заскрипела, он услышал шорох и скрип, доносившийся со скамьи подле туалетного столика.

– Кто там? – послышался шепот.

– Ваш муж, мадам. Откройте дверь!

– Нет! – ответил ее голос, как будто испуганно.

– У меня, – продолжал он, – крепкая, прочная кочерга. Либо вы, мадам, откроете дверь, либо я разобью ее вдребезги. Выбор за вами.

– Нет! Нет!!! Уходите! Вы что, с ума сошли? Сосновая дверь казалась не слишком прочной.

Филип примерился справа. Кочерга с грохотом ударила по верхней филенке – в крошечной комнатке как будто разорвалась граната. Щепки полетели во все стороны, дверь зашаталась, заходила ходуном.

Филип поводил кочергой в проломе.

– Еще один-два удара, и все. А потом…

– Нет! Перестаньте! Я открываю!

Шорох шелковых юбок; он услышал, как отодвигается засов, потом каблучки застучали прочь. Когда Филип ворвался в будуар жены, там никого не было Он успел вовремя и заметил, как взметнулась шелковая ночная сорочка и исчезла за дверью, ведущей в спальню Хлорис.

– Вам нечего бояться! – сухо сказал он. – Я просто демонстрировал, мадам, что мои намерения серьезны. Если… – Он шагнул через порог спальни – дверь была открыта – и замер в изумлении.

Комната была большая и просторная, как и его собственная спальня, хотя и перенасыщенная позолотой, зеркалами на стенах, оклеенных малиновыми обоями, и муслиновыми оборками на шторах. Тяжелый приторный запах напоминал о лавке парфюмера. Все флаконы с духами были открыты. Почти все пространство спальни занимала огромная кровать; полог был отдернут, и по обе стороны в канделябрах горели восковые свечи. Слева от кровати висел тонкий красный шнурок колокольчика.

Однако Хлорис здесь не было.

Вместо нее, отпрянув в ужасе, широко распахнув карие глаза, стояла женщина в шелковом пеньюаре с таким коротким подолом и таким низким вырезом, что нужны были длинные лямки, чтобы удерживать на ней это сооружение. Темно-каштановые волосы ее были уложены в такую же прическу, как у Хлорис.

– Не бейте меня! – вскрикнула она, пятясь и едва не падая на кровать. – Я не виновата! О боже, не бейте меня!

Перед ним была Молли, горничная Хлорис.