Прочитайте онлайн Тот, кто шепчет | Глава 20

Читать книгу Тот, кто шепчет
4116+1188
  • Автор:

Глава 20

Фредерик, метрдотель ресторана Белтринга, одного из немногих мест Вест-Энда, где можно поесть в воскресенье, был всегда рад услужить доктору Феллу, даже если бы доктору Феллу срочно потребовался отдельный зал.

Манеры Фредерика стали ледяными, стоило ему увидеть троих гостей доктора: профессора Риго, мистера Хэммонда и маленькую светловолосую мисс Морелл – ту самую троицу, которая побывала в ресторане Белтринга два дня назад.

В свою очередь, и гости казались невеселыми, а когда Фредерик, считая, что проявляет огромный такт, провел их в тот же самый отдельный зал, где устраивал свои обеды «Клуб убийств», они еще больше приуныли. Он заметил, что посетители сделали заказ скорее из чувства долга, не оценив по достоинству меню.

Он не знал, что, когда гости уселись за стол, вид у них стал еще более удрученным.

– А теперь, – простонал профессор Риго, – я должен испить свою чашу до дна. Продолжайте.

– Да, – повторил Майлс, не глядя на доктора Фелла, – продолжайте.

Барбара молчала.

– – Послушайте! – запротестовал доктор Фелл, отчаянно размахивая руками и осыпая пеплом из трубки свой жилет. – Не подождете ли вы, пока?…

– Нет, – отрезал Майлс, пристально глядя на солонку.

– Тогда я попрошу вас, – сказал доктор Фелл, – вернуться к событиям прошлой ночи, когда мы с Риго приехали в Грейвуд, поскольку Риго был одержим романтическим желанием предостеречь вас против вампиризма.

– Мне хотелось тоже, – с немного виноватым видом заметил профессор, – взглянуть на библиотеку сэра Чарльза Хэммонда. Но за все мое пребывание в Грейвуде единственной комнатой, которой я не видел, была именно библиотека. Такова жизнь.

Доктор Фелл посмотрел на Майлса.

– Вы, я и Риго находились в гостиной, – продолжал он, – и вы только что закончили пересказывать историю убийства мистера Брука, в изложении Фей Ситон. Я решил, что убийцей был Гарри Брук. Но почему он пошел на это? И тогда у меня мелькнула догадка (основанная, должно быть, на вашем описании истерического смеха Фей, вызванного вопросом, поженились ли они с Гарри), что анонимные письма, содержащие гнусную клевету, сфабрикованы не кем иным, как самим малосимпатичным Гарри Бруком.

Поймите! Мне и в голову не приходило, что обвинения были совершенно справедливыми, пока мне не сказала об этом сегодня вечером в больнице сама Фей Ситон. Это обстоятельство устраняло многие неясности и ставило все на свои места, но я ни о чем подобном даже не подозревал.

Я видел в Фей только невинную жертву, которую оклеветал любимый ею человек. Предположим, Говард Брук узнал об этом, прочтя таинственное письмо, которое Гарри писал в день убийства. Тогда нам необходимо было отыскать его не менее таинственного адресата, Джима Морелла.

Моя гипотеза объясняла, почему Гарри убил своего отца. В таком случае Фей можно было обвинить лишь в том, что она – по какой-то известной только ей причине! – спрятала сброшенный портфель и не выдала Гарри. Так или иначе, обвинение в вампиризме являлось полнейшей чепухой. И когда я заявил об этом… Наверху раздался выстрел. Мы увидели, что произошло с вашей сестрой.

И я перестал что-либо понимать.

И тем не менее! Позвольте мне собрать воедино мои собственные догадки, предоставленную вами информацию и ту информацию, которую уже смогла дать мне ваша сестра Марион до того, как мы с Риго уехали из Грейвуда. Позвольте мне показать вам, как разыгрывалось это представление на ваших глазах.

В субботу, в четыре часа дня, вы встретились на вокзале Ватерлоо с вашей сестрой и «Стивеном Кертисом». В кафе вы бросили бомбу (не подозревая, разумеется, об этом), сообщив, что наняли Фей Ситон и она приедет в Грейвуд. Я правильно излагаю ход событий?

«Стив! Стив Кертис!» – Майлс усилием воли изгнал из своей памяти это лицо, постоянно являвшееся ему на фоне свечей.

– Да, – согласился Майлс. – Так и было.

– И как мнимый Стивен Кертис воспринял эту новость?

– В свете того, что нам известно теперь, я бы погрешил против истины, если бы сказал, что она ему просто не понравилась. Он заявил, что не сможет вернуться в Грейвуд вместе с нами.

– Кто-то из вас уже знал о том, что он не поедет с вами в Грейвуд?

– Нет! Теперь я вспоминаю, что Марион удивилась не меньше меня. Стив начал поспешно объяснять, что в офисе неожиданно создалась критическая ситуация.

– Вы упоминали при нем о профессоре Риго? «Кертис» знал, что вы встречались с Риго?

Майлс прикрыл глаза рукой, восстанавливая в памяти эту сцену. Туман рассеивался, и он с отвращением видел «Стива», вертящего в руках трубку, «Стива», надевающего шляпу, «Стива», пытающегося выдавить из себя смешок.

– Нет! – ответил Майлс. – Как я теперь вспоминаю, он даже не знал до этого момента, что я побывал на заседании «Клуба убийств», да и вообще ничего не знал о клубе. Я сказал что-то о профессоре, но, могу поклясться, не упоминал фамилию Риго.

Доктор Фелл наклонился вперед, его румяное лицо излучало доброжелательность.

– Фей Ситон, – мягко сказал доктор Фелл, – все еще обладала уликой, из-за которой Гарри Брук мог попасть на гильотину. Но стоило ему избавиться от Фей Ситон, и, видимо, не осталось бы никого, кто связал бы «Стивена Кертиса» с Гарри Бруком.

Майлс отодвинулся назад вместе со стулом.

– Господи! – воскликнул он. – Вы хотите сказать…

– Тише! – взмолился доктор Фелл, машинально поправляя сползающие очки. – Сейчас – именно сейчас! – я хочу, чтобы вы напрягли свою память. Было ли во время этой беседы, в которой участвовали вы, ваша сестра и так называемый «Кертис», что-либо сказано о комнатах?

– О комнатах?

– О спальнях, – наседал на него доктор Фелл, словно великан, выскочивший из засады. – О спальнях! А?

– Ну да! Марион сказала, что собирается поместить Фей в свою спальню, а сама переберется в лучшую комнату на первом этаже, которую только что отремонтировали.

– А-а-а! – пропел доктор Фелл и несколько раз кивнул. – Я ведь помню, что вы говорили в Грейвуде о ситуации со спальнями. Следовательно, ваша сестра хотела предоставить Фей Ситон собственную спальню! Но она этого не сделала?

– Нет. Она собиралась это сделать, но Фей Ситон отказалась, фей предпочитала жить на первом этаже из-за своего сердца. Чтобы не подниматься по лестнице.

Доктор Фелл направил на него свою трубку.

– Предположим, – сказал он, – вы считаете, что Фей Ситон должна находиться в комнате на втором этаже в задней части дома. Предположим, желая убедиться в этом, вы следите за домом. Вы прячетесь среди деревьев за задним фасадом. Вы смотрите на ряд окон с незадернутыми шторами. И что же вы видите незадолго до полуночи? Вы видите Фей Ситон – в ночной рубашке и халате, – которая ходит взад и вперед перед окнами.

Марион Хэммонд не было видно. Марион сидела в кресле у ночного столика в противоположной стороне комнаты. Ее нельзя было увидеть даже в окна, выходящие на восток, потому что на них висели шторы. Но Фей Ситон увидеть было можно.

А теперь представьте себе, что в кромешной ночной темноте вы пробираетесь в эту темную спальню, намереваясь совершить прекрасно задуманное и спланированное убийство. Вы собираетесь убить спящую в этой кровати женщину. И, приближаясь к кровати, вы чувствуете очень слабый аромат именно тех духов, которые всегда ассоциировались у вас с Фей Ситон.

Разумеется, вы не можете знать, что Фей подарила флакончик этих духов Марион Хэммонд. Он стоит сейчас на ночном столике. Но откуда вам об этом знать? Вы просто вдыхаете аромат духов Фей. Какие после этого могут у вас оставаться сомнения?

Уже после первого замечания доктора Фелла Майлс начал догадываться. Но теперь он ясно видел всю картину.

– Да! – выразительно произнес доктор Фелл. – Гарри Брук, он же Стивен Кертис, задумал искусное убийство. Но он выбрал не ту женщину.

Воцарилось молчание.

– Однако! – добавил доктор Фелл, взмахом руки отправив в полет кофейную чашечку, на что, впрочем, никто из присутствующих не обратил внимания. – Однако я снова иду на поводу у своей прискорбной привычки предвосхищать события.

Должен сознаться, что вчера вечером я был озадачен. Я полагал, что убийство Говарда Брука было делом рук Гарри. Я полагал, что Фей Ситон подобрала портфель с проклятым плащом и что он до сих пор находится у нее. Собственно говоря, я намекнул ей об этом, спросив, может ли она плавать под водой. Но нападение на Марион Хэммонд казалось совершенно необъяснимым.

Даже произошедший на следующее утро инцидент не раскрыл мне до конца глаза. Именно тогда я впервые увидел «мистера Стивена Кертиса». Он якобы вернулся из Лондона и был очень весел и оживлен. Он неторопливо вошел в гостиную, когда вы, – доктор Фелл многозначительно взглянул на Майлса, – разговаривали по телефону с мисс Морелл. Помните?

– Да, – ответил Майлс.

– Я помню наш разговор, – сказала Барбара, – но…

– Что касается меня, – возопил доктор Фелл, – то я вошел вслед за ним, неся поднос с чашкой чаю. – Доктор Фелл нахмурился, на его лице появилось выражение крайней сосредоточенности. – «Стивен Кертис» мог слышать ваши слова, обращенные к мисс Морелл, – он громко прочистил горло, – которые я сейчас повторю почти в точности: «Сегодня ночью случилось нечто ужасное, – сказали вы мисс Морелл. – В комнате моей сестры произошло что-то, чего не в силах постичь человеческий разум». Следующую фразу вы сразу же прервали, потому что вошел «Стивен Кертис».

Вы немедленно начали лихорадочно уверять его, что он не должен беспокоиться. «Все в порядке, – сказали вы ему, – Марион пришлось нелегко, но с ней все будет хорошо». Вспомнили?

Майлс очень ясно видел стоящего в комнате «Стива» в его аккуратном сером костюме, со свернутым зонтиком под мышкой. Он вспомнил, как кровь медленно отхлынула от лица этого человека.

– Я не мог видеть его лица. – Доктор Фелл словно обладал сверхъестественной способностью читать мысли Майлса. – Но я услышал, что голос этого джентльмена прозвучал на несколько октав выше, когда он крикнул: «Марион?» Вот так!

Говорю вам, сэр, если бы моя голова лучше работала сегодня утром – а она подвела меня, – то одно это слово выдало бы его. «Кертис» был словно громом поражен. Но что могло его потрясти? Вы сказали, что в комнате вашей сестры произошел какой-то ужасный инцидент.

Допустим, я возвращаюсь домой и слышу, как кто-то говорит по телефону, что в комнате моей жены случилось нечто ужасное. Не будет ли самым естественным для меня решить, что несчастный случай – или что бы там ни было – произошел с моей женой? Почему меня больше всего должно потрясти от обстоятельство, что жертвой является именно моя жена, а не тетя Марта, живущая в Хекни-Уик?

Это могло бы вселить в меня подозрение.

Но, к несчастью, я тогда не смог правильно истолковать его реакцию.

Но помните ли вы, что он сделал сразу после этого? Он, прекрасно отдавая себе отчет в своих действиях, поднял зонтик и превратил его в груду обломков, изо всех сил ударив им по краю стола. «Стивен Кертис» считался человеком флегматичным, он притворялся таковым. Но в этот момент он был Гарри Бруком, бьющим по теннисному мячу. Гарри Бруком, не получившим желаемого.

Майлс мысленно представил себе его.

Красивое лицо «Стивена», лицо Гарри Брука. Его светлые волосы, волосы Гарри Брука. Майлс отметил, что Гарри не поседел преждевременно из-за своей излишне нервной натуры, как предсказывал профессор Риго. Он потерял свою шевелюру, и Майлсу почему-то показалось нелепым представлять себе Гарри Брука почти совершенно лысым.

«Вот почему он казался старше своих лет – мы считали, что „Стиву“ уже под сорок. Но они никогда не обсуждали с ним ею возраст».

«Мы». Он имел в виду себя и Марион…

Майлса вывел из задумчивости голос доктора Фелла.

– Этот джентльмен, – угрюмо продолжал доктор, – увидел крушение своих планов. Фей Ситон была жива, она находилась здесь, в этом доме. А вы, сами того не ведая, нанесли ему минуту спустя еще один, почти столь же сокрушительный удар. Вы сообщили ему, что в Грейвуде находится другой человек, также знавший его как Гарри Брука, – профессор Риго, который спит наверху, в комнате самого «Кертиса».

Стоит ли удивляться, что он отвернулся и подошел к книжным полкам, желая скрыть выражение своего лица?

Каждый предпринятый им шаг кончался катастрофой. Он попытался убить Фей Ситон, а вместо этого чуть не убил Марион Хэммонд. Когда его план провалился…

– Доктор Фелл! – мягко проговорила Барбара.

– Да? – взревел доктор Фелл, прервав свои невнятные рассуждения. – О да! Мисс Морелл? В чем дело?

– Я понимаю, что лезу не в свое дело. – Пальцы Барбары теребили край скатерти. – Я имею ко всему этому весьма косвенное отношение – я хотела бы помочь, но не в силах это сделать. Но, – она умоляюще взглянула на доктора серыми глазами, – но, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пока бедный Майлс не сошел с ума, а вместе с ним и все мы, скажите нам, каким образом этот человек настолько испугал Марион?

– А-а-а! – протянул доктор Фелл.

– Гарри Брук – отвратительное ничтожество, – сказала Барбара. – Он не умен. Где он мог почерпнуть идею того, что вы называете «искусным» убийством?

– Мадемуазель, – сказал профессор Риго с величественной мрачностью Наполеона, сосланного на остров Святой Елены. – Эту идею ему подал я. А меня натолкнул на нее инцидент, происшедший с графом Калиостро.

– Ну конечно… – прошептала Барбара.

– Мадемуазель, – с горячностью выпалил профессор Риго, начиная колотить ладонью по столу, – вы сделаете мне большое одолжение, если перестанете говорить «ну конечно» в самых неподходящих случаях. Не будете ли вы так добры, – Риго стучал по столу как одержимый, – и не объясните ли мне, что вы хотели сказать своим «ну конечно» и что вы вообще могли иметь в виду, говоря «ну конечно»!

– Простите меня! – Барбара беспомощно огляделась. – Я просто вспомнила, как вы говорили нам, что постоянно просвещали Гарри и рассказывали ему про преступления и оккультные науки…

– Но при чем здесь оккультизм? – спросил Майлс. – Перед вашим приходом сюда, доктор Фелл, наш друг Риго наговорил нам много непонятного. Он сказал, что Марион испугало то, что она услышала и почувствовала, а не увидела. Но ведь этого не могло быть.

– Почему? – спросил доктор Фелл.

– Ну, понимаете… Она должна была что-то увидеть! В конце концов, она ведь выстрелила в это…

– О нет, она не стреляла! – резко сказал доктор Фелл. Майлс и Барбара уставились друг на друга.

– Но выстрел, – настойчиво допытывался Майлс, – был все-таки произведен в этой комнате в ту минуту, когда мы все его услышали?

– О да.

– Тогда в кого же стреляли? В Марион?

– О нет, – ответил доктор Фелл.

Барбара успокаивающе положила руку на ладонь Майлса.

– Возможно, было бы лучше, – предложила она, – если бы мы позволили доктору Феллу придерживаться собственной манеры изложения.

– Да, – нервно подтвердил доктор Фелл и взглянул на Майлса. – Думаю, – он громко прочистил горло, – я немного озадачил вас, – добавил он с искренним раскаянием.

– Да, как ни странно.

– Да. Но я не собирался вас запутывать. Понимаете, я должен был бы с самого начала сообразить, что ваша сестра не могла сделать этот выстрел. Ее тело было расслаблено. Все оно было обмякшим, словно лишенным мускулов, что характерно для состояния шока. И тем не менее ее пальцы сжимали револьвер.

Но так не могло быть. Если бы она действительно выстрелила из него, перед тем как впала в транс, револьвер выскользнул бы у нее из руки под действием собственного веса. Сэр, это означает, что кто-то осторожно вложил револьвер в ее руку, чтобы представить все в неверном свете и направить нас по ложному следу.

Но я не сознавал этого, пока не начал сегодня в своей легкомысленной манере размышлять о жизни Калиостро. Я вспомнил различные моменты его карьеры. И в частности обряд его приема в некое тайное общество, проходивший в таверне «Голова короля» на Геррард-стрит.

Должен признаться, что я обожаю тайные общества. Но хочу отметить, что обряд вступления в них в XVIII веке не слишком походил на современные чаепития в Челтеме. Чтобы пройти такой обряд, требовалось мужество. Иногда вступавший в общество человек подвергался настоящей опасности. Когда глава ложи отдавал приказ подвергнуть неофита испытанию, которое могло кончиться смертью, тот никогда не был уверен, понимать ли этот приказ буквально или нет.

Давайте посмотрим!

Калиостро – с завязанными глазами, стоя на коленях – уже прошел несколько малоприятных испытаний. В конце концов ему объявили, что он должен доказать свою преданность обществу, даже если это грозит ему смертью. Ему вложили в руку пистолет и сказали, что тот заряжен. Ему велели поднести пистолет к виску и спустить курок.

Разумеется, Калиостро не сомневался – как не сомневался бы на его месте любой, – что это всего лишь розыгрыш. Он не сомневался, что спускает курок незаряженного пистолета. Но в ту растянувшуюся до бесконечности секунду, когда он нажимал на спуск…

Калиостро спустил курок. Но вместо щелчка раздался гром выстрела. Вспышка, парализующий ужас, ощущение вонзившейся в голову пули.

Разумеется, пистолет в его руке не был заряжен. Но в тот момент, когда он спустил курок, какой-то человек, державший у его уха другой пистолет, направленный чуть выше, произвел настоящий выстрел и резко провел стволом по его голове. Он до конца жизни не смог забыть мгновение, когда почувствовал – вернее, вообразил, что почувствовал, – как пуля впивается в его голову.

Как использовать эту идею для убийства? Убийства женщины с больным сердцем?

Вы пробираетесь в середине ночи в ее комнату. Чтобы не дать возможности вашей жертве закричать, вы затыкаете ей рот куском какой-то мягкой, не оставляющей следов материи. Вы приставляете ей к виску холодное дуло пистолета, незаряженного пистолета. И в течение нескольких минут, ужасных минут, которые кажутся бесконечными в глухие ночные часы, вы шепчете ей на ухо.

Вы объясняете, что собираетесь убить ее. Ваш еле слышный голос сообщает ей о том, что ее ждет. Она не видит второго пистолета, заряженного настоящими пулями.

В надлежащее время вы (следуя своему плану) производите из него выстрел, держа дуло возле головы, но на таком расстоянии, чтобы не осталось следов пороха. Затем вы вкладываете револьвер в руку жертвы. После ее смерти все решат, что она сама стреляла в какого-то воображаемого грабителя, злоумышленника или духа и что, кроме нее, в комнате никого не было.

Итак, вы продолжаете шептать в темноте, нагнетая ужас. Вы объясняете ей, что пробил ее смертный час. Вы чрезвычайно медленно взводите курок незаряженного револьвера. Она слышит звук возводимого, хорошо смазанного курка… все происходит медленно, очень медленно… затем звук становится более резким… курок уже взведен, а потом… 

Выстрел! 

Доктор Фелл ударил рукой по столу. И хотя раздался всего лишь стук, вызванный соприкосновением руки с деревом, трое его слушателей подскочили, словно увидев вспышку огня и услышав звук выстрела.

Побледневшая Барбара встала и отошла назад. Пламя стоявших на столе свеч дрожало и извивалось.

– Ничего себе! – закричал Майлс. – Черт побери!

– Прошу прощения. – Доктор Фелл звучно прочистил горло и с виноватым видом поправил очки на носу. – Я вовсе не стремился кого-то расстраивать. Но мне необходимо было объяснить вам, с какой дьявольской изобретательностью мы столкнулись.

Если жертвой являлась женщина со слабым сердцем, исход был предрешен. Простите меня, мой дорогой Хэммонд, но вы сами видели, что произошло с такой здоровой особой, как ваша сестра.

В наше время, согласитесь, никто не может похвастаться очень крепкими нервами; особенно сильно на нас воздействует грохот. Вы сказали, что ваша сестра не переносила бомбежки и ФАУ. Только нечто подобное могло по-настоящему испугать ее, так и случилось.

И, черт побери, сэр, если вы тревожитесь за сестру, сожалеете о случившемся, с трепетом думаете о том, как она воспримет ужасную правду, то просто спросите себя, как бы сложилась ее жизнь, вступи она в брак со «Стивеном Кертисом».

– Да, – сказал Майлс. Он поставил локти на стол и сжал виски руками. – Да. Понимаю. Продолжайте.

Доктор Фелл с трубным звуком прочистил горло.

– Стоило мне случайно вспомнить о трюке, проделанном с Калиостро, – продолжал он, – и передо мной развернулась вся картина. По какой причине мог кто-то напасть на Марион Хэммонд таким образом?

Я вспомнил, как странно реагировал «мистер Кертис», когда ему сообщили, что жертвой испуга стала именно Марион. Я вспомнил ваше замечание о спальнях. Я вспомнил о женщине в ночной рубашке и халате, которая ходила взад и вперед перед окнами, на которых были раздвинуты шторы. Я вспомнил о флакончике духов. И тогда я сказал себе, что никто не пытался испугать Марион Хэммонд. Избранной преступником жертвой являлась Фей Ситон.

Но в таком случае…

Прежде всего, если вы помните, я отправился в комнату вашей сестры. Я хотел посмотреть, не оставил ли тот, кто напал на нее, каких-нибудь следов.

Разумеется, никаких следов насилия не было. Убийце даже не потребовалось связывать свою жертву. Через несколько минут он мог уже отпустить ее и освободить обе руки для двух револьверов – заряженного и незаряженного, – поскольку холодного дула у виска было вполне достаточно.

Однако существовала некоторая вероятность, что кляп (а преступник не сумел бы обойтись без него) оставил какие-нибудь следы на зубах или шее жертвы. Но никаких следов не было, и на полу вокруг кровати я тоже ничего не обнаружил.

В спальне снова находился «мистер Стивен Кертис», испуганный и удрученный. Как мог «Стивен Кертис» быть заинтересован в смерти совершенно незнакомой ему Фей Ситон, да еще использовать трюк, взятый из жизнеописания Калиостро?

Калиостро заставлял вспомнить о профессоре Риго. Профессор Риго заставлял вспомнить о Гарри Бруке, наставником которого…

О Господи! О Бахус!

Но не мог же «Стивен Кертис» быть Гарри Бруком?

Нет, бред! Гарри Брук мертв. Пора кончать с этой чепухой!

В то время когда я осматривал ковер в тщетных попытках найти какие-нибудь следы, оставленные убийцей, мой легкомысленный мозг продолжал работать. И внезапно я понял, что проглядел улику, которая все время была у меня под носом.

Предполагаемый убийца воспользовался револьвером тридцать второго калибра, который, как ему было известно (снова «Кертис»), Марион держала в ящике ночного столика, и принес с собой какое-то незаряженное оружие. Прекрасно!

Вскоре после того, как раздался выстрел, мисс Фей Ситон незаметно поднялась наверх и заглянула в спальню Марион. Она там что-то увидела и была страшно расстроена. Помните – она не испугалась. Нет! Ее состояние было вызвано…

Его перебил Майлс Хэммонд.

– Рассказать вам кое-что, доктор Фелл? – предложил он. – Я разговаривал с Фей в кухне, когда кипятил там воду. Она только что побывала у комнаты Марион. На ее лице была ненависть – ненависть, смешанная с каким-то безумным страданием. В конце нашего разговора она воскликнула: «Так продолжаться не может!»

– И, как я сейчас понимаю, она также сказала вам, – спросил доктор Фелл, кивнув, – что увидела то, чего прежде не замечала?

– Да. Верно.

– Что же она могла увидеть в спальне Марион Хэммонд? Этот вопрос я задавал себе в той же самой спальне, где находились вы, и доктор Гарвис, и сиделка, и «Стивен Кертис».

В конце концов, в субботу вечером Фей Ситон довольно долго беседовала здесь с мисс Хэммонд и, несомненно, во время своего первого визита в эту комнату не заметила в ней ничего странного.

Потом я вспомнил наш жуткий разговор той же ночью – в конце коридора, при лунном свете, – когда она вся полыхала от подавляемых чувств и поэтому пару раз улыбнулась улыбкой вампира. Я вспомнил, как странно она ответила мне, когда я стал ее расспрашивать о визите в комнату Марион Хэммонд и их беседе.

«Говорила в основном она, – сказала Фей Ситон, имея в виду Марион, – рассказывала мне о женихе, брате и своих планах на будущее». Затем Фей, без всякой видимой причины, добавила следующую фразу, никак не связанную с тем, о чем шла речь до этого. «Лампа стояла на ночном столике, я уже упоминала об этом?»

Лампа? Тогда это замечание показалось мне неуместным. Но сейчас…

После того как Марион Хэммонд была найдена – по всей видимости, мертвой, – в комнате находились две принесенные в нее лампы. Одну держали вы, – он взглянул на профессора Риго, – а вторую вы. – Он посмотрел на Майлса. – А теперь подумайте, вы оба! Куда вы поставили эти лампы?

– Я вас не понимаю! – закричал Риго. – Свою лампу я поставил, разумеется, на ночной столик, около той, которая была потушена.

– А вы? – требовательно спросил доктор Фелл у Майлса.

– Мне только что сообщили, – ответил Майлс, вспоминая эту сцену, – что Марион умерла. У меня так задрожала рука, что я был больше не в силах удерживать лампу. Я пересек комнату и поставил лампу на… комод.

– А-а-а! – пробормотал доктор Фелл. – А теперь не будете ли вы так любезны и не расскажете ли, что еще находилось на этом комоде?

– Две большие фотографии – Марион и «Стива» – в кожаных рамках. Я помню, что лампа ярко освещала фотографии, а сначала в этой части комнаты было темно, и…

Майлс умолк, внезапно осознав смысл собственных слов.

– Прекрасно освещенную фотографию «Стивена Кертиса», – сказал доктор Фелл, снова кивнув. – Вот что увидела Фей Ситон, стоя в дверях этой комнаты после выстрела. И фотография ей все объяснила.

– Она знала. Черт побери, она знала!

– Вероятно, она не разгадала трюка, почерпнутого у Калиостро. Но она поняла, что нападение было совершено на нее, а не на Марион Хэммонд, потому что у нее не вызывало сомнений, кто за всем этим стоит. Женихом Марион Хэммонд был Гарри Брук.

И это было концом. Это было последней каплей. Она действительно была бледна от ненависти и страдания. Она сделала еще одну попытку начать новую жизнь в окружении новых людей, она вела себя достойно, она простила Гарри Брука и скрыла улику, изобличающую его в убийстве отца, но злой рок продолжал преследовать ее. Злой рок (или какое-то лежащее на ней проклятие) извлек из небытия Гарри Брука, и тот попытался убить ее…

Доктор Фелл закашлялся.

– Я утомил вас столь долгим рассказом, – сказал он извиняющимся тоном, – хотя понял все за какие-нибудь три секунды, когда унесся в заоблачные дали в спальне мисс Хэммонд в присутствии Майлса Хэммонда, и врача, и сиделки, и самого «Кертиса», занявшего к тому времени позицию у комода.

Потом мне пришло в голову, что можно легко проверить, прав ли я относительно трюка, некогда проделанного с Калиостро. Существует тест, называемый тестом Гонзалеса или нитратным тестом, с помощью которого можно безошибочно установить, стрелял ли данный человек из данного револьвера или нет.

Если Марион Хэммонд не спускала курок этого револьвера, я мог бы написать Q.E.D.. И если Гарри Брук был действительно мертв, как все считали, то это преступление, по всей видимости, совершил некий злой дух.

Я довольно дерзко объявил об этом, чем вызвал неудовольствие доктора Гарвиса, который в отместку выдворил нас всех из спальни. Но это имело любопытные последствия.

Прежде всего мне, разумеется, хотелось загнать мисс Фей Ситон в угол и заставить ее во всем признаться. Я попросил доктора Гарвиса, в присутствии «Кертиса», оказать мне любезность и прислать Фей наверх для беседы со мной. Это вызвало у «Кертиса» чуть ли не истерику, которая потрясла даже вас.

Неожиданно он осознал, что попусту теряет время, ведь девушка может прийти сюда в любую минуту. Он должен был немедленно удалиться. Он сказал, что хочет пойти в свою комнату и прилечь, и в этот момент… бах! Знаете, я мог бы расхохотаться, если бы все это не было столь фантастически жестоким и отвратительным. «Стивен» уже взялся за ручку двери своей спальни, когда вы крикнули ему, чтобы он не входил в комнату, потому что там спит профессор Риго – который тоже знал его как Гарри Брука! – и его нельзя беспокоить.

Да, черт возьми! Его нельзя беспокоить!

Удивляет ли вас сейчас, что «Кертис» бросился вниз по задней лестнице, словно за ним гнался сам дьявол?

Но у меня не было времени размышлять об этом, потому что доктор Гарвис вернулся с сообщением, которое меня чрезвычайно испугало. Фей Ситон уехала. Оставленная ею записка, в особенности содержащаяся в ней фраза «Портфель – полезная вещь, не правда ли?», выпускала джинна из бутылки, вернее – плащ из портфеля.

Я знал, что она собирается делать. Не будь я полным идиотом, я бы понял это еще ночью.

Именно тогда, когда я сказал Фей Ситон, что если мисс Хэммонд поправится, то полиция не будет задействована, на ее губах появилась эта жуткая улыбка, и она пробормотала:

«Разве?» Фей Ситон чувствовала отвращение и усталость и готова была дать волю своему гневу.

В ее комнате в Лондоне находилась улика, все еще грозившая Гарри Бруку гильотиной. Она твердо решила забрать ее, вернуться с нею в Грейвуд, швырнуть ее нам в лицо и потребовать ареста Гарри.

Итак, посмотрите!

Так называемый Стивен Кертис был в полном отчаянии. Но ему казалось, что он еще может выкрутиться. Когда он подкрался в темноте к Марион и сыграл с ней этот трюк, связанный с Калиостро, Марион не видела его и слышала только его шепот. Ей бы никогда даже в голову не пришло (и действительно не пришло, мы разговаривали с ней позднее), что на нее напал ее жених. Его никто не видел, он незаметно пробрался в дом через черный ход, поднялся по задней лестнице, вошел в спальню мисс Хэммонд, а потом снова спустился вниз, торопясь покинуть дом, пока все его обитатели не собрались в комнате, привлеченные выстрелом.

Но Фей Ситон, возвращающаяся в одиночестве по безлюдной, поросшей лесом местности с уликой, грозящей Гарри смертной казнью?…

Вот почему, мой дорогой Хэммонд, я послал вас вслед за ней и приказал вам ни на секунду не оставлять ее. Но потом все пошло не так, как надо.

– Этот чертов шутник, – подхватил Риго, – ворвался в комнату, в которой я спал, стащил меня с кровати, подтащил к окну и сказал: «Смотрите!» И я посмотрел в окно и увидел двух выходивших из дома людей. «Это мистер Хэммонд, – сказал он, – но скорее, скорее, скорее, кто его спутник?» – «О Боже! – сказал я. – Или я сплю, или это Гарри Брук». И он выбежал из комнаты, чтобы позвонить по телефону.

Доктор Фелл крякнул.

– Но я забыл, – объяснил доктор Фелл, – что Хэммонд прочел письмо этой женщины вслух, причем его голос звенел, и наполовину обезумевшему человеку, стоявшему внизу у задней лестницы, все было слышно. И, – прибавил доктор Фелл, поворачиваясь к Майлсу, – он сел с вами в одну машину и поехал на станцию. Верно?

– Да! Но он не сел в поезд.

– О нет, он сел в поезд, – сказал доктор Фелл. – Он просто вскочил в него после того, как это сделали вы. Вы не заметили его, даже не думали о нем, потому что лихорадочно искали женщину. Прочесывая поезд, вы не удостоили взгляда мужчину, державшего – как делали многие – перед лицом газету.

Вам не удалось найти Фей, и в этом вы должны винить самого себя, поскольку в своем возбужденном состоянии не могли рассуждать логически. В постигшей вас неудаче нет ничего загадочного. Ей, как и вам, было тяжело находиться в толчее, и она, воспользовавшись своей женской привлекательностью, смогла избежать этого. Она ехала в купе проводника.

И это дурацкое обстоятельство привело к завершающей трагедии.

Когда Фей приехала в Лондон, она была вне себя от гнева и отчаяния. Она собиралась покончить с этой историей. Она собиралась обо всем рассказать. Но потом, когда суперинтендент Хедли уже находился в ее комнате и настойчиво подталкивал ее к признанию…

– Да? – торопила его Барбара.

– Выяснилось, что она по-прежнему не способна это сделать, – сказал доктор Фелл.

– Вы имеете в виду, что она все еще любит Гарри Брука?

– О нет, – ответил доктор Фелл. – Все это осталось в далеком прошлом. Ее чувство к нему основывалось на кратковременной иллюзии, что она может стать порядочной женщиной. Нет, в этом повинен злой рок, который преследовал ее всегда, что бы она ни делала. Видите ли, Гарри Брук, превратившийся в Стивена Кертиса…

Профессор Рию всплеснул руками.

– Этого, – перебил он доктора, – я тоже не могу понять. Как произошла такая метаморфоза? Когда и каким образом Гарри Брук стал Стивеном Кертисом?

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – больше всего на свете меня раздражает процедура удостоверения личности, требующая проверки множества документов. Поскольку вы официально опознали этого человека как Гарри Брука, я предоставляю Хедли выяснять все остальное. Но полагаю, – он посмотрел на Майлса, – что вы знакомы с «Кертисом» не очень долгое время?

– Нет, всего пару лет.

– И, по словам вашей сестры, он был демобилизован по состоянию здоровья чуть ли не в начале войны?

– Да. Летом 1940 года.

– Я думаю, – сказал доктор Фелл, – что к тому времени, когда началась война, жизнь с постоянным ощущением нависшей над ним опасности стала для Гарри Брука невыносимой. Его нервы были вконец истрепаны. Одна мысль о том, что Фей Ситон обладает уликой, которая могла бы… ну, представьте себе холодный рассвет и неясные очертания ножа гильотины над своей головой.

И он решил сделать то, что множество людей уже делали до него: вырваться на свободу и начать новую жизнь. В конце концов, немцы захватили Францию, как он полагал, навсегда – деньги и вся собственность его отца были для него в любом случае потеряны. По моему мнению, существовал настоящий Стивен Кертис, погибший при отступлении под Дюнкерком. Гарри Брук был офицером связи между французской и английской армиями. В тогдашней неразберихе он завладел одеждой и документами настоящего Стивена Кертиса и выдал себя за него.

В Англии он стал вживаться в новый образ. Он был на шесть лет старше – на двенадцать, если считать войну – того юноши, который думал, что хочет стать художником. Он занимал довольно прочное общественное положение. Он был помолвлен с девушкой, получившей богатое наследство, с которой ему было уютно, поскольку она опекала его, что в глубине души его всегда устраивало…

– Как странно, что вы сказали это, – пробормотал Майлс. – Вы почти дословно повторили слова Марион.

– Таково было положение дел, когда появилась Фей, и это грозило разрушить всю его жизнь. Понимаете, бедняге вовсе не хотелось убивать ее. – Доктор Фелл взглянул на Майлса: – Вы помните, какой вопрос он задал вам в кафе на вокзале Ватерлоо, оправившись от первого ужасного шока?

– Подождите-ка! – ответил Майлс. – Он спросил меня, сколько времени потребуется Фей на то, чтобы привести в порядок библиотеку. Вы хотите сказать…

– Если бы это заняло около недели, он мог бы найти предлог, который позволил бы ему не попадаться ей на глаза. Но вы лишили его всякой надежды, сказав, что на это уйдет несколько месяцев. И ему пришлось принять решение. – Доктор Фелл щелкнул пальцами. – Даже не разоблачая его как убийцу мистера Брука, Фей все равно могла разрушить его жизнь. И тогда он, вспомнив эпизод из жизни Калиостро…

– Я должен восстановить свое честное имя! – воскликнул разъяренный профессор Риго. – Да, я действительно как-то раз сказал ему, что подобным образом можно испугать до смерти человека с больным сердцем. Но осторожно вложить револьвер в руку жертвы и создать впечатление, что выстрел произведен ею самой… нет, до этого я не додумался. Гениальное преступление!

– Вполне с вами согласен, – сказал доктор Фелл. – И я искренне полагаю, что никто не сможет повторить его. Вы совершаете убийство, обставив все таким образом, словно жертва умерла от испуга при виде злоумышленника, которого никогда не существовало.

Профессор Риго все еще был в ярости.

– Мало того, что это не входило в мои намерения, – заявил он, – но – как я ненавижу преступления! – из-за этой дополнительной детали я даже не распознал трюка, сыгранного под самым моим носом. – Он замолчал, достал из кармана носовой платок и вытер лоб. – Был ли в голове Гарри Брука, – спросил он, – какой-нибудь еще хитроумный план, когда он последовал сегодня днем за Фей Ситон в Лондон?

– Нет, – ответил доктор Фелл. – Он собирался просто убить Фей Ситон и уничтожить все улики. Я содрогаюсь при мысли о том, что могло бы произойти, окажись он на Болсовер-Плейс раньше, чем Хэммонд и мисс Морелл. Но вы понимаете, «Кертис» следовал за ними. Поскольку Фей Ситон ехала в купе проводника, он тоже не нашел ее в поезде. Поэтому он был вынужден следовать за ними, чтобы они привели его к жертве.

Затем появился Хедли. И «Кертис», который мог слышать каждое слово, стоя в коридоре у двери комнаты Фей на Болсовер-Плейс, совершенно потерял голову. Он был одержим одним желанием: завладеть плащом – испачканным кровью плащом, единственной проклятой уликой против него, – прежде чем Фей не выдержит и выдаст его.

Он дернул главный рубильник на распределительном щите в коридоре. Он выбежал в темноте из комнаты с портфелем, который бросил на бегу, потому что все его внимание было сосредоточено на тяжелом – из-за кусков парапета, все еще лежавших в нем, – плаще. Он выскочил из дома и попал прямо…

– Прямо – куда? – спросил Майлс.

– Прямо в объятия полицейского. Вы помните, что Хедли даже не стал преследовать его? Хедли просто открыл окно и засвистел в полицейский свисток. Мы договорились обо всем еще по телефону, предвидя, что нечто подобное может произойти.

Гарри Брук, он же Стивен Кертис, находился в полицейском участке на Камден-Хай-стрит до тех пор, пока мы с Риго не вернулись из Гэмпшира. Затем он был доставлен на Болсовер-Плейс для того, чтобы Риго официально опознал его. Я сказал вам, мой дорогой Хэммонд, что визит Хедли может иметь не самые приятные последствия для одного человека, находившегося тогда в комнате Фей, и я имел в виду вас. Но это подводит меня к тому, что мне хотелось бы сказать в заключение.

Доктор Фелл откинулся на спинку стула. Он взял свою погасшую пенковую трубку, забитую серебристым пеплом, и снова положил ее. Он тяжело дышал, словно ему было очень не по себе.

– Сэр, – начал он громоподобным голосом, но тотчас же понизил его, – я не думаю, что вы должны чрезмерно тревожиться за вашу сестру Марион. Возможно, мои слова прозвучат неучтиво, но эта молодая леди крепка как скала. Потеря Стивена Кертиса не причинит ей особого вреда. Но с Фей Ситон дело обстоит совсем иначе.

В маленьком обеденном зале стояла тишина. Был слышен шум дождя за окнами.

– Я уже рассказал вам всю ее историю, – продолжал доктор Фелл, – или почти всю. Больше я не должен ничего говорить, ибо не имею права вмешиваться в чужую жизнь. Но в эти последние шесть лет на ее долю должно было выпасть немало испытаний.

Она была изгнана из Шартра. И даже в Париже ей по-прежнему грозил арест за убийство. Поскольку она не показала Хедли свое французское удостоверение личности, я склонен заподозрить, что она добывала себе хлеб на панели.

Но эта девушка обладала неким качеством – назовите его великодушием, назовите его чувством обреченности, назовите его как вам угодно, – которое в самых крайних обстоятельствах не позволило ей сказать правду и разоблачить человека, бывшего некогда ее другом. Она чувствует, что некий злой рок настиг ее и уже никогда не отпустит. Ей осталось жить в лучшем случае всего несколько месяцев. Сейчас она лежит в больнице, больная, подавленная и утратившая надежду. Что вы думаете обо всем этом?

Майлс встал.

– Я отправляюсь к ней, – сказал он.

Раздался скребущий звук по ковру – это Барбара Морелл рывком отодвинула стул. Ее глаза были широко раскрыты.

– Майлс, не будьте идиотом!

– Я отправляюсь к ней.

И тогда она высказала ему все, что было у нее на душе.

– Послушайте, – сказала Барбара, положив руки на стол. Она говорила спокойно, но очень быстро. – Вы не влюблены в нее. Я поняла это, когда вы рассказали мне о Памеле Гойт и о вашем сне. Она для вас – то же, что и Памела Гойт, образ, рожденный из покрытых пылью старинных книг, мечта, сотворенная вашим воображением. Послушайте, Майлс! Это околдовало вас. Вы мечтатель и всегда были им. Какой бы, какой бы безумный план ни возник у вас в голове, он не может не привести к катастрофе еще до того, как она умрет. Майлс, ради Бога!

Он подошел к стулу, на котором оставил шляпу. В голосе Барбары Морелл – искренней, полной сочувствия, пекущейся, подобно Марион, о его же благе, – зазвучали пронзительные нотки.

– Майлс, это глупо! Подумайте о том, кто она!

– Меня ни в малейшей степени не интересует, кто она, – сказал он. – Я отправляюсь к ней.

И Майлс Хэммонд еще раз вышел из маленького обеденного зала ресторана Белтринга и поспешил вниз по потайной лестнице навстречу дождю.