Прочитайте онлайн Топ и Гарри | МАТЬ ВОЖДЯ

Читать книгу Топ и Гарри
3212+3479
  • Автор:
  • Перевёл: А. Девель

МАТЬ ВОЖДЯ

Матотаупа и Фред на чужих конях неслись галопом по ночной прерии. Каждую минуту они могли ждать встречи с врагами, от которых с трудом спаслись. Когда они отъехали достаточно далеко, стало ясно, что из лагеря их никто не преследует. Они остановились на возвышенности, оставили в низинке стреноженных коней, сами же спрятались в траве. Их глаза были острее, а уши более чуткие, чем у Билла и Шарлеманя, и никому не удалось бы подобраться к ним на расстояние выстрела даже в ночной тьме.

Стало светать. Фред посмотрел на Матотаупу. «Что дальше?»— говорил его взгляд.

— Тачунка Витко вероятнее всего в палатках рода Медведицы, — прошептал Матотаупа. — Я проберусь к палаткам, может быть, мой томагавк и найдет Тачунку Витко, как в прошлое лето моя стрела настигла Старую Антилопу.

— Топ, но ведь это же безумство.

— Я должен отомстить, а не ты.

— Если ты хочешь сказать, что мне не надо идти с тобой, — хорошо. Я буду ждать тебя в блокгаузе Беззубого Бена.

— Неужели нет другого места?

— Бен — подлец, это я знаю, однако ни тебе, ни мне он ничего не сделает. Но там болтаются люди, у которых можно узнать кое-какие новости.

— Как хочешь.

— Договорились. Я сейчас же отправляюсь.

— Возьми и моего коня.

Фред сполз по склону, взял коней и быстрой рысью поскакал на северо-восток. Матотаупа продолжал вести наблюдение. Оружие было при нем — обоюдоострый нож, стальной томагавк, револьвер, двустволка. Костяной лук — подарок вождя сиксиков — он не взял с собой, когда поехал на факторию старого Абрахама. Лук остался в палатках черноногих. Кожаное одеяло и кожаную индейскую одежду Матотаупа потерял вместе с конем. Из провианта у него был только небольшой мешочек с пеммиканом, немного табака. Полотняная рубашка его раздражала. Враги из племени дакота узнали его и в рубашке, — значит, и для маскировки она не годилась. Он с юности привык бороться обнаженным и бросил рубашку.

Целый день Матотаупа провел на высотке; он съел щепотку пеммикана, пожевал зернышки трав. С наступлением вечера он поднялся.

Днем не было видно ничего подозрительного, и он без особой осторожности бегом направился к знакомому ему летнему лагерю рода Медведицы у Лошадиного ручья.

Уже к полуночи Матотаупа рассчитывал достичь палаток рода. Там наконец-то он встретит Тачунку Витко! Хотелось ему, конечно, увидеть мать и свою дочь. Но этому чувству он не позволял разрастаться, ведь возвращение к сиксикам было теперь невозможно, и ему некуда было брать Уинону. Выношенный когда-то план рухнул.

Все время прислушиваясь и наблюдая, Матотаупа бежал, петляя между холмами. Солнце закатилось. Взошла луна. И он стал избегать мест, освещенных луной.

Дакота был, как и все его соплеменники, хорошим бегуном на большие расстояния. Он бежал равномерно, без остановок, дыхание его не сбивалось. Метнулась мимо сова. Стайка индюшек кучкой лежала на его пути — Матотаупа обошел их, чтобы не вспугнуть: встрепенувшиеся среди ночи петухи могли предупредить врага.

Вскоре он узнал очертания небольших холмов у Лошадиного ручья. А вот и долина. Бесшумно струились воды ручья, поблескивая в свете луны. Матотаупа остановился. Пахло водой. Темной лощинкой он скользнул к самому берегу, измученный жаждой, лег на песок и длинными глотками потянул в себя воду. Потом погрузил в нее руки, и ему стало так хорошо, как будто эта вода — близкое живое существо, приветствующее его на родине. Наступила полночь, когда он под прикрытием прибрежного кустарника прополз к окраине лагеря.

Палатки стояли здесь, как и ожидал Матотаупа, но, увидев их перед собой, он даже вздрогнул, точно от страха.

Типи — круглые кожаные палатки — были бесцветны в свете луны. От них тянулись длинные тени. Матотаупе казалось, что он различает трофейные шесты перед палатками, видит на них знаки военных и охотничьих подвигов. И только свою собственную палатку, палатку, в которой он, военный вождь, жил со своей матерью, с детьми и женой, он еще не мог различить. Она обычно стояла посреди лагеря, и, видимо, ее скрывали другие палатки.

Матотаупа знал, где должны располагаться дозорные. Еще будучи вождем, он установил определенный порядок и был уверен, что при соблюдении некоторой осторожности можно пробраться в лагерь незамеченным.

Матотаупа медленно, как змея, пробрался по заросшей травой земле, и вот он уже на месте, откуда можно спокойно вести наблюдение.

Он залег, так как услышал с юга топот копыт. Матотаупа приник ухом к земле и понял, что скачет всего один всадник. Топот быстро приближался. Человек не таясь подъехал к поселку. Матотаупа оставался в своем укрытии. Скоро всадник оказался неподалеку от Матотаупы, и его озарил слабый свет луны. Это был индеец, дакота, худощавый, как любой молодой воин. Он что-то крикнул, и с высотки к западу от поселка, а также от табуна крикнули в ответ. Значит, выставлено двое дозорных, а на холме, у подножия которого находился Матотаупа, — никого.

Как можно быстрее он стал продвигаться по лощинке на высотку. Дозорные, ответившие на крик, все внимание обращали сейчас на всадника. Это был удобный момент для Матотаупы. С возвышенности лагерь был хорошо виден, и можно было рассмотреть все, что там происходит. Всадник направил коня к табуну и только там спрыгнул с него; дозорный позаботился о животном. Молодой всадник поспешил к палаткам. Теперь Матотаупа узнал юношу — это был Четан, друг Харки, вожак союза Красных Перьев. Открылась палатка жреца, стоящая посередине поселка между большой палаткой совета и палаткой вождя, в которой когда-то жил Матотаупа. Да, да, несмотря на слабый свет, Матотаупа различил на соседней палатке большой четырехугольник — символ четырех стран света. Значит, это его палатка. В этой палатке он родился, с этой палаткой он странствовал, перед этой палаткой по-прежнему стоял шест с его охотничьими и военными трофеями.

Из палатки жреца появилась тощая фигура старого Хавандшиты. Это он обвинил Матотаупу в предательстве и добился изгнания вождя! Матотаупа справедливо считал его виновником всех своих бед и несчастий, но никогда в его мозгу не возникало мысли отомстить жрецу.

Четан почтительно приветствовал жреца. В это время открылась другая палатка, стоящая несколько в стороне, и вышел мужчина, вид которого удивил Матотаупу. Мужчина был среднего роста. Длинные волосы закрывали уши. У него была большая борода. А одежда — кожаные штаны, как у белого охотника прерий, и мокасины, как у индейцев. Видно, он только что оделся и на ходу затягивал ремень. Быстрыми шагами он прошел через лагерь и остановился перед Хавандшитой и Четаном.

По-видимому, больше мужчин в лагере не было. Ведь если сообщение Четана очень важно, а это было именно так, потому что сам жрец вышел среди ночи из своей палатки, то, конечно, вышли бы все воины, если бы они были дома.

Человек с бородой говорил в тишине ночи так громко, что Матотаупа без труда мог его слышать.

— Отравлены? — с ужасом воскликнул бородатый. — Но дети мои, как можно быть такими варварами, такими бессердечными! Люди ведь только выполняли договор, хотели что-то заработать. О, несчастные!

Четан ответил ему громче, чем говорил до сих пор:

— Том Без Шляпы И Сапог должен сначала подумать, а потом говорить. Эти люди пришли на нашу землю, не спросив нас. Они прогнали бизонов, которыми мы живем, а если мы требуем своего, они стреляют в нас. Если они говорят о нас, то называют нас «проклятыми собаками». Их не беспокоит то, что голод ждет наших женщин и детей. Они хотят нас изгнать, уничтожить. Вот почему мы боремся против них, вот почему убиваем их, не дожидаясь, пока они убьют нас. Том живет в наших палатках, и он должен научиться думать и поступать, как краснокожие люди. Или он снова хочет быть нашим пленником?

— Боже спаси! Вы ко мне хорошо относитесь. Я хочу помогать вам в охоте, я хочу, чтобы трудолюбивая вдова Шешока была моей женой. Я даже взял в свою палатку ее сына Шонку. Я хочу оставаться вашим верным другом. Но я же христианин, я молюсь на крест, и если происходит умерщвление людей при помощи яда!.. О, вы должны понять… Я не могу даже сдержать слез. Я всех их знал: и Джо, и Генри, и Билла, и Шарлеманя… Боже мой! Впрочем, петушиный боец Билл — исключение, он лучшего не заслужил. Но юный Генри!..

— Ты христианин, Том Без Шляпы И Сапог. Почему ты держишь у себя в палатке изображение человека, распятого на кресте? Зачем ты каждый День стоишь перед этим изображением и разговариваешь с ним? Зачем вы, белые люди, празднуете свою победу над этим человеком на кресте? Что он вам сделал? Он убил ваших воинов? Он заставил голодать ваших женщин и детей?

— О всевышний! Нет, нет! Он…

— Что же он? — раздался голос Хавандшиты.

— Он проповедовал мир и любовь. Он благословил хлеб наш!..

— И за это его убили?

— Но это не мы.

— Кто тогда? Может быть, мы?

— Ну что вы, нет! Все это очень сложно. Я так быстро не могу объяснить. Он принес себя нам в жертву, а что такое жертва — вы знаете.

— И что же? Вы хотите сохранять любовь и мир? Или нет? — спросил Четан.

— Я, конечно, хочу. И, несмотря на это, все время стреляют. Я не могу понять, почему это происходит. Это просто проклятье…

— Итак, вы будете продолжать убивать, а мы не должны защищаться?

— О боже! Я знаю, что вы правы, конечно, вы правы.

— Ну, если ты так думаешь, то я могу тебя успокоить. Джо, Генри, Билл и Шарлемань остались живы. Мы только отняли у них оружие, сняли с них одежды и сказали, чтобы они убирались туда, откуда пришли.

— О всемогущий!.. Да это замечательно! Ну а остальные?

— Остальных мы застрелили, чтобы они не мучились.

Том закрыл лицо руками. Он покинул площадку и вошел в свою типи. Скоро он появился снова и, видимо, пошел сменять дозорного у коней.

Старый жрец кивнул Четану и направился с ним к себе. Вероятно, он хотел услышать более подробное сообщение. Пока они шли, он задал юноше еще несколько вопросов, которых Матотаупа не расслышал, но ответ Четана, который говорил громче, чем обычно, он разобрал:

— Тачунка Витко и другие воины, — объяснил юноша, — вернутся только к рассвету. Тачунка сразу же направится к своим палаткам, на север, так как борьба с белыми здесь закончена.

Хавандшита и Четан скрылись в палатке жреца.

Из этого разговора Матотаупа понял, что Шешока и ее сын Шонка, которые жили в палатке Матотаупы после гибели его жены, теперь живут в палатке Тома, Тачунка Витко вернется только к утру и сейчас же уедет.

Кто же опекает палатку Матотаупы, кто обеспечивает пищей его семью: мать Унчиду, его дочь Уинону, малыша Харбстену. Об этом никто не говорил. Но перед палаткой Матотаупы все еще стоит шест с его трофеями, и, значит, другой воин туда не вошел. Вероятно, разные семьи заботятся о матери Матотаупы и его детях.

И Матотаупа решил пробраться в палатку матери.

Это было безумством, но для изгнанника жизнь потеряла цену. Она была для него не более чем пустяковая ставка в игре ради встречи с матерью. А Унчида была необыкновенной женщиной. Спокойная, умная, владеющая тайнами врачевания, — словом, самая уважаемая женщина поселка. И с тех пор как его изгнали старейшины, Матотаупа не смог с ней перемолвиться ни словом.

Унчида — это его совесть! Что думает она о нем, своем сыне?

Он решил побывать у матери, а утром снова спрятаться и тайно последовать за Тачункой Витко, чтобы заставить навсегда замолчать оскорбивший его язык.

Незамеченным он перешел ручей, миновав крайние типи, выпрямился во весь рост и спокойно пошел через площадь к своей палатке, так, как если бы она ему по-прежнему принадлежала.

Он открыл ее и вошел.

Внутри палатки было темно, слышалось дыхание спящих. Привыкшие к темноте глаза при слабом свете прикрытого очага различили детей и мать.

Дети продолжали спать, но мать Матотаупы, сон которой был чуток, проснулась. Она встала, не торопясь набросила на себя кожаное одеяло, спокойно подошла к очагу и слегка пошевелила уголья. Когда она подняла глаза, перед ней стоял Матотаупа.

При слабых отблесках огня сын смотрел на мать. Волосы ее стали совсем седыми, хотя она еще не видела и пятидесяти солнц. Она была худа, ее щеки провалились, глаза, казалось, стали еще больше, и в неподвижном взгляде ее виделось глубочайшее горе.

— Мать.

— Мой сын.

Матотаупа не находил слов, хотя знал, что долго оставаться здесь не может. Горло схватила спазма, и мать это почувствовала.

— Матотаупа, кого ты искал?

— Тебя.

— Меня?

— Да тебя.

— Что ты хотел мне сказать?

Только теперь изгнанник сумел найти нужные слова.

— Мать, я невиновен. Я никогда и никого не предавал. Я хочу это доказать. Что нужно сделать, чтобы мне поверили?

Женщина плотно закуталась в кожаное одеяло. Теперь, видимо, ей было трудно произнести ответ. Ее губы пересохли. Она приоткрыла было рот и снова закрыла. Наконец к ней вернулся голос.

— Матотаупа, есть один путь, один-единственный.

— Мать, есть путь?!

— Один-единственный.

— Говори! Говори!

— Убей того, кто тебя обманул. Принеси нам скальп Рэда Джима.

Матотаупа ужаснулся. Он молчал.

— Мой сын, убей! Принеси скальп на собрание старейшин!

— Мать! — почти беззвучно, словно выдохнул Матотаупа, но в тишине это прозвучало для женщины воплем отчаяния. — Только не это. Он так же невиновен, как и я, и он стал моим братом.

Женщина опустила веки.

— Он твой враг, Матотаупа, и он будет твоим убийцей! Убей его и возвращайся!

— Я никогда не был предателем, мать! Я не буду предателем и моего белого брата, Рэда Джима.

Женщина больше не отвечала. По ее телу прошла дрожь: так дрожит дерево под ударами топора.

— Мать…

Женщина молчала. Ее руки похолодели, как в ту ночь, когда Матотаупа покинул палатку и Харка последовал за ним.

— Где Харка?

— У сиксиков. Там он станет великим воином.

— Врагом дакота!

— Да! — крикнул Матотаупа так, что дети зашевелились в постелях.

Уинона открыла глаза.

Мать и сын стояли друг против друга.

— Это твой единственный путь, — прошептала женщина. — Возвращайся к нам…

— Замолчи! Не смей повторять! Вы хотите сделать меня койотом, предателем! Я никогда не был и не буду им!

Мать сникла. Она ничего больше не слышала и не видела — ни сына, ни вспышек пламени в очаге. И она, и Матотаупа словно отгородились от мира и не слышали, что происходит вокруг них, они вслушивались только в самих себя, видели только друг друга. Они не слышали топота коней, негромких голосов, и оба вздрогнули, когда откинулся полог палатки. Молодой стройный воин вошел, выпрямился и встал у очага. Это был Тачунка Витко.

Матотаупа повернулся, и они впились глазами друг в друга.

Мать неподвижно стояла у очага. Угли светились ровным огнем. Уинона не двигалась на своем ложе, но ее широко открытые глаза были устремлены на отца.

— Не здесь, — наконец сказал Тачунка Витко. — Выйди вон!

Матотаупа даже не сразу уловил значение этих слов. Кровь стучала у него в висках, сбивала мысли, притупляла слух. И он уловил только последнее слово, дошедшее до его сознания: «Вон!»

«Вон» из своей собственной палатки!

«Вон» от матери!

«Вон» от детей!

«Вон» из поселка!

«Вон» из памяти друзей!

Отчаяние овладело им. Матотаупа схватил двустволку и размахнулся, чтобы раздробить череп Тачунки Витко. Приклад просвистел, но Тачунка успел уклониться, а сам Матотаупа потерял равновесие и покачнулся. И в то же время сильные руки Тачунки Витко обхватили его ноги. Матотаупа упал, как дерево, глухо ударившись о землю. Он тут же был скручен лассо и рванулся было в безумном порыве, но поздно…

Молча и не шевелясь лежал он вниз лицом. Глаза Матотаупы были закрыты, вокруг него было темно. Его голова болела, а члены, перетянутые лассо, постепенно немели. Его уши не хотели слышать, а глаза видеть. Он сам не знал, как долго он лежал, и вдруг что-то произошло. Были произнесены тихие слова, легкие ноги прошуршали по шкуре, лежащей на земле…

Вода освежила его лоб. Рука, которую он ощутил на лице, была легкой и мягкой. Матотаупа думал, что все это сон. Он думал о своей дочери Уиноне, которую он так хотел видеть рядом с собой и которую он не мог увезти. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, не желая спугнуть эти мысли. Но вот ослабло лассо, и он смог пошевелить руками. Он поднял голову и увидел свое дитя.

— Отец, скорее! Тачунка и Унчида вызваны в палатку жреца. Но долго они там не пробудут. Харбстену я выслала из палатки. Беги скорей, иначе тебя убьют.

Матотаупа поднялся. Он искал глазами свое ружье, но его не было. Тачунка забрал его. Угловатым движением точно рука его была парализована, он погладил по волосам Уинону.

— Бедная девочка, — сказал он сдавленным голосом. — Харка думает о тебе. Когда я буду мертв, он может взять тебя к сиксикам. Ты знаешь, что он у сиксиков?..

— Отец, скорее! Беги!

Матотаупа сжался.

— А ты?

— Меня охраняет Унчида.

Матотаупа схватил лассо, которым был связан, и хотел свернуть его в клубок, но руки не подчинялись ему… Он поймал полный страха взгляд Уиноны.

Матотаупа выскользнул из палатки, и ноги понесли его к коням. Даже в темноте он сразу различил своего лучшего мустанга. Не было ножа, чтобы перерезать путы на ногах коня, а пальцы не повиновались. Тогда он опустился на землю и зубами попытался развязать путы. И тут к нему спокойно подошел дозорный. Это был бородатый Том, который теперь стоял у коней. Он, видимо, не знал того, что произошло в палатке Матотаупы, и принял его за одного из воинов, который приехал вместе с Тачункой Витко.

— Снова уезжаешь? — безразлично спросил он. — Подожди, я помогу тебе, — и он снял путы с коня.

— Хау, — ответил Матотаупа, — снова уезжаю. — И его собственные слова кололи сердце.

Он вспрыгнул на коня и галопом понесся в прерию. Его беспомощные руки не мешали скакать, так как индейцы управляют конем шенкелями. И пока Матотаупа гнал коня по тому же пути, которым пришел в лагерь пешком, все еще было темно.

Спустя какое-то время он услышал топот. Это, видимо, были преследователи. Он стал поторапливать коня ласковыми словами и горячить его громкими криками. Он ударял коня пятками по бокам. Мустанг любил своего хозяина, который поймал его и заставил служить себе. Он несся, точно за ним горели прерии, бежал, словно спасая собственную жизнь. Топот преследователей не становился громче и скоро начал даже стихать. Мустанг Тачунки Витко не был плох, но конь, на котором ехал Матотаупа, давно отдыхал и был свежее. Так без труда была выиграна скачка за жизнь.

Когда вспотевшее, с ходящими боками животное перешло на шаг, преследователей было не слышно.

Скоро Матотаупа соскочил с коня и оставил его в долине — он знал, что животное никуда не уйдет, — сам же поднялся на высотку, ту самую, с которой вместе с Рэдом он недавно вел наблюдение. Лучи восходящего солнца заиграли над прерией. Было тихо.

Матотаупа опустился на землю и прижался к ней лицом. Он не хотел больше видеть света, не хотел видеть бесконечной прерии, потому что ему снова пришлось покинуть родину. И он ушел не понятый своей матерью, побежденный тем, кому хотел отомстить, освобожденный маленькой девочкой. Имеет ли право такой человек жить на свете? Человек, который достоин насмешки и презрения каждого! Сердце Матотаупы едва билось, усталость овладела им, и он заснул.

Что разбудило его, он понял не сразу. Что-то едва тронуло его слух. Потом мустанг ткнул его мордой, сначала слабо, потом сильнее. Матотаупа открыл глаза, и его ослепило высоко поднявшееся солнце. И тут он понял, что слышит голоса, слабые голоса изможденных людей. Их было четверо, бородатых, лохматых, совершенно нагих. Они обступили его следы и о чем-то спорили.

Матотаупа поднялся из травы и закричал:

— Хи-йе-хе! Хи-йе-хе!

Люди воспрянули, подтянулись, замахали тощими руками. Продолжая кричать, они, спотыкаясь, направились к холму, на котором их ждал Матотаупа. Он поднял руку, чтобы люди лучше видели его. Их шатало из стороны в сторону, они смеялись и выли, словно сошли с ума.

Наконец они добрались до подножия холма. Один из них тут же попытался схватить мустанга, но не рассчитал. Животное начало кусаться и бить копытами. Человек, который и вообще-то, видно, никогда не имел дела с лошадьми, от страха и слабости упал на траву.

Матотаупа спустился с высотки навстречу людям, а они бросились к нему и пытались, перебивая друг друга, о чем-то его расспрашивать, как будто они и на самом деле потеряли рассудок.

— Джо, Генри, Билл и Шарлемань! — сказал индеец. — Я проведу вас к блокгаузу Беззубого Бена. Вы будете подчиняться мне. Я сказал, хау!

— Он знает наши имена! Дьявольское счастье! Он знает нас! Человек! Индсмен! Э-э!

— Я Топ. Теперь замолчи, Петушиный боец — Билл. Я однажды тебя и твоих людей уже вывел из пустыни. А вы — связали меня. Поберегись, кровавый Билл!

— Но брат… Мой дорогой…

— Заткни глотку!

Индеец подошел к Генри, силы которого были на исходе, взвалил его на мустанга, сел на коня и повел обессиленных людей.

Пять человек, напрягая все силы, пытались добраться до Найобрэры, а в это время в блокгаузе Беззубого Бена шли разговоры о гибели экспедиции, прокладывающей трассу железной дороги. Никто толком ничего не слышал, но если встречались охотники, разведчики или торговцы, сейчас же начинался разговор об экспедиции.

Блокгауз Беззубого Бена был на южном берегу Найобрэры, в стороне от тех мест, где предстояла постройка трансамериканской магистрали. Здесь было сравнительно безопасно, но сенсационные новости, несмотря на расстояния, стекались сюда со всех сторон. Торговля виски в темном, освещенном лишь смоляными факелами помещении блокгауза шла вовсю. Бен — хозяин — жадно прислушивался к речам гостей и тут же пересказывал новости другим, с новыми подробностями, сообразуясь с предполагаемыми вкусами слушателя.

И вот вечер в блокгаузе. Запах сивухи, табачный дым, бесконечные разговоры. За столом в левом углу, за тем самым столом, о котором вспоминал в дозоре Шарлемань, сидел небольшой человечек. Черные растрепанные волосы его падали на лоб. Он уже порядочно выпил. Его руки дрожали, и, хватая очередную кружку, он расплескивал виски. Однако мысли его были ясны.

— Где же пропадает Рэд Джим? — крикнул он хозяину.

— Вечер длинный, придет, — буркнул Беззубый Бен; года два назад, во время восстания дакота на Миннесоте, ему выбили чуть не все зубы, с тех пор его называли Беззубый.

Прошло с полчаса, прежде чем появился тот, кого ждали Он громко хлопнул за собой тяжелой дубовой дверью, осмотрелся, нетерпеливо оттолкнул попытавшегося подойти к нему пьяного неряху и направился к Бену.

— Топа все еще нет? — спросил Джим, он же Фред.

— И сам не слепой, ищи!

— А я и не знал, спасибо за совет.

Джим вышел из дому, подошел к загону с лошадьми, осмотрелся. Он еще не решил, что ему предпринять. Найти в прерии индейца-все равно что поймать какого-нибудь комаришку, который по крайней мере жужжит и не прячется. Джим решил, что лучше всего ждать там, где они договорились.

Перед тем как появиться в блокгаузе, Джим расстался со своей черной крашеной бородой и ходил бритым, каким его здесь и знали. Он не боялся в глуши Небраски полиции из Миннесоты, да и совершенное им в Миннеаполисе преступление было не так уж и велико. Шевелюра у Джима была потешная: черные его волосы ближе к корням становились ярко-рыжими. Однако в зеленовато-серых глазах проглядывала злоба. Ожесточали выражение его лица и узкие губы, и приросшие мочки ушей. Его энергия и сила, которым соответствовали и резкие движения, многим были не по нутру.

Джиму не хотелось спать, не было и желания выпить. Он шатался по берегу реки, рассматривал звезды, подставляя ветру непокрытую голову. Не устроиться ли в железнодорожную компанию возглавить разведчиков изыскательской партии?.. Теперь, когда ушедший на запад отряд уничтожен, можно заработать лучше, чем обычно…

Большими прыжками он взбежал на песчаный холм, который вдавался в долину Найобрэры южнее блокгауза. Там он улегся и стал обозревать окрестности. Лето было очень жаркое, земля так прогрелась, что утомленному человеку приятнее было провести ночь на лоне природы, чем в душном блокгаузе.

Итак, он лежал на холме с ружьем в руках, хотя вблизи блокгауза не было оснований ждать нападения. Он раскурил трубку. Задуманная Матотаупой месть в его глазах была не более чем сентиментальность, к которой так склонны индейцы. Глупости все это, и из-за них Топ может погибнуть, прежде чем… Злость настолько овладела Джимом, что отпало всякое желание спать.

Вскоре внимание Джима привлекли какие-то звуки. Он не мог еще точно определить — какие и даже подумал, не игра ли это воображения, вызванная размышлениями о Матотаупе. Но Джим обычно не ошибался, а по чуткости, наверное, не уступал диким зверям. Сирота, выросший в лесу у дровосеков, он с детства был окружен врагами и опасностями. Приемные родители были для него немногим лучше врагов. Его били и унижали до тех пор, пока он сам не стал таким большим и сильным, что смог бить и унижать других.

Нет, он уже не сомневался — стук лошадиных копыт. И все ближе и ближе. А вот доносится разговор, какие-то выкрики. «Там белые, — сказал себе Джим. — Конечно, белые. Такого идиотского шума индейцы не поднимут. И они чем-то возбуждены. Посмотрим…»

Он спустился с холма. В темноте уже можно было различить людей. Они приближались. Три тощих человека еле переставляли ноги, спотыкались. Четвертый сидел на отличном мустанге, которого вел индеец.

Джим даже попятился: он узнал индейца.

— Топ! То-о-оп! — крикнул он во весь голос.

Люди остановились. Индеец повернул голову и крикнул в ответ:

— Джим! Мой белый брат!

Джим с ружьем в руках побежал навстречу. Он с удивлением увидел, что отощавшие спутники Матотаупы к тому же совершенно голы.

— Что за привидения ты отыскал?

— Экспедицию, — сказал индеец.

— Это все, что осталось? И ты — в роли спасителя! Великолепно!

Джим увидел, что и у его друга нет оружия. Но мустанг был отличный. Джиму даже показалось, что он уже где-то видел этого коня. Да, с ними случилось что-то потрясающее. Но Джим не стал расспрашивать: он знал обычаи индейцев, надо было считаться с Топом. Не говоря ни слова, он повел всех к блокгаузу.

У палисада юного Генри с трудом сняли с коня и поставили у забора, чтобы не упал. Затем Матотаупа завел мустанга в загон и вместе с Джимом повел четверых изможденных людей в блокгауз.

Едва они показались в помещении, наступила мертвая тишина. Бен был первым, к кому вернулся дар речи:

— Люди! Дети!.. Нет… Сейчас же виски! Ты платишь, Джим?

— Как и всегда, старый мошенник!

— Кровосос ты, рыжий черт! Ну все равно я запишу на тебя и твоих гостей.

— Вот на это я согласен.

Джо осмотрелся и обнаружил, что на его обычном месте, за столом налево от входа, в углу, все еще сидел, положив голову на руки, неряшливый человечек.

— Прошу, господа… Сейчас я достану вам штаны и одеяла.

— Я думаю, — сухо сказал Джим.

Матотаупа инстинктивно выбрал место у стены, которая могла бы служить защитой с тыла. Джим сел на скамью рядом с ним. Около них опустились спасенные. Маленький человек приподнял голову, глянул, но тут же снова заснул.

Джим еще раз посмотрел на четырех белых и покачал головой:

— Да, индейцы, кажется, поработали. Мне думается, теперь без карательного отряда не обойдется. Конечно, как только кончится гражданская война.

Матотаупа посмотрел на него. Но тема не получила продолжения, так как появился Бен с кружками и кувшином виски. Потом он извлек из большого, тяжелого, надежно запертого сундука одеяла и набросил их на полумертвых людей. Посетители из-за соседних столов уставились на пришедших.

Джо первый схватил кружку. Джим быстро налил ему. Затем он обернулся к Матотаупе.

— Что у тебя с руками? Тебе надо их вправить!

— Хау.

Для Джима, при его медвежьей силе, это было одно мгновение. Лицо индейца даже не дрогнуло. Он почувствовал огромное облегчение.

— Как с медвежьим окороком? — спросил Джим хозяина.

— К сожалению, больше нет. Бизонья вырезка!

— Согласен. Поторапливайся. Особенно не жарь, если, конечно, бизон не столетний!

Джо опрокинул уже четвертую кружку виски.

— Будь благоразумен, — сказал ему Джим. — Завтра можешь снова напиваться, а сегодня при твоем состоянии это тебе может стоить жизни.

Джо ответил сумасшедшим хохотом.

— Готов, — сказал Джим, пожав плечами.

Матотаупа неподвижно сидел на скамейке. Бен поставил кружку и перед ним, но Джим не наливал индейцу. Матотаупа очень исхудал, его коричневая кожа приобрела нездоровый серый оттенок, и в выражении лица была какая-то боль, растерянность. Он напоминал мертвеца. Джим посматривал на индейца с тревогой: как бы не потерять его.

Высохший словно мумия инженер все больше и больше привлекал внимание Топа. Особенно изумил его этот хохот после второй кружки виски.

— Что за человек? — спросил он Джима.

Джим не нашелся что ответить, но Шарлемань услышал вопрос. Долговязый охотник прерий лучше других перенес лишения, только борода его стала клочковатой и потеряла форму.

— Джо слишком сильно горел. Его спалило честолюбие, да и все остальное. Теперь он конченый человек. Если ты хочешь знать, что с ним произошло, надо только посмотреть на него как следует.

— Хау, — ответил индеец и после некоторого раздумья повторил: — Конченый человек…

На лице Джо появилась улыбка, превратившаяся в гримасу.

— Но мы еще придем, — пробормотал он. — Мы еще придем. Мы сюда все равно вернемся! — Тут он посмотрел на Топа, перед которым стояла пустая кружка, наполнил ее; руки его тряслись, он проливал вино на стол, но налил и себе. — Будь здоров!

Джим следил за этой сценой.

На губах Матотаупы появилась такая же болезненная улыбка, как и у Джо, полная презрения к самому себе и ко всему свету. Он поднял кружку.

— Будь здоров!

Оба выпили.

— Может быть, мы и сдохнем, как предсказывает Джим… — проворчал Джо, он потерял равновесие и чуть не повалился на лавку. — Лучше не думать, Топ, это лучше… — И голова его упала на стол.

Матотаупа откинулся к стенке. Он очень устал, а к алкоголю не привык. Мысли его стали быстрее, сердце забилось сильнее. «Умереть, — подумал он, — или где-нибудь видеть что-нибудь совсем другое, что самое правильное…» На лбу Матотаупы выступил пот. Какой-то непонятный страх охватил его… закрутились цветные солнца… Он выпил вторую, третью кружки, Джим подливал. И вот страх стал исчезать, Матотаупе показалось, что перед ним появился Тачунка Витко и хочет напасть на него. Огромным великаном вдруг почувствовал себя Матотаупа, военный вождь тетон-оглалла, которому на роду написано победить всех своих врагов. И все, кто его оскорбил, бегут от него, от него — ужаса прерий!..

Матотаупа свирепел. Он ударил Шарлеманя в лицо, а когда мимо проходил Бен, он вытащил нож и набросился на того. Он и сам не знал, наяву происходило это или только казалось ему.

— Совсем обалдел, — сказал Джим, устраиваясь поудобнее и наблюдая, как Бен выхватил у Матотаупы нож и как они дрались…

Летняя ночь коротка. Уже около четырех утра взошло солнце и снова залило прерии светом.

Джим повел трех коней, которые были теперь у них с Матотаупой, на водопой. Когда кони напились, к Джиму подошел Шарлемань. Он получил у Бена штаны, на плечи у него было наброшено одеяло. И в этаком виде он предстал перед Джимом.

— А хорошо, что оба коня снова здесь, — с усмешкой сказал он; несмотря на свое плачевное состояние, он встал, видимо, пораньше Джима и, достав где-то бритву, успел привести в порядок бороду.

— Глупцом ты был, глупцом и останешься, — грубо оборвал его Джо. — Что тебе эти две клячи?

— А то, что одна из них снова будет моя.

— Почему «снова»? Из этих двух ни одна тебе не принадлежала.

— Хоть и не принадлежала, но…

— Это «но» совсем ни к чему. Ни один из этих коней тебе не принадлежал. Один — Джо, другой — Билла. Джо получит своего одра назад: Топ достал другого коня. А за клячу Билла заплачено тем, что он привел вас сюда, иначе вы бы пропали в прерии. Ясно? Есть еще вопросы?

— Но не можешь же ты…

— Я могу, могу то, что другим людям даже не снится! Но вот лучше скажи: что ты собираешься делать?

Шарлемань выпятил губы трубочкой, потом снова растянул их.

— Как только достану коня, снова поеду к канадской границе.

— Туда, где ты получил свое красивое имя?

— Да, и где гораздо спокойнее. Здесь на юге, на строительстве дороги, черт знает что творится.

— Ты прав. — Джим раскурил трубку. — И как же ты думаешь достать коня, чтобы отправиться на границу? А ружье? А нож?

— Компания заплатит же нам что-нибудь, хоть мы и не довели до конца работу.

— Ну, это долгое дело. Может быть, оно и выгорит, а может быть, правительство уже заключило контракт с другой компанией. Я бы на твоем месте выбрал иной путь.

— Но надо знать какой.

— Да, да… У тебя же нет никаких идей… Впрочем, идея есть у меня. И отличная идея! Вечерком, пожалуй, потолкуем. — Джим взял поводья и медленно повел коней от берега.

— Подожди-ка, рыжий. — Шарлемань встал на пути Джима. — Почему бы не сейчас?

— Почему?.. Ранним утром, на пустой желудок и без кружки виски? Нет, так не пойдет. Да, может быть, я найду себе малого порасторопнее. Не обязательно же тебя…

— Остальные так напились, что не скоро проспятся.

— Впрочем, уж если ты так заинтересовался… Может быть, и сделаешь дело?..

— Надо думать, — игриво ответил Шарлемань, накинув одеяло, как королевскую мантию.

— Ты ведь бывал близ канадской границы?

— Ну, допустим.

— Можешь ты хоть как-нибудь объясняться на языке черноногих?

— Если нужно.

— Тогда давай потолкуем. Мне нужно послать своего человека к верховному вождю сиксиков, но такого человека, который бы умел держать язык за зубами.

— Я готов. Я такой человек, Джим. Коня, ружье и нож!

— Отведу лошадей, и мы поговорим. Лучше всего в палатке, где Бен хранит провиант: никто не должен видеть нас вместе.

— Да и здесь нас никто не увидит.

— И все-таки палатка лучше. Бен такой же глупец, как и ты: уже давно бы пора сделать пристройку к блокгаузу, а он все тянет. Иди, я скоро приду.

В блокгаузе проснулся Матотаупа. Вокруг было темно: Бен еще ночью потушил факелы, а дверь была закрыта. Индеец чувствовал себя отвратительно. Он стал припоминать, что однажды уже был в таком состоянии, но когда это было? Сейчас он не смог даже сразу понять, где он. Ему было не по себе, так как если бы он съел слишком много сырой собачьей печенки. Он поспешил покинуть дом. Свежий утренний воздух принес некоторое облегчение. Матотаупа побежал к реке, разделся, вошел в воду и долго плавал, глядя в бесконечную синеву неба. Потом он вышел на берег, натер себя песком и снова влез в воду. Это его освежило. Выйдя на берег, он привел в порядок волосы, заново заплел косы, оделся, потянулся и развернул плечи. Послышался голос:

— Вот это человек! Атлетическая фигура!

Матотаупа оглянулся. Генри произнес эти слова, он шел по берегу, разговаривая с Джо. Оба уставились на индейца, бросили что-то вроде: «Хэлло, Топ!». Матотаупа кивнул белым и пошел вверх по течению. Ему хотелось побыть одному.

Родины для него не существовало. Он начинал ее ненавидеть. И не только людей, которые его изгнали, но и прерии, в которых они жили, горы, которые они часто навещали, бизонов, на которых они охотились, воду, где они ловили рыбу и плавали. Он хотел одного: убить Тачунку Витко, а затем — умереть. Отомстить Тачунке Витко он должен был сам, один, без Джима — вот почему они расстались. Но когда месть его не удалась и он едва-едва спасся, он стал думать по-другому. Теперь ему нужна была помощь Джима.

И как раз в это время из палатки, где Бен хранил провиант, вышел Джим. Матотаупа видел его. Ему показалось, что кто-то еще хотел выйти вслед за Джимом, но Джим помешал. Над этой «случайностью» индеец не задумался. Он сейчас считал очень важным поговорить один на один с белым и наивно думал, что Джим хочет того же.

Они встретились.

— Что ты хочешь сейчас делать? — спросил Матотаупа.

Джим был поражен тем, что индеец снова бодр и полон сил.

— Я? Я… думаю, что мы будем вместе с тобой…

Матотаупа просветлел и глубоко вздохнул.

— Я буду преследовать Тачунку Витко. Если мой друг хочет, я буду бороться и против людей рода Большой Медведицы.

— Где ты будешь искать Тачунку Витко?

— В Блэк Хилсе.

Джим рассматривал свои сапоги, чтобы скрыть волнение.

— Опасная местность. Но я, твой друг, готов идти за тобой.

— У тебя нет коня. Лошадей, на которых мы ехали, мы должны вернуть Джо и Биллу.

— Я понял. Даже, может быть, лучше идти пешком в леса Блэк Хилса. Нас будет не так легко обнаружить.

— Мустанга я возьму с собой. Я не хочу его потерять.

— Согласен. Мы пойдем пешком, но в любом случае возьмем твоего коня. Когда?

— А почему не сейчас?

— Итак, сейчас.

Матотаупа привел мустанга. За это время Джим успел переговорить с Беном, который после ночной схватки с Матотаупой был в синяках и царапинах. Ни с кем не попрощавшись, индеец и его белый спутник исчезли в прерии.