Прочитайте онлайн Тот, кто шепчет | Глава 18

Читать книгу Тот, кто шепчет
4116+1185
  • Автор:

Глава 18

В тот же воскресный вечер, в половине седьмого (время – понятие относительное, и могло показаться, что прошло уже несколько дней), Майлс и Барбара сидели в спальне Фей на втором этаже.

Над комодом снова горела электрическая лампочка. Барбара расположилась в кресле с протершейся обивкой. Майлс сидел на краю кровати рядом с черным беретом. Он смотрел на покореженную жестяную коробку, когда Барбара сказала:

– Может быть, мы выйдем и поищем какое-нибудь кафе? Или бар, где можно купить сандвич?

– Нет. Хедли сказал, чтобы мы оставались здесь.

– Когда вы ели в последний раз?

– Одним из величайших достоинств, которыми может обладать женщина, – сказал Майлс, пытаясь улыбнуться, но чувствуя, что улыбка превращается в злобную гримасу, – является дар не говорить о еде в неподходящее время.

– Извините, – сказала Барбара и надолго замолчала. – Вы же понимаете, Фей может поправиться.

– Да. Она может поправиться.

Воцарилось очень долгое молчание, пальцы Барбары теребили обивку кресла.

– Она так много для вас значит, Майлс?

– Дело вовсе не в этом. Мои чувства объясняются тем, что жизнь обманула Фей самым жестоким образом. Все это необходимо как-то исправить! Справедливость должна быть восстановлена! Это…

Он взял с кровати черный берет Фей и поспешно положил его обратно.

– Как бы то ни было, – прибавил он, – что толку говорить об этом?

– За короткое время вашего знакомства с ней, – спросила Барбара после очередной безуспешной попытки посидеть молча, – стала ли для вас Фей таким же реальным человеком, как Агнес Сорель или Памела Гойт?

– Простите? О чем вы?

– В ресторане Белтринга, – ответила Барбара, не глядя на него, – вы сказали, что историк оживляет своим воображением давно умерших мужчин и женщин, думая о них как о реальных людях. Когда вы впервые услышали о Фей Ситон, она была для вас – как вы выразились – не более реальна, чем Агнес Сорель или Памела Гойт. – В своей несколько непоследовательной манере вести разговор, по-прежнему теребя обивку кресла, Барбара добавила: – Разумеется, я слышала об Агнес Сорель. Но мне ничего не известно о Памеле Гойт. Я… я хотела прочитать о ней в энциклопедии, но там ее имя не упомянуто.

– Памела Гойт была красавицей, жила в эпоху Регентства, и ей приписывали разные злодеяния. Она к тому же кружила головы мужчинам. Я много читал о ней в свое время. Кстати, как переводится с латыни слово «panes», если это не множественное число существительного «хлеб»? Из контекста ясно, что речь идет не о хлебе.

Теперь пришла очередь Барбары взглянуть на него с удивлением.

– К сожалению, я не настолько хорошо знаю латынь, чтобы ответить на ваш вопрос. Почему вы спросили?

– Ну, мне приснился сон.

– Сон?

– Да. – Майлс рассуждал на эту тему с тупой настойчивостью человека, находящегося в смятении и стремящегося занять свой ум какими-нибудь пустяками. – Это был отрывок из средневековой латыни, знаете, со специфическими окончаниями глаголов и "и" вместо "v". – Он покачал головой. – Там шла речь о чем-то и о «panes», но я помню только приписку в конце о том, что было бы безумием что-то отрицать.

– Я по-прежнему ничего не понимаю.

(Почему не проходит эта проклятая ноющая боль в груди?)

– Ну, еще мне приснилось, что я пришел в библиотеку за латинским словарем. Там на пыльных грудах книг сидели Памела Гойт и Фей Ситон, которые начали уверять меня, что у моего дяди нет латинского словаря. – Майлс засмеялся. – Забавно, что я сейчас вспомнил об этом. Не знаю, какой вывод сделал бы доктор Фрейд из моего сна.

– А я знаю, – сказала Барбара.

– Думаю, он углядел бы в нем что-нибудь зловещее. Что бы ни снилось, по Фрейду, это всегда предвещает что-то ужасное.

– Нет, – медленно произнесла Барбара. – Ничего подобного.

Некоторое время она нерешительно, смущенно, беспомощно смотрела на Майлса, и в ее глазах с блестящими белками светилась симпатия. Потом Барбара вскочила со своего места. Оба окна были открыты, моросил дождь, и комнату наполнял свежий, влажный воздух. Майлс отметил, что в витрине напротив уже не горит свет и ужасные зубы наконец прекратили свои жуткие движения. Барбара повернулась к окну.

– Бедняжка! – сказала Барбара, и Майлс знал, что она имеет в виду не покойную Памелу Гойт. – Бедная, глупая, романтичная!…

– Почему вы называете Фей глупой и романтичной?

– Она знала, что анонимные письма и все распускаемые о ней слухи были делом рук Гарри Брука. Но ничего никому не сказала. По-моему, – Барбара медленно покачала головой, – она по-прежнему любила его.

– После всего, что он сделал?

– Конечно.

– Я в это не верю!

– Так могло быть. Все мы… все мы способны на невероятные глупости. – Барбара поежилась. – Возможно, были и другие причины, заставлявшие ее хранить молчание даже после того, как она узнала о смерти Гарри. Я не знаю. Весь вопрос в том…

– Весь вопрос в том, – сказал Майлс, – почему Хедли держит нас здесь? И как обстоят дела? – Он задумался. – Эта больница – как она там называется, – в которую ее увезли, находится далеко отсюда?

– Довольно далеко. Вы хотите поехать туда?

– Ну, Хедли не может держать нас здесь до бесконечности без веской причины. Мы должны разузнать что-нибудь.

Кое-что они все-таки разузнали. Профессор Жорж Антуан Риго – характерный звук его шагов они услышали задолго до того, как он явился перед ними, – медленно поднялся по лестнице, прошел по коридору и вошел через открытую дверь в комнату.

Профессор Риго сейчас выглядел старше и куда взволнованнее, чем тогда, когда излагал свою теорию о вампирах. Дождя уже практически не было, и его одежда почти не промокла. Мягкая темная шляпа затеняла его лицо. Щеточка усов шевелилась в такт движениям губ. Он тяжело опирался на желтую шпагу-трость, придававшую этой невзрачной комнате зловещий вид.

– Мисс Морелл, – начал он. Его голос звучал хрипло. – Мистер Хэммонд. Я должен вам кое-что сообщить.

Он прошелся по комнате.

– Друзья мои, вы, без сомнения, читали замечательные романы Дюма-отца о мушкетерах. Вы должны помнить, как мушкетеры приехали в Англию. Вы должны помнить, что д'Артаньян знал только два английских слова: «вперед» и «черт побери». – Он взмахнул рукой. – Если бы и мои познания в английском языке ограничивались этими безобидными и простыми словами!

Майлс вскочил с края кровати:

– Бог с ним, с д'Артаньяном, профессор Риго. Как вы очутились здесь?

– Мы с доктором Феллом, – сказал Риго, – вернулись в Лондон из Нью-Фореста на машине. Мы позвонили его другу, суперинтенденту полиции. Доктор Фелл отправился в больницу, а я поехал сюда.

– Вы только что вернулись из Нью-Фореста? Как там Марион?

– Ее самочувствие, – ответил профессор Риго, – отличное. Она садится, и ест, и трещит – как вы это называете – без умолку.

– В таком случае… – Барбара, прежде чем продолжать, сглотнула вставший у нее в горле ком. – Вам известно, что ее испугало?

– Да, мадемуазель. Мы узнали, что ее испугало.

И лицо профессора начало медленно бледнеть: теперь оно стало гораздо бледнее, чем во время его рассуждений о вампирах.

– Друг мой, – обратился он к Майлсу, словно догадавшись о направлении его мыслей. – Я изложил вам свою теорию о сверхъестественных силах. Оказалось, что в данном случае я был сознательно введен в заблуждение. Но я не собираюсь из-за этого посыпать голову пеплом. Нет! Должен сказать, что, если в данном случае все было подстроено, это не опровергает существования сверхъестественных сил, точно так же как фальшивый банкнот не опровергает наличия Английского банка. Вы согласны со мной?

– Да, согласен. Но…

– Нет! – со зловещим выражением на лице повторил профессор Риго, качая головой и стуча металлическим наконечником трости. – Я не собираюсь из-за этого посыпать голову пеплом. Я посыпаю ее пеплом, потому что дело обстоит еще хуже. – Он поднял шпагу-трость. – Могу я, друг мой, сделать вам небольшой подарок? Могу я передать вам эту драгоценную реликвию? Теперь она не доставляет мне того удовольствия, которое другие получают от надгробного камня с могилы Дугала или перочистки, сделанной из человеческой кожи… Я всего лишь человек. Я способен испытывать отвращение. Могу я отдать ее вам?

– Нет, мне не нужна эта проклятая штука! Уберите ее! Мы пытаемся выяснить у вас…

– Justement! – сказал профессор Риго и бросил шпагу-трость на кровать.

– С Марион действительно все в порядке? – выпытывал Майлс. – Прежнее состояние не может вернуться?

– Нет.

– Теперь расскажите о том, что ее испугало, – попросил Майлс, собравшись с духом. – Что она увидела?

– Она, – немногословно ответил Риго, – не видела ничего.

– Ничего?

– Вот именно.

– И она так испугалась, хотя на нее никто не нападал?

– Вот именно, – снова подтвердил профессор Риго и сердито откашлялся. – Ее испугало то, что она услышала, и то, что она почувствовала. Особенно шепот.

Шепот…

Как Майлс ни надеялся вырваться из этого царства монстров и ужасов, он понял, что ему не дадут далеко убежать. Он взглянул на Барбару, но та лишь беспомощно покачала головой. В горле профессора Риго что-то булькало, словно там закипал чайник, но это не казалось смешным. Его глаза налились кровью, в них появилось затравленное выражение.

– Это, – закричал он, – это можем проделать и вы, и я, и любой дурак. Меня ужасает, что это так просто. И однако…

Он замолчал.

На Болсовер-Плейс раздался визг тормозов машины, трясущейся по неровной, мощенной булыжником мостовой. Профессор Риго проковылял к окну. Он всплеснул руками.

– Доктор Фелл, – сказал он, снова поворачиваясь к ним, – приехал сюда из больницы раньше, чем я ожидал. Я должен идти.

– Идти? Почему вам надо уходить? Профессор Риго!

Но славному профессору не удалось уйти далеко. Поскольку громада доктора Фелла – он был без шляпы, но в своем ниспадавшем складками плаще и тяжело опирался на палку в форме костыля – заполонила собою сначала лестницу, потом коридор и в конце концов дверной проем. Создалось впечатление, что комнату можно покинуть только через окно, но это, по всей видимости, не устраивало профессора Риго. Итак, доктор Фелл, с безумным взглядом, в криво сидящих на носу очках, стоял в дверном проеме, раскачиваясь, как Гаргантюа или прикованный за ногу к тумбе слон. Переведя дыхание, он напыщенно обратился к Майлсу.

– Сэр, – начал он, – у меня есть новости для вас.

– Фей Ситон?…

– Фей Ситон жива, – ответил доктор Фелл. Потом он отбросил надежду, и она разбилась с чуть ли не явственно слышимым звоном. – Как долго она проживет, зависит от того, насколько осторожно она будет себя вести. Возможно, несколько месяцев, возможно, несколько дней: к сожалению, я должен сказать вам, что она обречена и в каком-то смысле была обречена всегда.

Некоторое время все молчали.

Майлс бессознательно отметил, что Барбара стоит сейчас на том же самом месте, где раньше стояла Фей: у комода, под висевшей там лампочкой. Она прижала пальцы к губам, и на ее лице застыл ужас, к которому примешивалась глубокая жалость.

– Не могли бы мы, – сказал Майлс и откашлялся, – не могли бы мы поехать в больницу и навестить ее?

– Нет, сэр, – ответил доктор Фелл.

Только сейчас Майлс заметил сержанта полиции, стоящего в коридоре, позади доктора Фелла. Доктор Фелл, сделав ему знак оставаться на месте, протиснулся в комнату и закрыл за собой дверь.

– Я приехал сюда сразу же после беседы с мисс Ситон, – продолжал он. – Я услышал от нее всю эту прискорбную историю. – На его лице появилось ожесточенное выражение. – Это дало мне возможность заполнить пробелы в моей собственной теории, основанной лишь на догадках. – Выражение лица доктора Фелла стало еще ожесточеннее, он поправил очки, потом прикрыл глаза рукой. – Но, видите ли, теперь нас ждут новые испытания.

– Что вы имеете в виду? – спросил Майлс со все возрастающим беспокойством.

– Хедли, – доктор Фелл с привычным трубным звуком прочистил горло, – скоро будет здесь по долгу службы. Его визит может иметь не самые приятные последствия для одного человека, находящегося сейчас в этой комнате. Поэтому я решил опередить его и предупредить вас. Я решил объяснить вам некоторые моменты, которых вы еще, возможно, не осознали.

– Некоторые моменты? Касающиеся чего?…

– Этих двух преступлений, – сказал доктор Фелл. Он взглянул на Барбару, словно только сейчас заметил ее. – Ах да! – тихо произнес доктор Фелл, и лицо его просветлело. – Вы, наверное, Барбара Морелл!

– Да. Я должна просить прощения…

– Так-так! Надеюсь, не за знаменитое сорванное заседание «Клуба убийств»?

– Ну… да.

– Ерунда, – отрезал доктор Фелл и пренебрежительно махнул рукой.

Он, тяжело ступая, прошествовал к стоящему теперь у окна креслу с протершейся обивкой. Опираясь на свою палку-костыль, он опустился в кресло и устроился в нем сколько мог удобно. Повернув лохматую голову, он задумчиво оглядел Барбару, Майлса и профессора Риго, после чего засунул руку под плащ и извлек из внутреннего кармана жилета мятую и истрепанную по краям рукопись профессора Риго.

Помимо нее он достал еще один предмет, знакомый Майлсу. Им оказалась цветная фотография Фей Ситон, которую Майлс видел в ресторане Белтринга. Доктор Фелл сидел, глядя на фотографию все с тем же ожесточенным выражением: исчезни оно, его лицо стало бы горестным и печальным.

– Доктор Фелл, – попросил Майлс, – подождите! Секундочку!

– А? Да? В чем дело?

– Полагаю, суперинтендент Хедли рассказал вам о том, что произошло в этой комнате пару часов назад?

– Гм, да. Он рассказал мне.

– Мы с Барбарой вошли сюда и увидели Фей, стоявшую на том же самом месте, где сейчас стоит Барбара, и портфель – тот самый – и пачку забрызганных кровью банкнотов. Я… э-э-э… запихнул в карман банкноты прямо перед появлением Хедли. Я напрасно утруждал себя. Как стало ясно из вопросов, которыми Хедли забросал Фей, словно подозревал ее в чем-то, он с самого начала знал о портфеле.

Доктор Фелл нахмурился:

– И что же?

– В разгаре допроса лампочка погасла. Должно быть, кто-то дернул рубильник на распределительном щите в коридоре. Кто-то – или что-то – ворвался в комнату…

– Кто-то, – повторил доктор Фелл, – или что-то. Черт побери, мне нравится ваша терминология!

– Что бы это ни было, оно отбросило Фей в сторону и выбежало из комнаты с портфелем. Мы ничего не видели. Минуту спустя я подобрал портфель в коридоре. В нем были только три пачки банкнотов и какая-то пыль. Хедли забрал с собой все – в том числе и спрятанные мной банкноты, – когда уехал вместе с Фей в… карете «Скорой помощи». – Майлс заскрежетал зубами. – Я упомянул обо всем этом, – продолжал он, – потому, что мне хотелось бы увидеть – после многочисленных намеков на ее злодеяния, – как с нее будет снято хотя бы одно обвинение. Не знаю, чем вы руководствовались, доктор Фелл, но вы попросили меня связаться с Барбарой Морелл. Что я и сделал, и результат оказался потрясающим.

– А-а-а! – пробормотал доктор Фелл со страдальческим выражением на лице. Он избегал встречаться глазами с Майлсом.

– Знаете ли вы, например, что анонимные письма, обвиняющие Фей в связях со всеми местными мужчинами, были написаны Гарри Бруком? А потом, когда это не произвело никакого впечатления, он, решив сыграть на суевериях местных жителей, заплатил юному Фреснаку, чтобы тот расковырял себе шею и начал рассказывать всякую чушь о вампирах? Знаете ли вы об этом?

– Да, – признался доктор Фелл. – Я знаю. Это правда.

– У нас есть, – Майлс указал на Барбару, которая открыла сумочку, – письмо, написанное Гарри Бруком вдень убийства. Оно было адресовано брату Барбары, который, – поспешил добавить Майлс, – не имеет ко всему этому никакого отношения. Если у вас остаются какие-нибудь сомнения…

С внезапным острым интересом доктор Фелл подался к нему.

– У вас есть это письмо? – спросил он. – Могу я взглянуть на него?

– С удовольствием покажу его вам. Барбара?

Довольно неохотно, как показалось Майлсу, Барбара протянула письмо доктору Феллу. Тот взял его, поправил очки и не спеша прочел от начала до конца. Помрачнев еще больше, он положил письмо на колено поверх рукописи и фотографии.

– Хорошенькая история, не правда ли? – с горечью спросил Майлс. – Травить женщину подобным образом! Но оставим в стороне этические принципы Гарри, поскольку никого не трогают страдания Фей. Главное в том, что вся ситуация оказалась подстроенной Гарри Бруком…

– Нет! – возразил доктор Фелл, и это слово прозвучало как револьверный выстрел.

Майлс вытаращил на него глаза.

– Что вы хотите этим сказать? – требовательно спросил Майлс. – Не считаете же вы, что Пьер Фреснак и нелепое обвинение в вампиризме…

– О нет! – покачал головой доктор Фелл. – Мы можем забыть о юном Фреснаке и поддельных укусах на его шее. Они только уводят нас от главного. Не играют никакой роли. Но…

– Но – что?

Доктор Фелл некоторое время пристально вглядывался в пол, после чего медленно покачал головой и посмотрел Майлсу прямо в глаза.

– Гарри Брук, – сказал он, – написал множество анонимных писем, содержащих обвинения в адрес Фей, в которые он сам не верил. Какая ирония! Какая трагедия! Потому что, хотя Гарри Брук этого не знал, – представить себе не мог, не поверил бы, если бы ему кто-нибудь рассказал, – все обвинения были тем не менее совершенно справедливыми.

Воцарилось молчание.

Молчание длилось, становясь невыносимым… Барбара Морелл нежно положила руку на руку Майлса. Майлсу показалось, что доктор Фелл и Барбара понимающе переглянулись. Но ему требовалось время, чтобы усвоить смысл сказанного.

– Вот вам, – продолжал доктор Фелл, четко, громко и выразительно выговаривая каждое слово, – объяснение многих загадок в этой истории. Фей Ситон не могла не иметь любовных связей с мужчинами. Я хочу проявить деликатность в этом вопросе и просто отсылаю вас к психологам. Но речь идет о психическом заболевании, которым она страдала с юности. Она не виновата: с таким же основанием ее можно винить в болезни сердца, развившейся вследствие этого. Подобные заболевания – таких женщин не так уж много, но они время от времени появляются во врачебных кабинетах – не всегда приводят к трагическому финалу. Но психика Фей Ситон – вы понимаете? – вступала в противоречие с этим изъяном. Ее внешнее пуританство, ее утонченность, хрупкость, изысканные манеры не были притворством. Они соответствовали ее подлинной сути. Случайные связи с незнакомыми мужчинами были и остаются для нее пыткой.

Приехав в 1939 году во Францию в качестве секретарши Говарда Брука, она твердо решила преодолеть этот порок. Она должна была, должна была, должна была это сделать! Ее поведение в Шартре было безупречным. А потом…

Некоторое время доктор Фелл молчал.

Он снова взял фотографию Фей и начал рассматривать ее.

– Теперь вы понимаете? Эта атмосфера, всегда окружавшая ее, объяснялась… ну, обратитесь к своей памяти! Это ее свойство всегда было с ней. Оно мучило ее. Оно окутывало ее, словно облако. Оно не оставляло людей равнодушными, оно тревожило их, хотя люди и не понимали, что с ними происходит, – и так было везде, где она появлялась. Это ее свойство оказывало влияние почти на всех мужчин. Это ее свойство бросалось в глаза почти всем женщинам, вызывая у них злобное негодование. Вспомните Джорджину Брук! Вспомните Марион Хэммонд! Вспомните… – Доктор Фелл прервал сам себя и взглянул на Барбару. – Вы ведь, по-моему, совсем недавно встретились с ней, мадам?

Барбара беспомощно взмахнула рукой.

– Я видела Фей только несколько минут! – быстро запротестовала она. – Как могу я что-то сказать? Разумеется, нет. Я…

– Не хотите ли еще подумать над этим, мадам? – мягко сказал доктор Фелл.

– Кроме того, – воскликнула Барбара, – она мне понравилась!

И Барбара отвернулась.

Доктор Фелл слегка постучал по фотографии. Глаза, в которых были и легкая ирония, и скрывающаяся за отрешенностью горечь, заставляли почувствовать присутствие живой, двигавшейся по комнате Фей с такой же силой, как и брошенная на комод сумочка, или упавшее удостоверение личности, или черный берет на кровати.

– Мы должны видеть, что существует некая личность, добродушная и доброжелательная, которая, испытывая подлинное или притворное замешательство, участвует во всех этих событиях. – Доктор Фелл возвысил свой и без того громкий голос. – Было совершено два преступления. Оба они являются делом рук одного и того же человека…

– Одного и того же человека?! – закричала Барбара. И доктор Фелл кивнул.

– Первое преступление, – сказал он, – являлось непреднамеренным, было совершено второпях и, несмотря на это, стало чудом. Второе же было тщательно спланировано и подготовлено и впустило в нашу жизнь темные, потусторонние силы! Могу я продолжать?