Прочитайте онлайн Тайна фамильных бриллиантов | XX Новые надежды

Читать книгу Тайна фамильных бриллиантов
4818+9771
  • Автор:
  • Язык: ru

XX

Новые надежды

Джослин-Рок находился в десяти милях от Модслей-Аббэ и в одной только мили от города Шорнклифа. Это великолепное поместье принадлежало роду Джослин со времен Плантагенетов.

Замок стоял на крутом обрыве, у подножия которого шумел и пенился водопад, неся свои воды в маленькую речку, впадавшую невдалеке в Эвон. Самое здание было не очень велико, ибо большая часть старинных стен и башен уже давно развалилась, но оно сохранило свой величественный характер. Громадная, восьмиугольная башня с бойницами возвышалась так же гордо, как во времена Плантагенетов, когда бунтовщики напрасно таранили его стены. Все здание было выстроено из камня, и массивный готический портик напоминал средневековые соборы. Внутри все блистало роскошью, но совершенно иной, чем в более скромных комнатах Модслей-Аббэ, убранных с современным комфортом и изяществом.

В Джослин-Роке на каждом предмете, на каждом украшении лежала печать времени. В мрачной зале на стенах, украшенных резьбой, висели шлемы, иссеченные тяжелыми палашами сарацинских витязей, стальные брони, некогда покрывавшие берберийских коней гордых крестоносцев, оружие работы знаменитых миланских мастеров, старинные пищали, громадные щиты, медные латы, дротики, самострелы, пики, мечи. Рядом с этими воинственными доспехами красовались рога громадных оленей, шкуры лисиц, свидетельствовавшие об охотничьих подвигах славного рода Джослинов.

Это был благородный, древний замок. Коронованные особы, принцы крови сиживали в громадных резных креслах, украшавших столовую; английская королева однажды провела ночь в спальной комнате замка, обтянутой голубым атласом. Его владельцы, остававшиеся всегда верными королю, не раз прятались в огромных комнатах от преследований республиканских солдат или бежали от них в потаенные коридоры, скрытые за роскошными обоями. В блестящих покоях замка виднелись и старинные картины, и драгоценные кубки, вывезенные Джослинами из Флоренции, и дорогие севрские статуэтки, лично подаренные владельцам замка прекрасной маркизой Помпадур в те дни, когда севрские рабочие работали только на короля и ради любви к искусству и преданности королю подвергались смертоносным испарениям мышьяковых паров. Тут было золотое блюдо, которое какой-то король подарил своему гордому любимцу в те дни, когда еще любимцы королей были всесильны в Англии. Не было в замке почти ни одного сколько-нибудь ценного предмета, который не имел бы своей истории, гласившей о славе и величии знатного рода Джослинов.

Это великолепное жилище, одинаково священное по связанным с ним легендам и историческим воспоминаниям, принадлежало теперь сэру Филиппу Джослину. Молодой баронет был одарен красивым, откровенным лицом, мужественной фигурой; в глазах его блестела неудержимая храбрость, на устах постоянно играла улыбка. Он был отличный стрелок, ловкий наездник и даже несколько художник.

Но сэр Филипп не любил умственных занятий. Его более занимала скачка в Шорнклифе, чем новая брошюра по политической экономии, и он решительно не знал, как поддержать разговор, когда ему случалось за обедом сидеть рядом с «синим чулком». Но, несмотря на свои спортсменские замашки, юный баронет был совсем не глуп. Джослины были великолепными наездниками с незапамятных времен и славились своей ловкостью в стрельбе еще до изобретения огнестрельного оружия. Сэр Филипп не был помешан на охоте и спорте, как некоторые английские джентльмены, а вполне сознавал, что когда он женится, то жена ему будет гораздо дороже всякой лошади. Однако до сих пор он еще не думал о будущей леди Джослин. Он смутно чувствовал, что женится, как все Джослины женились до него, и что он будет жить счастливо с женой, подобно всем своим предкам, за исключением одного несчастного Гильдебранда Джослина, который по ложному подозрению выбросил свою жену из окна в водопад. Долго ходила в народе легенда об этом страшном происшествии, даже уверяли, что каждый год в день этого убийства в брызгах водопада появляется призрак несчастной.

Сэр Филипп полагал, что, конечно, придет день, когда он женится, но пока не обращал никакого внимания на хорошеньких дочерей своих соседей, которых встречал на скачках, стрельбе, балах или обедах. Сердце его еще не принадлежало никому, и, когда он смотрел на мир из окна своей комнаты, перед которым во все стороны расстилались его владения, жизнь ему представлялась в самом радужном свете. Мир, на который люди так горько сетуют, ему казался прелестным, приятным уголком. Он выстроил себе в замке мастерскую и проводил там целые часы перед мольбертом, рисуя арабскую лошадь, прекрасную итальянку или сцену из его охотничьих приключений. И все это под самым ярким ультрамариновым небом или под блестящими лучами заходящего солнца, изображенного длинными полосами вермильона и гуммигута. Он не был большим живописцем, да и вообще во всей его натуре не было ничего величественного; он рисовал с той же смелостью и ловкостью, с какой ездил верхом или стрелял из ружья. Его картины были всегда веселые и вполне подходили под ту категорию художественных произведений, которые у невзыскательных любителей называются «миленькими».

Сэр Филипп отличался более всего своей всегдашней веселостью, и эта веселость была, быть может, самым лучшим его достоинством. Никакая мода, никакое влияние товарищей не могли из него сделать фаталиста, разочарованного во всем и всех, которых — увы! — столько развелось среди современной молодежи. Танцевал он? Да, и без ума любил танцы. Пел он? Да, насколько умел; его густой бас очень мелодично раздавался на Темзе, когда после веселого обеда он катался с товарищами в лодке. Бывал он за границей? Да, и был в восхищении от старинных неудобных трактиров, докучливых комиссионеров и медленных переездов. Ах, как все это было весело! А хорошенькие крестьянки в их высоких белых чепцах, под лазурным южным небом! А старинные дребезжащие дилижансы с избытком веревок вместо упряжи! А пыльные соборы, несносные нищие, игорные столы! Какое удовольствие даже вспомнить об этом! Сэр Филипп Джослин говорил о природе, обо всем мире с тем же восторгом, с тем же азартом, с каким молодой супруг говорит о своей прелестной жене.

Бедняки и нищие вокруг Джослин-Рока обожали молодого хозяина. Бедняки любят смотреть на веселых, счастливых людей, если только они не надменны, не горды. Сэр Филипп был богат и распоряжался своим богатством по-барски. Он был счастлив и хотел, чтоб все вокруг были счастливы. Он с радостью делился лучшими манильскими сигарами с инвалидом в богадельне или сам относил бутылку редкой джослинской мадеры с знаменитой коричневой печатью какой-нибудь несчастной крестьянке, возившейся с больным сыном. Он часами просиживал со своими фермерами, рассказывая им о заграничном земледелии, и был крестным отцом почти всех мальчуганов миль на десять вокруг Джослин-Рока. Его светлая, веселая жизнь не была запятнана ни малейшей тенью кутежа и разврата. Ни одна несчастная, опозоренная девушка не проклинала его имени, бросаясь с отчаяния в мрачные воды быстрой реки. Все любили его, и он был достоин всеобщей любви и уважения. Он воспитывался в Оксфорде, и хотя не показал слишком блистательных успехов в науке, но оставил о себе самые приятные воспоминания; самые серьезные профессора не могли не улыбнуться, когда речь заходила о его веселых, детских шалостях; все торговцы прославляли его аккуратность в платежах, а один из слуг, который должен был уйти из заведения по болезни и старости, получал от него пожизненную пенсию. За всю свою жизнь сэр Филипп Джослин не причинил никому ни малейшей неприятности, разве только один дальний его родственник, долженствовавший ему наследовать в том случае, если он умрет бездетным, мог гневаться на него, смотря на удивительное здоровье молодого человека.

Этот несчастный родственник заскрежетал бы зубами в бессильной злобе, если б узнал о том кризисе в жизни сэра Филиппа Джослина, который случился вскоре после возвращения мистера Дунбара из Индии. Кризис этот — обыкновенное явление в юности, и на него молодые люди смотрят очень легко, но тем не менее он часто имеет самые страшные, роковые последствия.

Юный владелец Джослин-Рока влюбился. Вся поэзия его натуры, вся сила его чувств, все, что было лучшего в нем, все вылилось в этой страсти. Он влюбился. Чародей махнул жезлом, и весь мир преобразился в чудный рай, в Эдем, где все блестело, все сияло отраженным светом одного любимого лица. Конечно, такая внезапная любовь прелестна. Но не низший ли это вид человеческой любви? Любовь, начинающаяся с чувства уважения, — любовь, которая растет по мере того как мы ближе узнаем любимую женщину, — вот чистейшая, святейшая любовь. Эта любовь рождается в нас бессознательно; мы не понимаем, не чувствуем ее; она тихонько подкрадывается к нам, как дрожащий свет восходящего солнца. Любовь эта пускает глубже свои корни, вырастает в более роскошное, обширное дерево, чем та мимолетная, быстрорасцветающая, чудная, беспричинная, которую зовут любовью с первого взгляда. Быть может, ее цвет и обворожительнее, прелестнее на вид, но, увы, ее корни неглубоко заходят в душу.

Человек, любящий с первого взгляда, влюбляется всегда в голубые глазки, прелестный ротик или греческий носик. Но человек, любящий женщину, которую он знает и уважает, любит ее потому, что она в его глазах — идеал всего возвышенного, благородного. Для него любовь — вера. Он не может сомневаться в женщине, которую обожает; он обожает ее только потому, что верит и знает, что она выше всех сомнений! Дикая страсть Отелло к невинной венецианке была любовью с первого взгляда. Он любил Дездемону за ее красоту, любил ее за нежные взгляды, устремленные на него в то время, когда он рассказывал о своих славных похождениях. Черный мавр любил ее потому, что она ему нравилась, а не потому, что он ее знал, — и вот достаточно двух-трех слов подлого обманщика, чтобы уверить его в низкой измене. Невинное, прелестное создание мгновенно превращается в его глазах в падшую, презренную женщину.

Гамлет не поступил бы так. Нет, он зорко следил, он внимательно наблюдал за своей Офелией; он знал все тончайшие изгибы ее сердца; он ловил ее на словах, стараясь подметить, нет ли в ней хоть малейшей тени сходства с низким, раболепным отцом. Гамлет, женись он на любимой им женщине, стал бы, быть может, беспощадным мужем, но никогда не зарезал бы своей жены из пустого подозрения, никогда не поверил коварной клевете какого-нибудь Яго.

Но, увы, женщины предпочитают страстного, дикого Отелло задумчивому, тихому Гамлету. Глупые создания верят блеску и шуму, верят тому, кто громче кричит.

Филипп Джослин и Лора Дунбар встретились впервые на обеде, который миллионер давал своим соседям в честь своего приезда. Они встретились снова на балу, где Лора вальсировала с Филиппом. Он научился вальсировать по ту сторону Альп, и мисс Дунбар предпочитала танцевать с ним, чем с другими кавалерами. На сельском празднике они встретились в третий раз; тут цыганка, нарочно привезенная из Лондона, гадала им на будущее. При этом Лора невольно покраснела, а Филипп, как живописец, любовался эффектным отражением темно-карих ресниц на темно-голубых глазах. Потом они стали постоянно встречаться то на скачках, то на обедах, куда Лора являлась в сопровождении какой-нибудь знакомой старушки, и вскоре юный баронет влюбился по уши в прелестную дочь банкира.

Он любил ее горячо, преданно, по-своему безумно. Он был истый Джослин — страстный, сумасшедший. Со времени обеда в Модслей-Аббэ он только и думал, только и мечтал о Лоре Дунбар. С той самой минуты он стал вечно бродить вокруг Модслей-Аббэ. Через великолепный парк банкира извивалась маленькая тропинка, которая вела в деревню Лисфорд, и, будь эта уединенная, мрачная деревушка самым очаровательным местом на свете, сэр Филипп вряд ли мог посещать ее чаще, чем теперь.

Одному небу известно, что находил он хорошего в узкой, мрачной улице маленькой деревни, в низеньком, каменном рынке с железными, ржавыми воротами, наверху которых красовался герб Джослинов. На маленькой площади перед церковью росла трава; сама церковь с четырехугольной колокольней едва выглядывала из-за густого плюща, вьющегося вокруг нее. На маленьких домиках с высокими крышами, на всем виднелись следы старины. Вообще эта деревня навряд ли могла нравиться молодому, богатому владельцу Джослин-Рока, и все же Филипп Джослин ездил туда три раза в неделю. Эти частые посещения начались тотчас после бала и концерта в Модслей-Аббэ.

Самая близкая дорога из Джослин-Рока в Лисфорд была большая дорога; но сэр Филипп не заботился о том, чтобы поскорее попасть в Лисфорд. Он предпочитал маленькую тропинку через модслейский парк. Действительно, тропинка эта была очаровательная: с обеих сторон расстилались над ней широкие, тенистые ветви громадных вязов, и только кое-где солнечные лучи проникали сквозь густую листву. Вокруг росли красивые папоротники, колеблемые легким осенним ветерком; между дикими водяными растениями, едва виднелись, покрытые тиной, небольшие лужи стоячей воды. В воздухе все было тихо, мирно; из соседнего леса доносился запах сосны. И ко всей этой прелести природы для Филиппа еще присоединялась надежда увидеть Лору.

Действительно, он встречал ее часто; она никогда не гуляла одна: иногда с ней была Дора Макмагон, и всегда ее сопровождала верная Элизабета Маден. Добрая женщина не оставляла ни на минуту своей молодой барышни и держала ухо востро, но, по несчастью, она была очень толста и страдала одышкой. Дора Макмагон, понимая, что общаться вдвоем гораздо приятнее, чем втроем, стала брать с собой книги и, сидя под тенистым деревом, углублялась в чтение, пока Лора гуляла в более отдаленных уголках парка.

Под тенью старых вязов Лора часто встречалась с Филиппом. Их встречи были, конечно, случайными, как всегда бывают подобные встречи; но их неожиданность нисколько не уменьшала их прелести. Молодые люди были постоянно в лихорадочном ожидании, и сердца их бились сладкой тревогой. Лора, увидев Джослина, всегда краснела, что придавало еще больше прелести ее красоте, а сэр Филипп, заметив между деревьями ее высокую, статную фигуру, невольно вздрагивал от счастья, глаза его радостно блестели. Как прекрасна она была в длинном платье, грациозно расстилавшемся по мягкой траве. На голове у нее иногда была маленькая шляпка с загнутыми полями и павлиньим пером, иногда соломенная с широкими полями и развевающимися на ветру лентами. Она всегда гуляла в сопровождении своей любимой собаки Плуто и обыкновенно держала в руках какой-нибудь новый роман. Стыдно признаться, но юная наследница Модслей-Аббэ предпочитала романы серьезным книгам по истории или естественным наукам. Она проводила день за днем в счастливом безделье, читала, рисовала, играла на фортепиано, пела, разговаривала, большей частью весело, а иногда и серьезно со своей старой няней, Дорой Макмагон или Артуром Ловелем. У нее была красивая лошадь, подаренная ей дедом, но она редко ездила вне пределов парка, потому что Дора Макмагон, воспитанная строгой теткой, не умела ездить верхом, и мисс Дунбар в ее прогулках сопровождал только старый грум, который езжал еще с Персивалем Дунбаром сорок лет назад.

Филипп Джослин ездил обыкновенно в Лисфорд верхом, но когда он встречал мисс Дунбар, что случалось часто, то соскакивал с лошади и вел ее под уздцы. Иногда он находил молодую девушку и Дору Макмагон за работой; они, сидя на складных стульях у подножия старого дерева, рисовали расстилающийся перед ними вид. В подобных случаях молодой баронет привязывал свою лошадь к дереву и, поместившись за стулом мисс Дунбар, давал ей шутя урок перспективы. Что ж касается мисс Макмагон, то, по словам молодого человека, она рисовала гораздо лучше ее сестры и не нуждалась ни в чьих советах.

Мало-помалу эти уроки стали постоянным занятием и для них назначены были часы, так что Джослин перестал ездить в Лисфорд и довольствовался тем, что проводил каждое утро, когда погода позволяла, в модслейском парке. Он находил, что его ученица выказывала много способностей, но если бы мисс Дунбар не имела никакого таланта, то и тогда он не выходил бы из терпения на этих уроках и считал их самыми счастливыми часами в своей жизни.

Какими словами описать удовольствие, счастье, которое ощущали учитель и ученица на этих уроках? Они оба любили живопись; но что значила эта любовь по сравнению с тем светлым блаженством, которое они испытывали при этих свиданиях? Какими словами описать всю прелесть хорошенького личика Лоры, когда она, нарисовав ряд кривых, покосившихся в одну сторону деревьев, жалобно взглядывала на своего учителя? Приходилось ли чинить карандаш, искать потерянную резинку, растирать краски или осторожно вкладывать кисть в прелестную ручку молодой девушки, которая всегда дрожала при нежном прикосновении пальцев учителя, — все это доставляло неописуемое счастье молодому человеку.

Но вскоре погода сделалась такая холодная, что нельзя было продолжать уроков на свежем воздухе.

— Я не позволю барышне рисковать простудиться из-за каких-то видов, сэр Филипп, — говорила Элизабета Маден. — Я докладывала об этом ее отцу, но ведь с ним говорить все равно что со стеной. Теперь такой холод, что, когда мисс Лора выходит в парк, ей надо потеплее одеться и побыстрее ходить, а не торчать тут на морозе, рисуя какие-то глупые деревья.

Миссис Маден говорила это однажды утром, когда баронет просил назначить еще один урок. По правде сказать, дело было в том, что Элизабета Маден стала укорять себя за то, что она способствовала развитию дружбы, неожиданно возникшей между Филиппом и Лорой. Она чувствовала, что не исполняла с прежним рвением своих обязанностей дуэньи, и потому явно сердилась на себя. Но сильнее укоров совести было негодование на сэра Филиппа. Почему он тотчас же не просил руки Лоры?

Миссис Маден все ждала, что молодой человек сделает предложение, но дни шли за днями, а ее надежды не исполнялись, хотя она была совершенно убеждена, что Филипп любит ее барышню. Прозорливые глаза старухи отгадали тайну молодого человека, прежде чем Лора возымела малейшее подозрение, что она любима. Отчего же он не делал предложения? Да разве могла быть для владельца Джослин-Рока достойнее невеста, чем Лора с ее ангельской красотой и земным богатством?

Полная этих честолюбивых надежд, Элизабета Маден смотрела сквозь пальцы на свидания молодых людей и предоставляла им возможность побыть наедине. Но как много и откровенно ни говорили между собой молодые люди, сэр Филипп никогда не намекал даже на желание просить руки прелестной Лоры.

Он был так счастлив с ней в часы свидания в модслейском парке, что никогда мысль о таком прозаическом, обыкновенном деле, как предложение, не приходила ему в голову. Любил ли он ее? Конечно, и любил пламенно, как никогда и никого, исключая нежное, прекрасное создание, образ которого смутно возникал в памяти его детства, — создание, которое он только было научился называть сладким именем матери, как оно навеки его покинуло.

Только когда начались холода и нельзя было продолжать уроков на свежем воздухе, сэр Филипп серьезно задумался о женитьбе. Ему предстояли для этого разговоры с банкиром и тому подобные неприятности. Так размышлял молодой человек, сидя у камина в старинной столовой Джослин-Рока и задумчиво глядя на огонь. Он обожал Лору, но не очень жаловал Генри Дунбара. Миллионер был всегда очень любезен с ним, но в его сухом, учтивом обращении что-то отталкивало, холодило душу.

«Он ее отец, — думал молодой человек, — и я готов стать перед ним на колени, готов чистить ему сапоги только потому, что он ее отец. Но все же я не могу с ним сойтись».

Действительно, богатый банкир и Филипп Джослин нимало не сочувствовали друг другу и вкусы их были совершенно различные, так что все усилия молодого человека завязать дружбу с Генри Дунбаром не привели ни к чему.

Однако, когда сэр Филипп после долгого колебания наконец решился и в одно прекрасное утро, явившись к банкиру, открыл ему свое сердце, мистер Дунбар был удивительно мягок и любезен.

— Вы спрашиваете, отдам ли я вам руку моей дочери? — сказал он. — Конечно, с большим удовольствием, если только Лора этого желает; она должна решить сама. Я не намерен вмешиваться в чувства моей дочери, если только она любит человека, достойного ее. Я желаю, чтоб она вышла замуж за кого сама хочет, и требую только, чтобы избранный ею человек был честный и благородный.

Сказав это, мистер Дунбар тяжело вздохнул; в последнее время он часто так вздыхал, приписывая это расстройству в легких.

— Я очень хочу, чтобы Лора вышла замуж, и буду душевно рад, когда она найдет хорошего мужа.

Вне себя от радости, сэр Филипп бросился к банкиру и едва не поцеловал ему руку, но Дунбар остановил его торжественным жестом:

— Прощайте, сэр Филипп, — сказал он. — Я плохой товарищ молодому человеку, и предпочитаю оставаться наедине с «Таймс». Вы, молодежь, не умеете ценить «Таймс»; вам бы хотелось, чтобы вся газета была только полна отчетами о скачках, о кулачных боях. Вы найдете мисс Дунбар в синей гостиной; переговорите с ней, и мне останется только узнать о результате вашего разговора.

Редко случается, чтобы наследница миллионного состояния доставалась так легко, и потому сэр Филипп, выходя из кабинета банкира, был на седьмом небе от счастья.

«Кто бы ожидал, что он такой отличный старик? — думал сэр Филипп. — Я предполагал, что он будет сопротивляться, а он прямо посылает меня к моей милой Лоре, давая мне право идти и победить. Победить? А если Лора не любит меня? Если она только кокетка и забавляется тем, что люди сходят с ума от любви к ней? Нет, этого не может быть. Я не хочу этого и подозревать. Она действительно такая, какой кажется, то есть ангел чистоты и правды.

Несмотря на эту уверенность в Лоре, баронет был очень смущен, когда вошел в синюю гостиную. Мисс Дунбар сидела у окна, и лучи солнца играли в ее прекрасных волосах, искрились на прихотливых складках ее лилового шелкового платья. Она только что рисовала; кисти и палитра лежали на столе, а девушка задумчиво смотрела в окно на большой зеленый лужок, покрытый яркими осенними цветами. Услыхав шаги, она как бы очнулась, вскочила со стула и пошла навстречу нежданному гостю. Хотя лицо ее было в тени, сэр Филипп заметил, как она вдруг просияла, увидев его.

Эта светлая улыбка через минуту исчезла, молодая девушка покраснела от радости и стыда, что так явно обнаружила свои чувства. Но этой улыбки было достаточно, чтобы Филипп тотчас понял, что он любим и что слова не нужны. Однако они сказали друг другу много слов, и не было счастливее людей на свете, чем Лора и Филипп в эти радостные минуты. Они долго сидели у открытого окна, пока сэр Филипп случайно не заметил, что солнце уже высоко, следовательно, давно пора закончить утренний визит.

Итак, предложение сэра Филиппа было принято. На другой день рано утром он снова отправился к мистеру Дунбару и просил назначить свадьбу как можно скорее. Банкир охотно согласился.

— Пускай свадьба будет в первых числах ноября, — сказал он. — Мне уже надоела жизнь в Модслей, и я хочу побывать на континенте. Конечно, я останусь здесь до свадьбы дочери.

Филипп был очень рад согласию Дунбара и поспешил объявить об этом Лоре. Но миссис Маден пришла в ужасное негодование, что так скоро назначили срок свадьбы.

— Как успеем мы сделать приданое в такое короткое время? — говорила она. — Вы, мужчины, в этом ничего не понимаете; не думаете ли вы, что какая-нибудь модистка возьмется сшить подвенечное платье меньше, чем за месяц.

Но никто не обратил внимания на слова миссис Маден, да и говорила она это только для очистки совести, а в душе была очень рада, что ее барышня выходит замуж за баронета. Она совершенно забыла своего старого любимца, Артура Ловеля, и с удивительной энергией принялась за все необходимые приготовления. Из лучших лондонских магазинов выписали образчики бархатов, шелковых материй, газов, кружев, и для приданого мисс Дунбар заказали все, что только можно было заказать. Вскоре в Модслей-Аббэ явилась французская модистка с целыми ящиками нарядов, и бедную Лору несколько дней мучили примеркой всевозможных туалетов.