Прочитайте онлайн Тень убийства | Глава 9«Убийство, как вид изящного искусства»

Читать книгу Тень убийства
4116+1033
  • Автор:
  • Перевёл: Е. Нетесова

Глава 9

«Убийство, как вид изящного искусства»

– Проводите его в гостиную! – рявкнул Толбот. – Проводите куда-нибудь. В любом случае передайте, пусть ждет… – Лицо маленького человечка страшно перекосилось, напоминив злого гнома. – Я поведу дело дальше, – объявил он. – Только запомните, джентльмены, оно мне не по силам, и я это знаю. Я с трудом пробивался наверх. Начинал констеблем в лаймхаусских доках, если вы себе представляете, что это значит. Насчет мошенников – пожалуйста: у меня сейчас как раз в руках славная шайка. Но это… это не убийство, а ночной кошмар. – Он безнадежно махнул рукой. – Просто не за что ухватиться. Я вынужден смотреть, как оно идет своим чередом, и мириться с безумием, тогда, может быть…

Слушайте. Практик скажет, что Гиблая улица – бред. Однако Джек Кетч знает, что делает, и делает свое дело успешно. Раз он утверждает, что Гиблая улица есть, я скорее поверю ему, чем всем респектабельным личностям, сообщающим нам гораздо более бредовые вещи. – И вызывающе оглядел всех присутствующих. – Мы обязаны ее найти. Это наша единственная надежда. Вам наверняка известна география Лондона. Ну, я разослал целую армию агентов. Мы знаем, что в данный момент не существует улицы с таким названием; остается только вероятность, что она существовала когда-то. Вполне возможно, Лондон ведь очень сильно менялся. Может быть, пять, десять, пятнадцать лет назад…

– Или сто пятьдесят, – добавил сэр Джон. – Если вообще была. Вам понадобится целая армия знатоков старины, Толбот. А у вас есть лишь телефонное сообщение…

– Хорошо, сэр. Ладно. Согласимся. Я расспрашивал слуг, просматривал архивы, ничего не нашел. Допустим, улица поменяла название сто пятьдесят лет назад. Разве не вполне естественно для этого самого Джека Кетча называть улицу так, как она называлась в восемнадцатом веке? Ведь он сам жил в восемнадцатом веке…

– В семнадцатом, – поправил Банколен. – Знаете, я хорошо знаком с подобной литературой. Служивший в Тайберне палач всегда носил псевдоним Джек Кетч, в честь некоего Ричарда Джекетта, которому в 1678 году принадлежало поместье Тайберн.

– Больше того, – настойчиво продолжал Толбот, – по телефону было сказано, будто некто повешен на виселице на Гиблой улице. Надо искать старые улицы, где некогда стояли виселицы. Скажем, сам Тайберн, начало Эджверроуд, не так ли?

– Черт побери, старина, – раздраженно бросил сэр Джон, – неужели вы думаете, что он висит на Триумфальной арке?

– Я ничего не думаю, сэр! А происшествие с мистером Доллингсом, о котором я слышал? Он видел зловещую тень виселицы, и только сумасшедший подумал бы, будто какие-то праздные люди забавляются в час ночи виселицами по всему Лондону. Мистер Доллингс действительно ее видел. А раз он провожал домой мадемуазель Лаверн, это определенно случилось совсем неподалеку от Маунт-стрит. По крайней мере, в том районе. Тем больше оснований считать это правдой, ибо господин аль-Мульк направлялся именно туда.

Толбот, явно озадаченный собственным красноречием, откинулся на спинку стула, скрестив руки. Пока он говорил, я не спускал глаз с Банколена и мог поклясться, что на его губах мелькала слабая улыбка.

– Браво, инспектор! – пробормотал он. – Боюсь, вы упустили одну мелочь, но, если я вам сейчас на нее укажу, мы еще глубже утонем в густой черной каше.

Сэр Джон задумчиво смотрел на Толбота. Потом его тонкие губы смягчились в улыбке, вокруг глаз образовались веселые морщинки.

– Поздравляю вас, Толбот, – насмешливо молвил он. – Вы с поразительным послушанием следуете путем, указанным Банколеном. Суперинтендент Мейсон будет очень доволен. И академики из Скотленд-Ярда. Нас высмеют все лондонские газеты.

– Ничего не поделаешь, сэр. Это наш единственный шанс. И еще одно: я кое-что разузнал о докторе Пилгриме, проживающем в этом клубе. Он слывет одним из лучших знатоков старого Лондона. Может быть, он нам немного поможет?

– Мысль неплохая, – одобрил Банколен. – Мне, пожалуй, было бы интересно познакомиться с джентльменом, о котором нам рассказывал Джефф. Что вам о нем известно, сэр Джон?

– О Пилгриме? – тряхнул головой сэр Джон. – Не много. Только то, что я вчера вам рассказывал. Кажется, несколько не от мира сего… Одна его книга наделала шуму несколько лет назад. Его прозвали «детективом-историком».

– Детективом-историком?

– Да. Он взял несколько громких исторических дел об убийстве, так и не получивших убедительного объяснения, рассмотрел их в свете вещественных доказательств, представив в виде современных судебных протоколов. Некоторые результаты, весьма увлекательные, обвиняли давно умерших людей. Кажется, за это его чуть не выгнали из какого-то исторического общества…

– Мне известен, – пробормотал Банколен, – блистательный исторический принцип, согласно которому все интересное либо не имеет значения, либо ошибочно. То, что нам рассказывают о жизни средневековой Англии, списано, на мой взгляд, с современной английской жизни, с одной длинной речи в палате общин… Ну ладно. Пойдемте поговорим с камердинером аль-Мулька.

Когда мы вошли, Жуайе грел руки у камина в гостиной. Это был очень плотный низкорослый мужчина с красным лицом с тяжелыми брылами. На большой голове наискосок зачесаны редкие пряди в виде модного чуба. Масса морщин вокруг изумленно вытаращенных голубых глаз. Под картофельным носом немыслимые усы с затейливо и потешно загнутыми кончиками. С первого взгляда в глаза бросились живот, цепочка от часов и хриплая одышка.

– Ах, месье! – вскричал он утробным голосом, выпучивая глаза, пыхтя от волнения, шевеля усами. – Плёхо дело, а? Йя только што пр-риехал из Пар-рижа! – Внезапно раскланялся, как в менуэте, сделав широкий жест. – Плёхо говору по-англиски… Ви видите?

– Говорите по-французски, – предложил Банколен на своем родном языке.

Живот Жуайе энергично заколыхался, он звучно закудахтал, лицо просияло, заиграло морщинками.

– Хорошо, отлично, месье. Хочу говорить и никак не могу. А? Но… – Он помрачнел, потом быстро, взволнованно затараторил: – Вчера вечером я получил телеграмму с приказом вернуться…

– Что он говорит? – спросил Толбот.

– Вы послали ему телеграмму с приказом вернуться?

Толбот, с отвращением поглядев на француза, кивнул. Выразительные голубые глаза Жуайе враждебно сверкнули.

– Адрес узнал у Грэффина, – объяснил инспектор.

Жуайе готов был взорваться.

– Жена мне говорит, – растолковывал он, – Марсель, ты же в отпуск приехал, покуривай трубку, гуляй в саду… Видели бы вы мой сад, прекрасные цветы, как на первоклассных похоронах. Летом, конечно. Но я говорю, нет, сейчас же еду в Лондон!

Нас несколько озадачила энергичность камердинера, убедительно наивное поведение. Неудивительно, что служители клуба с трудом имели с ним дело. Было в нем что-то общее с Наполеоном; мы явно столкнулись с французским слугой-демократом, лучшим в мире другом. Поэтому Банколен предложил:

– Не желаете ли сигару?

Сэр Джон вытаращил глаза, но промолчал. Банколен сам взял сигару, не успел неуверенно поднести к губам, как Жуайе зажег спичку, пристально на него глядя.

– Раскуривать сигару – искусство, – болтал он, старательно манипулируя спичкой, – огонь должен вовремя вспыхнуть, вот так вот, месье! – И сразу задул его. – Дальше что, месье?

– Дальше вот что, Жуайе. Вам известно о случившемся?

– Догадываюсь, месье, из услышанного и прочитанного в утренних газетах. Значит, правда? Чего он боялся?

– Вы знаете?

– О да, месье, много.

Банколен быстро переводил его слова Толботу. Мы все неотрывно смотрели на Жуайе. Он все знал, в отличие от Грэффина. Банколен указал ему на кресло; беседу постоянно прерывал перевод для Толбота каждого вопроса и ответа. Жуайе попыхивал сигарой в пухлых губах, смахивая на сосущего леденец ребенка, в паузах хлопал по ручке кресла огромной ладонью.

– Надо вам сказать, месье, несколько месяцев тому назад господина аль-Мулька начал кто-то… преследовать. Очень часто – каждый месяц, каждую неделю, каждые несколько дней – по почте приходили посылки, или их самолично кто-то доставлял. Понимаете?

– Что значит – доставлял самолично?

– Это значит, месье, что кто-то беспрепятственно заходил в номер, оставляя на столе пакет и визитную карточку. Разумеется, в наше отсутствие. Не знаю, как он входил. Двери всегда были заперты.

– Клубные служители никогда никого не видели.

– Англичане! Чего от них ждать? Разумеется! – Жуайе яростно передернул усами, презрительно фыркнув.

– М-м-м… А лейтенанту Грэффину это известно?

– Фу! Этот тип вечно пьян! Вечно, вечно, вечно! Разумеется, он все знает. И только смеется… Я обещал месье, что лично выясню, кто это делает, и сверну ему шею. – Он взмахнул кулаком в густых клубах сигарного дыма.

– Вы привязаны к хозяину?

– Ах! – вздохнул Жуайе. – Более или менее. – И скорбно покачал головой. – Он вечно недоволен… Характер у него плохой. Порой он бывает ужасен. Да мне-то что? Жалованье хорошее, условия хорошие, кроме того, он в еде знает толк. О, большой знаток! Есть в нем свои достоинства. Логика, месье, – тайна жизни.

Высказывая подобный афоризм, он подался вперед, с очень глубокомысленным выражением поднес палец к красному носу, потом, сияя от удовольствия, откинулся в кресле.

– Знаете, чем ему угрожали?

– Нет, месье. Он мне особенно никогда не рассказывал, хотя я его прямо расспрашивал.

– Есть у него здесь друзья? В Лондоне, я имею в виду.

– На это легко ответить, – нет. Он ходит в театр, на концерты, ведет свои исследования (и какие исследования!). Иногда встречается с мадемуазель Лаверн. Да-да, натурально. Я видел, как он разговаривал с доктором Пилгримом, живущим здесь джентльменом. И, – драматически зашептал Жуайе, многозначительно подняв палец, – скажу: не имею понятия, кто ему угрожает. Но, по-моему, сам он знает. По-моему, совсем недавно узнал.

– Что вы хотите сказать?

– Ну, вот как это было. Он беспокоился, понимаете, спать не мог. Я иногда вечерами заглядывал в большую комнату, видел, как он просто стоял в свете камина среди всех своих безделушек и трясся. Никак не мог успокоиться. Даже читать не мог. А мистер Грэффин пил виски, играл на рояле, сидел и смеялся над ним. Знаете, месье, я прочитал в газете об исчезновении месье аль-Мулька. Только, черт возьми, по-моему, если уже кому-то суждено исчезнуть или быть убитым, так скорее месье Грэффину. Я видел, как месье просто стискивал руки, чтобы не вцепиться в глотку месье Грэффину. Понимаете, он был в бешенстве! Хотя так ничего и не сделал…

От слов Жуайе полутемная комната наполнилась расплывчатыми пугающими тенями, впрочем в тот момент не имевшими смысла, по крайней мере для меня. Вскоре нам предстояло припомнить все это, обнаружив зловещий замысел.

– Впрочем, – продолжал Жуайе, – перед самым отъездом я разговаривал с месье, и он чуть не прыгал от радости. «Скажу тебе, Жуайе, – объявил он, – если дело выгорит, я изловлю Джека Кетча. Поймаю на месте в ловушку!» – «Как, месье?» – спросил я. «Ах, – сказал он, – я нашел помощника в клубе». Вот как! Больше мне ничего не известно.

Банколен рассеянно кивнул.

– Да, – пробормотал детектив, – значит, так. Не знаете, кого он имел в виду?

– Увы, месье, нет. К сожалению, нет.

– Ну, скажите мне вот что. Вы сами видели посылки с синими печатями?

– О да. Каждую.

– И что в них было?

– Разрешите припомнить, месье. Да! В одной – пара стеклянных дуэльных пистолетов – истинное чудо! В другой – кремационная урна для пепла… Всегда что-нибудь этакое!

Банколен фыркнул.

– Ни один простой парень, страдающий от безнадежной любви, не выбирал бы подарки так тщательно, как этот самый Джек Кетч. До смешного старательно. Скажите, Жуайе, а что вы находили в номере, что он сам приносил…

– Мы всегда знали, где их надо искать, месье. Они всегда лежали в одном и том же месте, на столе посреди большой комнаты.

– Всегда на одном месте? – переспросил Банколен и неожиданно встал. – Всегда? Жуайе, вы уверены? – настойчиво допрашивал он. – Их никогда не было в коридоре или…

– Никогда, месье! Один раз мы нашли большой моток веревки. И книги, много книг…

Банколен порывисто оглянулся, бросил взгляд на сэра Джона. Мелькнуло раздвоенное дьявольское копыто; он медленно расплылся в удовлетворенной улыбке.

– Понимаете, да? – спросил он. – В высшей степени показательно. Игрушечную виселицу по почте отправили, а деревянного человечка на столе оставили… – Замолчал, весело приподняв одну бровь. – Tiens! По-английски стих получается!

Виселицу по почте отправили,Человечка на стол поставили…

И стоял, погрузившись в себя, бормоча, словно старался закончить стих.

– Эй, старина, не сердитесь! Рифму все равно не удается придумать. Знаете тайну поэзии? Всегда начинаешь с какой-нибудь мысли, потом ищешь рифмы и вынужден говорить нечто совсем другое… Причем оно всегда лучше первоначального утверждения. Это именуется вдохновением. Пойдемте, Жуайе. Если вы нас проводите, мы осмотрим номер господина аль-Мулька.

Мы вчетвером направились через вестибюль к лифту: сэр Джон, замкнувшийся в холодном молчании, мрачный Толбот, задумчивый Банколен. Решетка лифта лязгнула на четвертом этаже. Поворачивая к шедшей вниз лестнице, я увидел спускавшегося доктора Пилгрима в бесформенном твидовом костюме, с трубкой в зубах. Он ее вытащил и окинул нас проницательным добродушным взглядом зеленых, кошачьих глаз.

– Доброе утро, сэр Джон, – поздоровался он. – Здравствуйте, мистер Марл. Я как раз с вами шел повидаться, а вы тут как тут. Хотел сообщить, что утром навещал нашу… пациентку, которая полностью пришла в себя. Надеюсь, вы по-прежнему занимаетесь дедуктивными рассуждениями?

Состоялось общее знакомство. Толбот сразу же взялся за дело.

– Вы на какое-то время останетесь у себя, доктор? – спросил он. – У нас тут небольшое дело, а потом мне хотелось бы с вами поговорить о… вчерашнем вечере и прочем.

Пилгрим украдкой разглядывал Банколена.

– Конечно, инспектор. Мои профессиональные обязанности… необременительны. Если через полчаса спуститесь, я буду в гостиной.

Взгляд у него был вопросительный, но он, ничего не сказав, шагнул в лифт. Известно ему, что я не детектив, или нет? Изрытое оспой лицо оставалось полнейшей загадкой; казалось, доктор интересуется исключительно собственной трубкой…

Когда Пилгрим спустился, Банколен оглядел длинный коридор. Свет нигде не горел, темную арку заполонили тени. Детектив направился вперед, мимо позолоченных некогда стен, раздвинул плотные портьеры на эркерном окне. Постоял, глядя сквозь дождь со снегом на стройные дымоходы Сент-Джеймского дворца, маячившего вдали напротив. В тишине слышался стук капель по крыше, разноголосый ветер…

Внезапно Банколен рывком повернулся, сердца наши екнули.

– Господи! – пробормотал Толбот. – Что это?

Нас еще пробирала дрожь от гулкого крика – от жуткого, полного ужаса детского крика в глубине коридора. Крик был приглушенный, но шел определенно из стрельчатой арки перед апартаментами аль-Мулька. Вновь прозвучал крик, что-то упало с железным звоном. Мы неотрывно смотрели на арочные портьеры, откуда выскочила фигура, с криком бросилась к лестнице, споткнулась, успела схватиться за перила, избежав падения, замерла на секунду. Задохнувшийся карлик с бледным детским лицом, вглядываясь в полумрак широко открытыми глазами, заметил нас, прямо бросился к сэру Джону, что-то неразборчиво бормоча. Я оправился от неожиданного испуга. Это был не домовой, хотя с первого взгляда смахивал на чертенка; это был всего-навсего Тедди, который с пустыми глазами размахивал кулачками, дрожащим визгливым голосом кричал:

– Я его видел! Ой, боже мой, видел! – и тыкал пальцем в арку, вне себя от страха…

Тедди представлял собой странное существо, после войны навсегда оставшееся ребенком. Тело у него было детское, ум Детский, хотя помятое лицо избороздили морщины, а рыжие волосы всегда были густо смазаны бриолином. Я часто встречал его в клубе, где ему давали пристанище на ночь, немного карманных денег, которые он тратил на сигары. Служил посильным, подручным и чернорабочим, таская по коридорам ведерко с углем, распевая хулиганские песни, обученный им ради смеха. Пожалуй, сэр Джон был один из немногих, кто ласково с ним обращался.

– В чем дело, Тедди? Сейчас же прекрати! – резко приказал сэр Джон, встряхнул его за детские плечи, и Тедди опять ухмыльнулся глупой привычной усмешкой, хотя голос по-прежнему хрипло звучал и дрожал.

– Тедди ничего плохого не делал! – захныкал он, переминаясь с ноги на ногу и украдкой поглядывая на нас все с той же ухмылкой. – Ничего не делал! Просто пошел огонь развести, как всегда.

– Говоришь, ты там что-то увидел?

– Угу. – Он помолчал и в испуге добавил: – Нет. Не знаю.

– Я думал, никому из прислуги не разрешается бывать в апартаментах, – заметил Толбот.

Тедди заскакал на месте:

– Никому! Никому! Только мне. Мне мистер Мульк разрешает, Тедди он пускает. Боб дал один раз. Угу.

– Ну, – продолжал сэр Джон, – и что там такое случилось? Кто-то пытался тебя испугать?… Его насмерть пугают на кухне, – сердито сообщил он нам. – Рассказывают небылицы про привидения, про черного человека, про каких-то индейцев…

Тедди снова перепугался, вцепился в пиджак сэра Джона. Однако заупрямился, утверждая, что ничего не видел, впал в истерику. Никакими уговорами, подкупом, даже угрозами из него ничего нельзя было вытянуть. Когда сэр Джон посулил ему золотой перочинный ножик, на котором будет выгравировано его имя, глаза Тедди жадно сверкнули, он схватился за голову короткими ручками, даже бриллиантин на лоб потек, но был в таком шоке, что не мог говорить.

– Вон там были всякие вещи, – ткнул он пальцем. – Повар сказал, настоящая виселица. Угу. Тедди виселицы не любит. А нож с именем хочет.

В конце концов мы его отпустили, и он смешно заскакал вниз по лестнице, распевая самую непристойную песню, какую я когда-нибудь в жизни слышал. Банколен не стал ничего комментировать. Просто спросил Жуайе:

– Значит, номер не заперт?

– Всегда запирался в присутствии месье. Правда, он против этого полоумного никогда не возражал. Но сейчас за все отвечает месье Грэффин… Сюда, месье.

Он шагнул вперед, раздвинул закрывавшие арку портьеры. Дальше шел голый коридор, тянувшийся приблизительно на пятнадцать футов к массивной стрельчатой двери, нараспашку открытой. Мы вошли в огромную причудливую комнату со сводчатым потолком высотой в двадцать футов. На железных крюках в потолке висели на цепях четыре фонаря из кованой бронзы, но комнату освещала только газовая лампа в круглом зеленом колпаке, стоявшая на столе. Мы остановились в дверях, разглядывая необычную обстановку. Слева стоял старый мраморный камин с засыпанным в топку углем. На каминной полке четыре канопы – глиняные вазы с синей глазурью, накрытые крышками в виде голов в шлемах. Некоторое знакомство с египетской керамикой позволило мне заключить, что они относятся к временам второй фиванской династии. Над камином тянулся большой деревянный барельеф (определенно Нового царства) с изображением Суда над душами мертвых. Замечательно сохранилась раскраска: на светлом фоне бог Гор, с черной головой сокола и желтым телом, взвешивал на колоссальных весах сердце; богиня истины Маат в белых одеждах наблюдала, восседая на троне, а Тот, бог письма с головой ибиса, стоял рядом, записывая приговор… Книжные полки, завешенные тускло-зеленым камчатным полотном, высоко громоздились на той же стене по обеим сторонам от камина до самых дверей. На противоположной стене три высоких окна, наглухо задернутые такими же пыльно-зелеными шторами, с позолоченными шкафчиками между ними. Трудно было различить что-нибудь, кроме общих очертаний, в тусклом зеленом свете круглой лампы. Справа тоже высились закрытые полки, перед ними стоял большой рояль, свет слабо поблескивал на раскрашенном саркофаге, вертикально стоявшем в углу. Мы вошли в необъятную комнату по темно-зеленому ковру, очень мягкому, толстому, застилавшему пол, выложенный черной и белой мраморной плиткой. Кругом стояли резные стулья из черного дерева с обильной затейливой позолотой. Царил угнетающий запах увядших, засохших цветов – я заметил целые охапки в красных порфировых вазах, – пыли, пергамента, специй, неописуемо зловонного средства для бальзамирования, которым пропитаны гробницы в Абидосе. Это была комната смерти. Толбот неожиданно пнул ведро для угля, валявшееся посреди комнаты, которое резко, раскатисто загромыхало в плотной, пахучей, пронизанной запахом разложения тишине; в полумраке над нашими головами эхом звякнули четыре бронзовых фонаря. Не знаю, что мы ожидали увидеть. Бесшумно направились к столу с лампой, стоявшему в центре комнаты. Ноги утопали в ковре, никто не произносил ни единого слова. Длинный стол был завален книгами, бумагами, поэтому мы не сразу заметили, что там стоит… Толбот сел на позолоченный стул, положив на колени блокнот. Сэр Джон остался стоять, держась за край стола, испытующе глядя на Банколена из-под мрачных бровей. Банколен прошелся по комнате, задержался перед дверью слева от камина, находившейся прямо перед нами, то есть в углу комнаты.

– Куда ведет эта дверь, Жуайе? – спросил он.

– В спальню месье, через коридор. За ней еще три двери – одна в комнату месье, другая в столовую, третья в комнату, где живем мы с мистером Грэффином… Понимаете, апартаменты занимают всю заднюю часть здания.

– А вот эта? – указал Банколен на другую дверь, в правом углу от камина.

– На черную лестницу, закрытую конечно, с площадками на каждом этаже. Она идет вниз, к черным дверям в переулок.

– То есть к главному черному ходу?

– О нет, служебный вход дальше, за кухнями. Это как бы частная лестница. Она у нас всегда заперта, месье аль-Мульк никогда ею не пользуется. Знаете, там даже света нет.

– Значит, тогда… если б незваному гостю хотелось войти и доставить подарок от Джека Кетча, его в клубе никто не заметил бы?

Жуайе надул губы, затейливо распушил усы.

– Ах, месье, нет. Месье аль-Мульк подумал об этом. Дверь на лестницу всегда заперта на ключ и на засов. Кроме того, нужен ключ от дверей в переулке. Месье приказал установить особые замки и держит ключи исключительно у себя.

– Где бы он сейчас ни был, – прокомментировал детектив. После паузы глубоко вдохнул и продолжил: – Хотелось бы заглянуть к нему в спальню, если вы меня проводите, Жуайе. Вы идете, инспектор?

Толбот заторопился за ним. Сэр Джон неподвижно стоял у стола, хмуря брови. В такой обстановке я чувствовал уныние и неловкость. Простой стук закрытых дверей раскатился под высоким сводом гулким трескучим эхом, казалось, зеленые портьеры заколыхались, вазы слабо, неуверенно содрогнулись, даже бронзовые фонари в ответ звякнули. Здесь не было слышно ни ветра, ни шума дождя, ни дружелюбного тиканья каких-нибудь часов. Тедди показалось, будто он здесь что-то увидел. Должно быть, прискакал сюда, посвистывая, помахивая ведерком с углем, склонив набок голову. Весело разжег камин. Я мысленно видел, как сморщенное, помятое личико медленно глянуло через плечо, когда он на коленях стоял перед топкой, взгляд внезапно застыл, резко дернулись рыжие брови, рот стал квадратным, словно у греческой маски. Швырнув ведерко, он с визгом побежал… от чего?

Я перевел взгляд на стену справа, доверху заставленную полками. Сверкали белые клавиши рояля. Дальше в углу поблескивал тусклыми золотистыми, оранжевыми, черными, охряными оттенками расписной саркофаг, нарисованное на котором лицо с каждой минутой приобретало все больше поразительного сходства с Низамом аль-Мульком. Это была не иллюзия – распроклятый портрет действительно походил на него. Круглые карие глаза, обведенные черными кругами, таращились идиотским пристальным взглядом, подобно жутким лицам, что маячат перед нами в серых коридорах ночных кошмаров… Над саркофагом висели реликты: кожаная боевая фараонова рукавица, изношенная в сражениях, которой он натягивал лук или держал поводья; золоченая кожаная кираса; устрашающий меч, копье, кинжал и праща. Я подошел к саркофагу, пристально вглядываясь в нарисованное лицо, удивляясь, отчего тяжело и звучно колотится сердце. Потом показалось, будто на ближайшем окне шевельнулись камчатные шторы… Я резко повернулся и распахнул их. За ними открылось лишь огромное зарешеченное окно, за которым виднелся грязный переулок, тянувшийся слева от меня от Сент-Джеймс-стрит и заканчивавшийся тупиком. Я взглянул на глухие стены, на закрытые оконные ставни напротив, выходившие в переулок, как наши, и потом задернул гардины.

– Кто это тут курит? – спросил сэр Джон. Казалось, его голос доносится издалека. Я оглянулся, видя, что он глядит на стол, который я теперь видел с другой стороны, не заваленный огромными стопками книг.

– Никто… – сказал я.

Он ткнул костлявым пальцем на большую книгу. Я никогда не думал, что взгляд солидного, хладнокровного сэра Джона Ландерворна может быть таким страшным. Глаза, подчеркнутые тонкими темными бровями, не мигая смотрели на меня с серого, в жутком серо-зеленом свете лампы, лица с костлявыми скулами. Острые плечи так вздернуты, что у него как бы не было шеи. Палец по-прежнему указывал на книгу. Вокруг нее было пусто. Она лежала открытой, стул рядом был отодвинут, как будто кому-то помешали читать. Рядом с книгой стояла глубокая бронзовая пепельница, в бороздке лежала сигарета, испускавшая прямую струйку дыма. Словно кто-то был вынужден прервать чтение… Я подошел к столу и всмотрелся. Ни отзвука, ни шороха под высоким сводом, ни мерцания зеленой лампы. Сигарета «Абдулла» наполовину истлела. Это была книга Де Куинси «Убийство как вид изящного искусства». Указующий перст сэра Джона опустился. Он отвернулся от стола.