Прочитайте онлайн Темная сторона луны | Глава 5

Читать книгу Темная сторона луны
3516+1075
  • Автор:
  • Перевёл: А. И. Коршунов

Глава 5

Желтый свет лампы ярко освещал напряженное лицо мужчины. Он достал сигарету из серебряной коробки на столе, но потом передумал и положил ее обратно. Дождь слабел, он все еще бил и стучал по дому, но теперь снова стало слышно жужжание кондиционера.

Доктор Фелл привстал в своем кожаном кресле:

– Забыть об этом, вы говорите?

– Если вы будете так добры. Я вел себя очень глупо, я в этом тоже признаюсь. Мне следовало понять, что никто не мог бы добраться до этих документов, не разломав бюро на кусочки. Они находятся в секретном ящике. И они все еще там, в безопасности и нетронутые.

– Могу ли я спросить, сэр, о природе этих документов? Например, не являются ли они какими-нибудь из ваших «вычислений»?

– Разумеется, нет! – Хозяин выглядел по-настоящему изумленным. – Почему вы спрашиваете?

– Мисс Брюс упоминала – вернее, даже настаивала на том факте, что, хотя вы по-прежнему сидите здесь по вечерам и на террасе после полудня, кажется, вы больше не заняты «какими-то вычислениями».

– Документы, доктор Фелл, относятся только к состоянию моего покойного брата. Поскольку по поводу ситуации с этим состоянием никогда не существовало никаких загадок они вовсе не представляют никакой особой важности. Поверьте, их можно было потерять или сжечь без малейшего ущерба для Мэдж, или меня, или вообще для кого бы то ни было.

– Тогда почему вы так встревожились?

– Потому что, по правде говоря, как и моя дочь, я страдаю от перепадов настроения. Разве вы никогда не говорили себе: «Я должен отыскать такой-то или такой-то документ; просто жизненно необходимо иметь его; что, если он пропал?» – хотя он вовсе не жизненно необходим, и вы это знаете. Я редко признаюсь в подобной слабости; холодный резонер не должен казаться притворщиком или обманщиком. Но я дохожу до крайности – а потом передумываю.

– И это не в первый раз за последние две недели, я уверен, когда вы передумываете. Могу я вернуться к этому позже?

– Если вы настаиваете. Между тем вы думаете…

– Было бы сложно, – пробурчал доктор Фелл, надувая щеки, – точно сформулировать кое-какие мысли. «Горячо, холодно», а возможно, лучше вообще бросить это дело? Так не пойдет, так совсем не пойдет! Неужели мое путешествие длиной в тысячу миль должно завершиться всего лишь лунным светом и погоней за призраками? И вы так на этом настаивали? Если бы вы не были настолько убедительны, сказал я своим друзьям по дороге сюда, я предпочел бы провести время осматривая Чарлстон или посетив Форт-Самтер.

– О, Форт-Самтер! – резко произнес Генри Мэйнард. – Пожалуйста, пойдемте со мной.

Вся его сдержанность исчезла. Жестом предложив всем подняться, он проводил гостей к двери в левой стене. Она открылась в бильярдную приличных размеров, тоже отделанную дубовыми панелями, со столом, стойкой с киями и обитым сиденьем под двумя окнами, обращенными на фасад. Мэйнард, с таинственным видом, провел их в самую дальнюю комнату на верхнем этаже в передней части северного крыла.

Чулан с мрачными белыми оштукатуренными стенами и голым деревянным полом был настолько же загроможден стары ми чемоданами, случайными предметами домашнего обихода, насколько другие комнаты были чисто и аккуратно прибраны. и отличие от кабинета или бильярдной, ни в одном из двух окон не было кондиционера. Оба были отворены, их прикрывали тонкие сетки, прикрепленные на крючках.

– Дождь кончился, – сказал Генри Мэйнард. – Он продолжался не больше десяти минут, как я и предсказывал, сейчас покажется солнце. Смотрите! – Он суетливо подскочил к дальнему окну и приложил кончик вытянутого указательного пальца к проволочной сетке. – Вот здесь Форт-Самтер, доктор Фелл.

– Где?

– Там, куда я указываю. Над верхушкой флагштока ниже окна проведите линию, слегка наклоненную влево, через гавань. Вы видите маленькую темно-серую массу над водой? Одну минуту!

Открыв крышку большого сундука у окна, он выудил оттуда тяжелый полевой бинокль в кожаном футляре. Достал бинокль из футляра и передал его доктору Феллу:

– Поднесите его к глазам, установите фокус…

– Фокус, сэр, уже установлен.

– Тогда найдите линию, которую я указал. Подвиньте бинокль влево… вот так! Теперь вы его видите?

– Ага! – Доктор Фелл сосредоточенно пыхтел. – Я вижу форт, вижу его четко. От него, кажется, отплывает какой-то маленький пароходик.

– Это возвращается экскурсионный пароход. Сегодня вы не успели бы на него в любом случае, он отходит от Муниципального яхтенного причала в два часа. Вы всегда можете поехать туда – завтра, разумеется. Между тем, если отдаленный вид удовлетворит вас…

– Отдаленный вид, – сказал доктор Фелл, – меня прекрасно устроит. (Хрумпф!) Офицер-федералист по имени майор Андерсон, насколько я понимаю, сдал Форт-Самтер конфедератам в апреле 1861 года? Когда же федеральные войска снова взяли его?

– Они никогда не смогли «взять» его в том смысле, какой вы имеете в виду.

– Да?

– В начале 1865 года форт представлял собой руины. Он подвергался массированным бомбардировкам почти два года особенно из чудовищной пушки «попугай», расположенной на мысе Каммингс. Но он все еще был в состоянии обороняться со своим гарнизоном в шестьсот человек. В феврале Шерман маршем прошел на север из Джорджии. Гарнизон Самтера опасаясь, что он будет отрезан, если Шерман ударит по Калифорнии, – чего он так и не сделал, выскользнул из форта и присоединился к остаткам армии конфедератов. И бригадный генерал Андерсон, ранее майор Андерсон, вернулся туда, чтобы поднять флаг, который он спустил четырьмя годами раньше. – Генри Мэйнард взмахнул рукой. – Я уделяю истории немного времени, джентльмены. Прошлое мертво, пусть останется похороненным, не будем ворошить кости! И все же некоторые комментарии просто напрашиваются.

– Какие комментарии, сэр?

– Для Федерации, с самого начала войны, Чарлстон и Форт-Самтер были символами южного сопротивления, и они многое бы отдали, чтобы захватить их снова. Они постоянно пытались это сделать. Но как? Подойти со стороны моря. У них не было никакой надежды. Любой атакующий корабль попал бы под смертоносный перекрестный огонь между Самтером и Молтри. В апреле 1863 года адмирал Дюпон пытался прорваться туда с девятью федеральными броненосцами. Броненосцы приняли удар, даже не сумев подобраться ближе, пять из них были обезврежены, один уничтожен. Это привело к объединенной атаке с моря и суши, осуществленной генералом Гиллмором и адмиралом Дальгреном. В августе они сделали новую попытку с броненосцами, она снова провалилась, как проваливались все их попытки, предпринятые в любом направлении, до тех пор, пока защитники сами не покинули форт. Ваши комментарии, доктор Фелл?

Доктор опустил бинокль и выпрямился.

– Для человека, столь равнодушного к прошлому, сэр, – сказал он, – вы кажетесь на редкость хорошо осведомленным о нем.

– Я просто добросовестен, не более того. Считаю своей обязанностью быть информированным.

– И у вас нет никаких других обязанностей?

– По отношению к кому?

– Ну что вы! – Доктор Фелл наклонил голову к окну. – Посмотрите вниз, умоляю вас, это гораздо ближе, чем Форт-Самтер.

– Да?

– Вот берег, простирающийся под нами, темно-серый от дождя. На этой полоске берега, всего через два года после событий, о которых вы так подробно рассказывали, ваш предок был зверски убит на песке, на котором не осталось следов. Но вы не хотите это обсуждать, вы не коснетесь этого, вы даже близко не подойдете!

– Разве я сказал, что не хочу это обсуждать? – Генри Мэйнард подтянулся. – Я сказал только, если мне не изменяет память, что этот предмет не должен задерживать нашего внимания. У нас недостаточно много данных для решения. При недостаточности доказательств, которые были извращены либо сокрыты, мы можем не более чем ходить по кругу. Тем не менее! Если вы настаиваете на том, чтобы беспокоить эти мертвые кости для нашего сегодняшнего удовольствия, я с радостью предоставлю вам те немногие подробности, которые выходят за пределы газетного отчета. Что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще? – прогремел доктор Фелл. – Архонты афинские, а есть что-нибудь еще? Ну да! Есть еще ситуация в этом доме. Ночью в прошлую пятницу из сада было украдено пугало. Называйте это нелепостью, если хотите. Мисс Брюс видела или утверждает, что видела, некоего взломщика, входившего или выходившего из комнаты внизу. Можете это тоже назвать нелепостью; скажите, что она была под воздействием лекарств или что все ей приснилось. Сегодня с вами самим чуть не случился припадок, когда вы услышали, что кто-то «притаился» в вашем кабинете.

Этих нелепых случайностей становится все больше и больше. Вы спрашиваете меня, перед кем у вас есть обязанности. Перед вашей дочерью! Перед вашими гостями! Даже перед самим собой! Говорят, что ваша дочь нервничает, Камилла Брюс нервничает, миссис Хьюрет совершенно явно нервничает, вы сами, сэр, нервничаете не меньше, чем любая из них. Наверняка здесь имеется кое-что, требующее расследования! И тем не менее все, что вы можете мне сказать, это предложить полностью обо всем забыть!

– Так вот, – ответил Генри Мэйнард, касаясь аккуратно завязанного узла галстука, – здесь я снова должен поправить вас. Я сказал «забыть о телефонном звонке», я не сказал ничего больше. Я отчетливо вспоминаю, как заметил, прямо перед тем, как мы поднялись наверх, что у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения. И так оно и есть: для начала это – источник всех моих тревог. Пожалуйста, вернемся в кабинет.

Взяв у доктора Фелла полевой бинокль, он положил его на место в футляр, а футляр – в сундук. С определенным достоинством Мэйнард провел их через чулан и бильярдную, осторожно закрывая каждую дверь после того, как доктор Фелл боком протискивался в них. В кабинете, включив торшер возле шахматного столика, он подошел к старинному бюро под раскрашенной фотографией коммодора Мэйнарда и пробежал кончиками пальцев по наклонной крышке.

– Здесь внутри, – продолжал он, – у меня есть старая тетрадь, содержащая дневник за 1867 год, принадлежавший мисс Индии Кит из Чарлстона, которой тогда было восемнадцать лет.

Люк Мэйнард не был моим прадедом, как многие полагают. Он был младшим братом моего прадедушки и холостяком. Главой семьи в 1867 году был мой прадедушка Генри, который, похоже, обладал характером даже еще более суровым, чем Люк. Но он был гостеприимен, как часто бывали в те дни люди с суровым характером.

Индия Кит, близкая подруга младшей дочери прадедушки Генри, провела часть апреля в этом доме. Ее дневник содержит единственные дополнительные подробности о смерти коммодора Мэйнарда, которые у нас имеются. Я дам вам дневник, доктор Фелл, чтобы вы просмотрели его на досуге. – Тут его голос стал резким. – Но это подождет! Причину моей собственной постоянной тревоги, которая продолжается, и продолжается бесконечно, можно выразить одном словом – Мэдж.

– И мой вопрос, – ответил доктор Фелл, – тоже можно выразить одним словом – почему?

– Это не легко объяснить.

– А вы постарайтесь!

Генри Мэйнард повернулся от стола и встал лицом к ним, глаза его таили неуверенность.

– Мэдж так невинна! – сказал он. – Или, если считать, что она не совсем невинна в мыслях, согласимся, что она добросердечна, с добрыми намерениями и довольно наивна.

Она родилась в Париже в тридцать восьмом году, зарегистрирована в американском консульстве и крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Ее мать, чей портрет висит над камином в библиотеке внизу, умерла примерно годом позже. В начале сорокового года я привез ребенка в Америку вместе с английской нянькой, которая оставалась с нами всего год-два. Мэдж выросла в Нью-Йорке, мы перебрались в Коннектикут около десяти лет назад.

Но я никогда не знал, о чем девочка думает, и не совсем понимал, как обращаться с ней. Я чувствовал себя с ней скованно; сегодня сказали бы зажато. К тому же я, вероятно, излишне опекаю ее.

Молодые люди вились вокруг Мэдж с тех пор, как она стала подростком. Последнее время на поле битвы, если можно так выразиться, осталось двое претендентов: Рип Хиллборо и Янси Бил. Разумеется, я хочу, чтобы она вышла замуж. Но я хочу, чтобы она сделала правильный выбор. Это должен быть либо Рип, либо Янси. А кто же еще? Если только… – Он замолчал.

– Сэр, – потребовал доктор Фелл, – могу я спросить, почему же все это настолько вас беспокоит? С ситуацией, с которой вы столкнулись, сталкивается каждый отец с незапамятных времен. Если дело только в том, чтобы найти подходящего мужа…

– О, подходящего! – с некоторой горечью воскликнул его собеседник. – Оба молодых человека вполне подходящие. По моим собственным причинам я предпочел бы Янси. У него есть определенные естественные преимущества, которых нет у другого. Но я не отказал бы в благословении и Рипу, я не сноб. Рип прошел весь мой путь через колледж и школу права. Он работает в лучшей юридической фирме в Хартфорде, и у него блестящее будущее. Если иногда он производит впечатление излишне агрессивного на людей более умеренных вкусов, поставлю ли я это в упрек молодому человеку, пробивающему себе дорогу в жизни?

«Что произойдет дальше?» – спрашиваю я себя. Куда мы идем? Где все это закончится? Достаточно ли этого для… достаточно ли этого для…

– Нет! – прорычал доктор Фелл. – Этого не достаточно для того, чтобы преследовать и мучить вас так! Что там еще? Выкладывайте немедленно! Неужели вы притащили меня за тысячу миль для того, чтобы посоветоваться о замужестве дочери? И кто тут не может решить, юная леди или ее отец?

Генри Мэйнард, который мерил шагами пол возле письменного стола, резко остановился:

– С вашего разрешения, доктор Фелл, я сейчас обращусь к мистеру Грэнтаму. Вы не возражаете, молодой человек?

– Нет, разумеется, я не возражаю. В чем дело?

– Прошу прощения, – сказал Мэйнард, – если вам покажется, что у меня ужасающе дурные манеры. Прошу прощения также и за то, если я буду говорить словно обвинитель на суде. Мистер Грэнтам, где вы были в ночь на воскресенье второго мая?

Алан уставился на него.

– Воскресенье, второе мая, – повторил Мэйнард, – всего двенадцать дней назад. Около десяти часов вечера, скажем. Где вы тогда были?

– Я пытаюсь вспомнить, только и всего!

– Не находились ли вы, случаем, на территории вокруг этого дома?уточнил Генри Мэйнард. – Под некими деревьями магнолий у въездных ворот? Обнимая там мою дочь?

– Боже милостивый, нет! – ответил ошеломленный Алан. – И я как раз вспомнил, где я был.

– Да?

– В Перлсе, в двухстах милях отсюда. В десять часов я как раз закончил ужинать с доктором Леффингуэллом, президентом Кингс-колледжа, его женой и тремя членами факультета.

– Вы уверены в этом?

– Если бы мне пришлось доказывать это в суде, мистер окружной прокурор, я бы мог представить по меньшей мере пятерых свидетелей. Я не обнимал ни Мэдж, ни кого бы то ни было другого. Почему вы думаете, что я это делал?

– Я не думаю, что вы это делали. Это было недостойное предположение, и я вновь приношу свои извинения. Но у меня в самом деле было впечатление, что некоторое время назад вы, казалось, весьма интересовались Мэдж. В отсутствие другого кандидата я подумывал об этом.

«Кандидата? Кандидата? Ну и каким образом, – думал Алан, – предполагается отвечать на подобное замечание? Я мог бы сказать, – продолжал он размышлять, что, возможно, Мэдж и могла одержать очередную победу, если бы я не увидел Камиллу и не влюбился в нее по самые уши. Но я не очень понимаю, как могу сообщить об этом старикану, и вообще, что, к черту, все это означает?»

Но Алан тут же был избавлен от необходимости отвечать.

– Здесь существует еще одна трудность, – сказал Генри Мэйнард, доставая кольцо для ключей и крутя его на пальце. – "Я думал, что большой беды не будет, если я все расскажу вам обоим. Проблема заключается в том, что я не могу этого сделать; физически не могу! Сочтете ли вы меня излишне щепетильным, мистер Грэнтам, если я попрошу вас покинуть нас, пока я буду рассказывать продолжение истории доктору Феллу? Вы ведь не будете слишком возражать?

– Я ничего вовсе не буду возражать, мистер Мэйнард. Извините меня!

– Одну секунду! – Кольцо перестало крутиться. – Что бы я ни думал о вашем суждении, мистер Грэнтам, я испытываю глубочайшее уважение к вашей скромности. Вы ведь не передадите Мэдж ни одного слова из тех, что были здесь произнесены?

– Я не скажу ни Мэдж, ни кому бы то ни было еще, – ответил Алан. – Теперь извините меня.

И он промаршировал из комнаты, кипя негодованием.

Алан не особенно возражал против того, что его выслали с комнаты, примерно этого он и ожидал. Но самым невероятным было думать, что он мог бы пойти к Мэдж и сказать: «Слушай, малышка: твой папаша думал, что я мог строить тебе глазки (или даже больше того) под старыми добрыми южными магнолиями. Кто строил тебе глазки, Мэдж?»

Нет, это было совершенно невероятно! Неужели папа Мэйнард действительно воображал, что он может выложить все это Мэдж?

И пока Алан кипел негодованием, его мысли вновь вернулись к Камилле. Он спускался по ступенькам, где свет чуть пробивался через маленькое лестничное окошко, когда почти налетел на кого-то, кто поднимался вверх.

Пришелец, невысокий, плотного сложения, красивый молодой человек лет тридцати, был одет в консервативный угольно-серый костюм и нес с собой черный медицинский чемоданчик в левой руке.

– Добрый день! – сказал он приятным голосом. – Вы Алан Грэнтам, не так ли? Я Марк Шелдон.

Он пожали друг другу руки. Доктор Шелдон несколько удрученно приподнял свой чемоданчик.

– Не знаю, зачем я вытащил это из машины. Я здесь не по профессиональным делам. Сила привычки, полагаю – я действительно совершаю послеобеденный объезд. Как вам кажется, могу я вторгнуться к отцу семейства и сказать кое-что?

– Если только вы не хотите сказать кое-что исключительно важное, я бы вам не советовал сейчас это делать. Он говорит с доктором Феллом, и он не в настроении.

– Хорошо! – заколебался Марк Шелдон. – С одной стороны, это важно; с другой – нет. Будем считать, что дело подождет. Да, – продолжал он, когда они вместе топали вниз по ступеням, – я слышал, что доктор Фелл здесь, во всем блеске своей славы. Вы встречались с остальными?

– Я уже знал Камиллу и Мэдж. Мы познакомились с миссис Хьюрет и мистером Крэндаллом.

– Валери здесь уже нет. Как только кончился дождь, мне сказали, что она схватила машину и поспешно умчалась. Старый Радамант… Я имею в виду Радаманта…

– Радаманта, судью или критика? Иначе говоря, Боба Крэндалла?

– Он в библиотеке, ораторствует. С ним Мэдж и Камилла. А Камилла… что вы ей сделали?

Алан взорвался:

– Она уже для вас Камилла, так, что ли?!

Пройдя мимо этажа со спальнями, они спускались по главной лестнице в большой главный холл. Красивый молодой доктор обладал легкой, непосредственной манерой общения, а его курчавые волосы были такого темно-рыжего цвета, что казались почти черными.

– Иногда, – сказал он, – мне кажется, что в этом доме каждый нуждается в успокоительном. Я ничем не хотел вас обидеть, честное слово! Камилла в ярости, вот и все, а Мэдж думает, что это из-за вас. Янси и Рип в подвале, должно быть, с ненавистью смотрят друг на друга. Извинитесь за меня перед остальными, мне нужно бежать. Вы знаете, где они сейчас, не так ли?

Алан знал. В нижнем холле дедушкины часы, точность хода которых не пострадала за более чем двести лет, показывали двадцать минут пятого. Дверь в библиотеку была широко открыта. Доктор Шелдон взял шляпу со стола и покинул дом, оставив внутреннюю дверь неприкрытой. А Алан направился в библиотеку, на звук громкого голоса.

В библиотеке на викторианской софе с желтой обивкой, в коричнево-бежевом платье, сидела, наклонив золотистую головку вперед и внимательно слушая, Мэдж Мэйнард. Позади рояля в одном из углов сидела Камилла и слушала гораздо менее внимательно. Боб Крэндалл стоял по другую сторону рояля, декламируя. Он был весь в стихах и полете, слоги перекатывались и взмывали ввысь.

В философию вдавались:

Где Адам ребро оставил?

Что насчет войны в Европе?

И «Геральд» ли «Триб» обставил?

Мир теперь гораздо лучше, Все же должен вам сказать, Что тоскую по пирушке, Когда номер сдан в печать.

Здесь он прервался, заткнул большие пальцы за ремень и принял напыщенный вид.

– Да, – сообщил он Камилле, – это довольно простенькая вещица, говорите вы. И все же она всегда мне нравилась. Она нравилась бы мне еще больше, если бы будущий поэт не употребил словечко «обставил». Никакой газетчик в жизни не скажет «обставили», так же как он никогда не скажет «первая страница», он скажет «первая полоса». Мы сказали бы «обошли», если вообще что-то сказали бы. Вот уже сорок лет или около того я помню об этом. Со всеми чертовыми большими синдикатами, сожравшими каждую чертову газету в городке, какие у вас могут остаться шансы?

Мэдж подняла голову:

– Мистер Крэндалл, должны ли вы быть таким серьезным?

– Да, молодая женщина, когда я испытываю такие сильные чувства. У меня простая, примитивная натура. Я не могу не взвыть, получив пинок, и не чертыхаться, когда я зол. А в эти дни вполне достаточно всего, что может привести нас в бешенство.

Алан спустился по четырем ступенькам в библиотеку. Над камином в этой впечатляющей комнате висел портрет в полный рост, написанный маслом, на которым была изображена грациозная, светловолосая, голубоглазая женщина в вечернем платье по моде тридцатых годов. Алан едва взглянул на него. Он смотрел на Камиллу, которая привстала со скамейки за роялем, а потом снова села. Ее сходство с ангелом Боттичелли, розовым и белым, не могло скрыть даже выражение ее лица, еще более надменное, чем у Боба Крэндалла.

– Упомянул ли я словечко «большой»? – потребовал мистер Крэндалл. – Это все, что мы сегодня слышим. Большие синдикаты! Большое правительство! Большие налоги! Большой брат! – Он взвизгнул: – С этим чертовым правительством и его чертовым индустриальным курсом человек…

– Вы имеете в виду «чертов человек», не так ли? – нежно осведомилась Камилла.

– Что-то подсказывает мне, – сбавил звук мистер Крэндалл, – что у нас тут присутствует сладенькая болтушка со страстью к ехидным шуточкам. Хорошо. Скажем «чертов человек», он будет достоин этого прилагательного, когда наши левые покончат с ним. Раньше или позже ему потребуется разрешение от какого-нибудь бюрократа, чтобы сменить работу или спать с собственной женой.

– Вы женаты, мистер Крэндалл?

– Нет, слава богу. Я говорил…

– Мы знаем, что вы говорили, – заверила его Камилла. – И конечно, Алан согласен с вами. Он тоже хотел бы вернуться в восемнадцатый век. Когда Алан оказывается в ситуации, которая ему не нравится, он никогда не пытается рассуждать разумно или хотя бы разобраться в ней. Он просто теряет терпение и начинает чертыхаться.

Алан был в неподходящем настроении.

– В таком случае – как я должен отнестись к ситуации, Камилла? Тебе больше понравилось бы, если бы я разрешил ее математически?

– Не смей говорить ни слова против математики! – выдохнула она. – В высшей математике, для тех, кто способен понять, есть самые романтические и полные воображения понятия, о которых можно только мечтать! Математика дала нам век космоса…

– Ура!

– …и другие вещи, над которыми реакционеры язвят, поскольку ненавидят прогресс! В высшей математике… не то чтобы я сама продвинулась настолько далеко…

– Ну, я никогда к ней и не приближался даже на расстояние крика. Для меня математика означает деятельность этих вредных лунатиков А, В и С. В мое время они всегда отправляли поезда на высокой скорости из удаленных друг от друга точек, чтобы посмотреть, не столкнутся ли они где-нибудь посредине. Что, как сказал один человек, чертовски неудачный способ пользоваться железными дорогами.

– Разве там так говорится? – вспыхнула Камилла.

– Что говорится?

– Разве в задачках говорится, что два поезда находятся на одних и тех же рельсах? Нет, не говорится: ты знаешь это, но ты даже подумать не хочешь! Все, что требуется учебнику, – узнать, где поезда проедут мимо друг друга!

– А зачем это требуется чертову учебнику? Чтобы один инженер мог помахать ручкой другому или угостить его ягодой малиной, когда он будет проезжать мимо? Зачем?

– «Зачем, зачем, зачем?» Ты как маленький ребенок в детском саду! Все, что ты можешь, – задавать вопрос «почему»!

– Ну кто-то же должен спросить! Знаешь, Камилла, это напоминает юридическое решение, принятое однажды в Арканзасе по поводу спорного права дороги. «Когда два поезда приближаются к этому перекрестку, оба должны остановиться, и ни один не может продолжать следование, пока не проедет другой».

Это почти так же разумно, как большинство решений, которые издаются сейчас Верховным судом Соединенных Штатов. Но мы не закончили с твоими неутомимыми друзьями А В и С. Если эти придурки не устраивают крушения поездов и не вычисляют возраст своих детей, как будто не зная при этом, сколько лет соплякам, они занимаются другим. У двоих из них есть страсть выкачивать воду из цистерны, тогда как третий бедный тупица наливает в нее воду. Камилла, как много дней ты проводишь за этими занятиями?

Камилла вскочила на ноги:

– Я не желаю больше этого слушать! Меня т-тошнит от твоих проклятых поездов и цистерн с водой! Я готова убить тебя, Алан Грэнтам! И я бы это сделала, если бы не…

– Что «если бы не»? Не смотрела на меня сверху вниз с презрением со своих олимпийских высот?

– Об этом ты догадываешься, не так ли?

– Хорошо! – неожиданно воскликнула Мэдж, вставая с софы. – Если ты в самом деле так чувствуешь, Камилла, презирай его сколько твоей душе угодно. Но может быть, мы поговорим о чем-нибудь менее спорном?

– Внутренний голос, – объявил Боб Крэндалл тоном оракула, – внутренний голос говорит мне, что почти любая тема для этой парочки, скорее всего, окажется весьма спорной. Давайте вы выберете предмет.

Мэдж заколебалась. Она всегда казалась чуть отстраненной, затерянной в каком-то собственном мире. Ее бело-золотистая кожа ярко выступала на фоне серых стен и монументальных книжных полок с проволочными дверцами.

Камин находился на задней стене библиотеки, на западной стороне. Справа от него большая дверь вела в комнату, которую, должно быть, и описывала Камилла как оружейную. Хотя дверь была открыта, Алану мало что было видно через порог, шторы там были опущены.

Мэдж сделала жест в направлении оружейной, перед тем как отвернуться.

– Алан, что говорил доктор Фелл?

– Пока что очень немного. Он убеждал твоего отца кое-что ему рассказать. Между прочим, забегал доктор Шелдон…

– Да, мы видели его!

– …и попросил меня передать его извинения. Он что-то хотел сказать твоему старику, но потом передумал!

– Я знаю, что он хотел! – сказала Мэдж. – Бедный Марк! Он так старается все делать правильно! Не обращайте внимания на Марка. – Она сделала еще один жест в направлении оружейной. Потом ее карие глаза пробежали вокруг по всей группы, прежде чем остановились на Бобе Крэндалле. – Помните ту ужасную суматоху в прошлую пятницу ночью?

– Нам вряд ли удастся это забыть, юная леди.

– Они ведь не только забрали мое прелестное пугало, которое я называла мистером Кристофером. Но там – за французским окном, во всяком случае, Камилла сказала, она там видела кого-то в половине четвертого утра. Камилла, дорогая, мне ужасно жаль! Я не поверила тебе тогда, я тоже думала, что тебе это приснилось; с моей стороны это было не очень мило.

– Ты не поверила ей тогда. Но ты веришь ей сейчас – ты это хочешь сказать? Почему же ты сейчас ей веришь?

– Ну, потому, – ответила Мэдж, – потому что прошлой ночью я тоже кое-что видела.