Прочитайте онлайн Тайна фамильных бриллиантов | XI Портрет

Читать книгу Тайна фамильных бриллиантов
4818+9714
  • Автор:
  • Язык: ru

XI

Портрет

Улица Кэлу была очень небольшая, уединенная, узкая, извилистая, с высокими, уродливыми домами, украшенными кое-где мелочными лавками. Мостовая здесь наводила на мысль, что, вероятно, все ее камни были выворочены буйной чернью для устройства баррикад, да так и остались в таком хаотическом состоянии. Улица эта, казалось, была устроена с целью добиться из малого количества материалов наибольшего числа неудобств и неприятностей; и действительно, с этой точки зрения она была совершенством в своем роде. Парижские извозчики, проезжая по ней, беспрестанно хлопали бичами и изрыгали потоки брани. Вы могли здесь встретить грязных носильщиков с громадными лотками подгорелых хлебов, и крикливых старух со странными повязками, украшающими их седые волосы; в особенности эта улица была замечательна тем, что всякого проезжающего по ней до того растрясет, разобьет, измучит неровность мостовой, что он едва ли обратит внимание на окружающую местность.

Дом, в котором жил мистер Керсталь, английский живописец, был большим, угрюмым зданием с темной галереей. Посреди этой галереи была дверь, а в конце она выходила во двор, от которого несло запахом зелени, цыплят и вообще жильем. Дверь была открыта, и сэр Филипп с женой вошли в нее. Нигде не заметно было присутствия дворника или дворничихи, и только какая-то старуха, шатавшаяся в галерее, объяснила им, что мистер Керсталь живет на втором этаже. По темной, мрачной лестнице, покрытой вместо ковра густым слоем грязи, они поднялись и постучали в грязную, черную дверь. После довольно продолжительного ожидания дверь открылась, и они увидели на пороге старуху, походившую как две капли воды на ту, которая указала им дорогу.

Филипп спросил по-французски, дома ли старик Керсталь. Старуха ответила, что господин Керсталь-отец никого не принимает, но если они желают видеть господина Керсталя-сына, то он к их услугам.

Филипп ответил, что хочет видеть господина Керсталя-сына, и старуха провела баронета и его жену в гостиную, где заметны были следы старинной роскоши и где бронзовых часов и канделябров было вдвое больше, чем стульев и столов. Сэр Филипп отдал свою карточку старухе, и та отнесла ее в соседнюю комнату, из которой в полуоткрытую дверь хлынули облака табачного дыма.

Вскоре в дверях, в облаках дыма, как некое языческое божество, показался мужчина средних лет с черной бородой и в грязной голландской блузе с пятнами масляной краски. Это был Керсталь-сын. Он раскланялся с сэром Филиппом и спросил его, что могло доставить ему честь его посещения.

Филипп Джослин объяснил свое дело и рассказал живописцу, что более тридцати пяти лет тому назад, мистер Майкл Керсталь, известный в то время живописец, написал портрет Генри Дунбара, единственного сына Персиваля Дунбара, известного банкира.

— Тридцать пять лет тому назад! — Живописец задумчиво поглаживал бороду. — Тридцать пять лет тому назад! Это очень давно, милорд, и я боюсь, что мой отец не вспомнит этого дела; с сожалением должен сознаться, что он с трудом вспоминает прошлое. Его память с некоторых пор очень слаба. Вы желаете узнать, куда девался этот портрет мистера Дунбара, не правда ли?

— Да, мы хотим, если возможно, увидеть этот портрет, — ответила Лора, хотя вопрос и был обращен к ее мужу. — Мистер Дунбар — мой отец, и это единственный портрет, когда-либо снятый с него. Я очень хотела бы увидеть его и купить, если возможно.

— И вы полагаете, что мой отец взял этот портрет с собой в Италию, когда он тридцать пять лет тому назад уехал из Англии?

— Да, я так слышала от моего дедушки. Он потерял из виду мистера Керсталя и никак не мог узнать, что стало с этим портретом. Но я не теряю надежды на успех. Как вы думаете, картина могла уцелеть? — спросила Лора.

— Очень возможно, что она пропала, — ответил художник, сомнительно качая головой. — Впрочем, так как она по-настоящему принадлежала мистеру Персивалю Дунбару, а не моему отцу, то, может быть, это обстоятельство и спасло ее от уничтожения в течение стольких лет. У моего отца валяются во всех углах целые кипы картин без рамок. Может, среди них есть и портрет мистера Дунбара.

— Ах, как я была бы вам благодарна, если бы вы позволили мне рассмотреть эти картины, — сказала Лора.

— Вы надеетесь узнать этот портрет?

— Да разве я могу ошибиться? Я хорошо знаю лицо моего отца, и надеюсь, что, несмотря на перемену, которая, конечно, произошла с ним за тридцать пять лет, я все-таки узнаю его. Пожалуйста, сэр, позвольте мне взглянуть на эти картины.

— Я готов с величайшим удовольствием показать вам их, — добродушно ответил художник. — Я только схожу узнать, может ли мой отец принять посетителей. Он так давно уехал из Англии, что боюсь, не забыл ли он фамилию Дунбар; но очень возможно, что по какой-нибудь счастливой случайности он будет в состоянии помочь вам в ваших поисках.

С этими словами мистер Керсталь оставил своих посетителей и минут через десять возвратился к ним с известием, что отец готов принять сэра Филиппа и леди Джослин.

— Я говорил ему о мистере Дунбаре, — сказал живописец, — но он ничего не помнит. Он сегодня немного занимался и теперь в отличном расположении духа. Он вне себя от счастья, что может снова владеть кистью, но рука его ужасно дрожит, и он едва может держать палитру.

Художник провел их в большую комнату, довольно комфортабельную, но очень просто меблированную и натопленную до удушья. В конце комнаты под занавешенным альковом стояла кровать, у окна мольберт, а хозяин комнаты сидел в мягком кресле рядом с горячей печкой.

Майкл Керсталь на вид казался еще старее, чем был на самом деле. Это был красивый старик с длинными седыми волосами, ниспадавшими на воротник его сюртука, и с черной, бархатной ермолкой на голове. Он был веселый старик, и жизнь казалась ему счастливой; ибо французы имеют привычку почитать своих отцов и матерей, а мистер Фредерик Керсталь был натурализованный француз.

Старик раскланялся и приветливо улыбнулся, когда ему представили сэра Филиппа и Лору, потом он с особенной грацией указал на стулья, которые его сын придвинул для гостей.

— Вы желаете посмотреть картины, сэр? Ах да, разумеется, разумеется! Новая школа живописи, сэр, кажется старику какой-то странной. Старику, который помнит сэра Томаса Лоренца, — да, сэр, я имел честь лично его знать. В те дни еще не было прерафаэлевских теорий, не было картин, в которых все фигуры словно вырезаны из цветной бумаги и наклеены на канву; не было зеленых деревьев и красных драпировок и шоколадных полос на ультрамариновом фоне, которые теперь выдают за небо. Не было тогда угловатых подбородков, коленок и локтей, не было завитых, рыжих волос, не рыжих, а красных и курчавых, как у негров, а мне говорят, что теперешнее молодое поколение называет это красотой. Нет, сэр, в мое время не было ничего подобного. В мое время был французский живописец по имени Давид и английский — Лоренц; они снимали портреты с мужчин и дам, и они основали джентльменскую школу живописи. Тогда ставили позади сюжета красную занавесь, давали ему в правую руку новую шляпу или сверток бумаги, а левую клали ему за жилет из лучшего, блестящего, черного атласа, и ваш сюжет имел вид джентльмена. Да, сэр, хотя бы он входил в вашу мастерскую трубочистом, но выходил из нее всегда джентльменом.

Старик еще долго говорил, так как прерафаэлевские теории составляли его антипатию, и к тому же его сын принадлежал к этой ненавистной школе. Судя по его разговору, он, казалось, совершенно владел умственными способностями, и Лоре показалось, что его намять вовсе на так слаба, как говорил его сын.

— Когда вы еще жили в Англии, мистер Керсталь, — сказала она, — до вашего отъезда в Италию вы написали портрет моего отца, Генри Дунбара, который тогда был молодым человеком. Помните ли вы это?

Лора с надеждой задала этот вопрос, но, к ее удивлению, мистер Керсталь не обратил внимания на него, а продолжал говорить об упадке новейшего искусства.

— Мне говорили о молодом человеке по имени Мильз и о другом молодом человеке по имени Гольмон Гунт — это настоящие мальчишки, сэр; действительно, не более как мальчишки, а меня уверяли, что когда работы этих сорванцов выставлены в Лондонской королевской академии, то народ толпится около них и приходит в неистовый восторг; тогда как приличный джентльменский портрет депутата какого-нибудь графства не обращает на себя никакого внимания. Так мне сказали, сэр, и я должен этому верить.

Лора с нетерпением слушала эту болтовню о живописцах и об их картинах. Но мистер Керсталь-сын заметил ее нетерпение и поспешил ей на помощь.

— Леди Джослин очень желала бы посмотреть на картины, которые у вас здесь разбросаны по комнате, милый папа, — сказал он. — Позвольте нам взглянуть на них.

Старик улыбнулся и утвердительно кивнул.

— Вы увидите, что это приличные, джентльменские картины, — сказал он. — Вы увидите, что они более или менее джентльменские.

— Вы точно знаете, что никогда не писали портрета с некоего мистера Дунбара? — серьезно произнес его сын, наклонясь при этих словах к самому уху старика. — Постарайтесь, папа, вспомнить, не писали ли вы портрета Генри Дунбара, сына Персиваля Дунбара, знаменитого банкира?

Мистер Керсталь-отец, который не переставал улыбаться, кивнул головой в знак согласия, щелкнул языком, почесал голову и, казалось, погрузился в глубокую думу.

У Лоры снова появилась надежда.

— Я помню, что я писал портрет сэра Джаспера Ривингтона, который был лорд-мэром… в каком же это было году… нет, не припомню… знаю только, что я писал его во всем параде! Да, сэр, ей-ей, в его официальном одеянии; он желал, чтобы я его изобразил выглядывающим из окна золотой кареты, чтобы я изобразил, как он раскланивается с народом, и чтобы на заднем плане красовался непременно купол Св. Павла; но я ему сказал, что эта идея неисполнима, я ему сказал, что это невозможно, я…

Лора с отчаянием взглянула на мистера Керсталя-сына.

— Можем мы взглянуть на картины? — сказала она. — Я уверена, что узнаю портрет отца, если только он сохранился каким-нибудь счастливым случаем.

— Так начнемте же сейчас, — отрывисто сказал художник. — Мы будем рассматривать ваши картины, папа.

Бесчисленное количество картин без рам и неоконченные эскизы валялись во всех углах комнаты; иные были приставлены к стене; другие разбросаны на столах, третьи нагромождены на полках. Густые слои пыли покрывали все эти художественные произведения.

— Здесь когда-то была комната ужасов, — весело сказал мистер Керсталь-сын. — Сюда он всегда бросал неудавшиеся или неоконченные картины, эскизы будущих произведений, и то, что ему не удавалось продать, и всякий негодный хлам из мастерской.

Тут была огромная коллекция произведений мистера Керсталя-отца, очень классических и неинтересных; тут были этюды с натуры, уродливые, некрасивые фигуры, набросанные карандашом и мелом; были до крайности приличные портреты джентльменов; но бедная Лора тщетно старалась найти портрет своего отца, тщетно искала среди всевозможных лиц строгое, холодное лицо Генри Дунбара, каким она себе представляла его в молодости. Тут были портреты пожилых дам с пышными головными уборами и улыбающихся молодых девушек с невинными короткими тальями и с цветами, грациозно выдававшимися на белом фоне их атласных платьев; тут были портреты сердитых пасторов, знаменитых столпов церкви и парламентских ничтожностей с либеральными биллями в руках и напряженно сжатыми губами, как бы говорившими, что они решились провести свое предложение или умереть в палате. Было также несколько портретов молодых людей в мундирах с воинственной наружностью, грозно смотрящих из-за высоких галстуков; на заднем плане этих портретов непременно красовались пирамиды пушечных ядер и в воздухе лопались бомбы. Лора тяжело вздохнула: между всеми этими портретами не было ни одного, который хоть несколько напомнил ей строгое, но прекрасное лицо ее отца.

— Боюсь, что портрет моего отца потерян или уничтожен, — сказала она с грустью.

Но мистер Керсталь-сын не хотел этого допустить. Чернобородый художник в замаранной краской блузе не устоял перед обворожительной прелестью леди Джослин и во что бы то ни стало хотел найти то, что она искала. Он задыхался от пыли, но готов был еще столько же проглотить ее, лишь бы доставить удовольствие прелестной леди.

— Не надо отчаиваться, леди Джослин, — весело сказал он, — у нас еще остались две полки для осмотра. Не начать ли нам вот с этой?

Он встал на стул и снял с полки целую кипу картин, еще грязнее прежних. Он положил их на стол рядом с мольбертом своего отца и, обтирая их большим, изорванным шелковым платком, выставлял на показ на мольберте. День был светлый, ясный, и потому не было недостатка в свете.

Мистер Керсталь-отец заинтересовался деятельностью своего сына и следил за молодым человеком с улыбкой и беспрестанным киванием головы, ясно выражавшими его удовольствие.

— Да, это приличные, джентльменские портреты, — говорил старик, — никто не может у них этого отнять. Пускай там себе восстают против меня в академии, пускай отказывают в принятии моих картин на выставку, но никто не посмеет сказать, что мои картины не джентльменские. Нет, нет. Возьми чашку с водой и губку, Фред, и смой с них пыль. Мне приятно снова взглянуть на них, сэр. Ей-ей, сэр, я рад, что опять их вижу!

Мистер Фредерик Керсталь послушался, и картины значительно выиграли от прикосновения к ним сырой губки. Операция эта была довольно медленная; но Лора не проявляла нетерпения, ибо желала подробно рассмотреть каждую картину.

Старик очень повеселел при виде своих старых произведений, и начал называть имена их сюжетов.

— Это депутат Слоптона, — говорил он. — Портрет готовился в подарок, но условная сумма не была внесена, и он остался в моих руках. Я не помню, как звали этого депутата; у меня память не так-то хороша, как прежде, но город назывался Слоптон — да, да, Слоптон… Это я помню.

Молодой Керсталь снял с мольберта представителя Слоптона и выставил другой портрет. Но он так же, как и предыдущие, не имел никакого сходства с лицом, которое отыскивала Лора.

— Я этого также помню, — воскликнул старик с восторгом. — Он был офицером на службе ост-индской компании. Я его помню; он действительно был ловкий малый. Он заказал мне этот портрет для матери, заплатил треть денег при первом сеансе, а более я не видел от него ни гроша. Он уехал в Индию, пообещав выслать мне деньги с будущей почтой; но я после этого ничего не слыхал о нем.

Мистер Керсталь убрал индийского офицера и выставил новый портрет.

Сэр Филипп, сидевший близ окошка и не очень внимательно смотревший на выставку, теперь невольно воскликнул:

— Что за прекрасное лицо!

Это действительно было прекрасное лицо — веселое, молодое, гордо смотрящее на свет — чудное лицо, с некоторым оттенком надменности в изгибе верхней губы, резко выдававшейся из-под густых темных усов, щегольски закрученных кверху. Подобное лицо мог иметь временщик, любимец могущественного короля, какой-нибудь Сен-Марс на вершине своего могущества, или Букингам, когда он с торжеством подходил к трону Людовика XIV, рассыпая по полу бриллианты и алмазы и встречая взгляды Анны Австрийской, полные любви и нежности. Подобное лицо мог иметь только любимец счастья, баловень судьбы, презиравший всех на свете, считавший себя выше всех и всего. Но Лора Джослин покачала головой при взгляде на этот портрет.

— Я начинаю отчаиваться, что не найду портрета моего отца, — сказала она, — до сих пор я не видела ничего похожего на него.

Старик вдруг поднял свою костлявую руку и указал на картину.

— Я никогда ничего лучшего не делал, — сказал он. — Это лучшее мое произведение. Он был на академической выставке, тому тридцать шесть лет. Да, ей-ей, сэр, тому тридцать шесть лет! И газеты с похвалой отозвались о нем, сэр; но заказавший его возвратил мне картину для каких-то изменений. Выражение лица ему не нравилось; но он заплатил мне за картину двести гиней, и потому я не имел причины жаловаться; и, если бы я остался в Англии, знакомство с ним могло бы быть очень полезно для меня; они были богатые люди в Сити, сэр, очень богатые по банкирской части. Их звали, позвольте, позвольте!

И старик начал задумчиво хлопать рукой по лбу.

— Вспомнил! — вдруг воскликнул он. — Имя их было известно в Сити, имя их было известное — Дун-Дунбар-Дунбар.

— Да, папа, ведь я вас спрашивал об этом имени, полчаса тому назад.

— Право, не помню, о чем ты меня спрашивал, — отрывисто возразил старик, — но я знаю, что это портрет единственного сына мистера Дунбара.

Младший Керсталь взглянул на Лору Джослин в полной надежде, что ее лицо сияет радостью, но, к удивлению его, она казалась еще более грустной.

— Память вашего бедного отца изменяет ему, — сказала она вполголоса, — это не портрет моего отца.

— Нет, — сказал Филипп Джослин, — это вовсе не похоже на Генри Дунбара.

Мистер Фредерик Керсталь пожал плечами.

— Я вам говорил, — прошептал он, — я вам говорил, что мой отец совсем потерял память. Желаете вы досмотреть остальные картины?

— О да, если это вас не затруднит!

Мистер Керсталь принес последнюю кипу картин. Некоторые из них представляли вымышленные головки, другие — эскизы больших исторических картин. Портретов же было всего четыре, и ни один из них не выказывал ни малейшего сходства с лицом, которое Лора жаждала увидеть.

Старик по-прежнему улыбался, когда его сын выставлял картины на мольберте и временами делал замечания, которые молодой человек выслушивал с почтительным вниманием.

Когда выставка закончилась, баронет и его жена поблагодарили художника за любезность, и Филипп заказал копию с той картины, которая так понравилась его жене в Лувре. Фредерик Керсталь проводил гостей до лестницы. Так завершилась попытка Лоры Дунбар отыскать портрет своего отца.