Прочитайте онлайн Танцы теней | ГЛАВА 5ПОЧЕТНЫЙ ГРЫЖЕНОСЕЦ

Читать книгу Танцы теней
4016+950
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА 5

ПОЧЕТНЫЙ ГРЫЖЕНОСЕЦ

Лехельт провожал Марину вереницей знакомых улиц. Прошли мимо памятного парадного с дырой в филенчатой двери.

Маринка фыркнула:

— Помнишь, как это ты… с горбиком?

— А ты как визжала с лопатой? Прямо как самурай!

— Я не могу понять одну вещь, Андрюша…

— Какую? — насторожился Лехельт. Он ожидал новых расспросов о работе.

— Почему мне с тобой так спокойно? Так спокойно-спокойно, будто ничего плохого не может случиться? Я за тобой себя чувствую, как за каменной стеной.

— Ну… — зарделся в темноте разведчик Дональд, — на стену я мало похож. Больше — на симпатичную оградку...

Она повернулась, обняла и поцеловала его, и они неспешно двинулись дальше.

— Ты знаешь, — продолжала Марина, — сегодня я впервые за весь вечер не слышала ни слова о деньгах! Ни разу! Ты обратил внимание? У тебя классные ребята, и шеф твой мне понравился. Жалко, что жена у него какая-то… ни рыба, ни мясо. Только фирма у вас странная… неделовая какая-то. Я думаю, вы так скоро прогорите, в такой милой компании. Как жить будешь, Андрюша?

— Мама была права. — засмеялся Лехельт. — Ты очень здравомыслящая девушка.

— Разве это плохо?

— Что русскому здорово, то немцу смерть. Кому-то плохо, кому-то хорошо…

— А тебе?

— Я тебя люблю. Но я не такой здравомыслящий.

— А какой ты? Как твои ребята?

— Клякса… это мы шефа так дразним, Кира, Дмитрий Аркадьевич — они все хорошие люди, но они уже другие. Не такие, как мы с Вовкой. Но я иногда чувствую, что это неотвратимо. Это судьба.

— Ну… с Кирой все ясно… истеричка в начальной фазе климакса.

Андрей нахмурился, но сдержался.

— А судьбы не существует, Андрюшенька. — продолжила Марина. — Судьбу мы сами творим.

— Ты в это серьезно веришь? Некоторые варианты судьбы меня определенно не греют.

— А что тебя греет? Прозябание на жаловании?

— Я тоже когда-то так думал. — сказал Лехельт. — Тут есть кое-что помимо денег... В деньгах не измеряемое. Это разные вещи, они не заменяют друг друга. Хорошо бы совмещать их, да не всегда удается. Мне жаль будет это все потерять. Но моя фирма не прогорит, не волнуйся. Это исключено.

— Чем-то надо жертвовать. Ты, по-моему, излишне все усложняешь.

— Рома зато все упрощает.

— Рома чересчур все упрощает! До чистого фрейдизма, до зоологии! Но в одном он прав — надо стремиться жить достойно.

— Осталось только понять — что значит «жить достойно».

— Например — это не тащиться пешком по ночным улицам, а ехать на машине. Не обижайся! Ты сегодня ночуешь у меня. С родителями я уже договорилась. Не всегда же нам будет так вести с защитниками, как в прошлый раз...

«Что ж, разведчик Дональд! — подумал Андрей. — Вот и близится твой роковой час! Не зря Волан говорил: ты уйдешь со службы, как только захочешь жениться — или не уйдешь никогда».

— Дай хоть университет закончить! — брякнул он в голос и Марина немо изумилась.

* * *

Тем временем Морзик с Людмилой, до одури напрыгавшись на досках танцевального клуба в ДК Ленсовета, отполировав коктейлями выпитое и съеденное у Киры, дважды подравшись с какой-то нечистью, благополучно достигли Вовкиной холостяцкой квартиры, за поднаем которой он отдавал, не жалея, половину зарплаты.

В случаях, подобных этому, затраты окупались.

— Только чур! Никаких Вермаров! — сказал Морзик заплетающимся языком. — Ты извини, у меня папа простой шофер. Я этого всего… ну-у…, — он повертел пальцами перед глазами для большей убедительности, — н-не люблю! Я вот это люблю!

И он поцеловал вконец обалдевшую Людку взасос, да так долго, что у нее захватило дыхание, после чего вдруг злобно зашипел и выпустил девушку из медвежьих объятий.

— Что такое?! Что такое?! — затарахтел испуганный Пушок, тараща блестящие глазки.

— Руки, блин, болят!.. Мозоли!.. Я гадом буду — а докопаюсь, зачем они роют эти треклятые ямы!

— Потом... После...

* * *

Тем временем Дональда и Морзика с ностальгической нежностью, как родных, вспоминал стажер Ролик, корчась в тоске и печали на переднем сидении холодной постовой машины, затаившейся на тротуаре у гатчинского домика дознания.

Миша Тыбинь с легкостью показал стажеру, кто в машине хозяин...

Не вдаваясь в объяснения, он покинул место наблюдения у рынка, где они торчали с обеда, и безошибочно пригнал машину по темноте на этот пятачок тротуара за кустами, едва не переехав по пути лежавшего навзничь посередине дороги злобно сопящего во сне подполковника милиции Шишкобабова, обряженного на сей раз в темно-синее трико, огромные, размера эдак пятидесятого валенки с калошами и старый серый тулуп, и оттого почти сливающегося по цвету с асфальтом. Издалека начальника гатчинского ОБЭПа можно было легко принять за «лежачего полицейского», ограничивающего скорость при проезде мимо школ и иных учреждений.

— Мы разве не домой? — недоуменно спросил Ролик, вертя спросонья головой, еще побаливавшей после сотрясения.

— Нет. — философически ответствовал Старый.

— А мы разве не у Кубика должны дежурить? Они никуда не смоются?

Получив в ответ такое же содержательное «нет» из регистра нижней октавы, стажер обиделся и «увял», а именно это Старому и было нужно. Он был очень рад тому факту, что стажер продрых все дежурство и не пытался вступать с напарником в дружеские контакты. Он также не желал объяснять зеленому Ролику источник своей уверенности в том, что сегодня до самого рассвета лидеры местной чеченской диаспоры не тронутся с места.

Уверенность эта базировалась на некоторых действиях, которые с наступлением сумерек Михаил Тыбинь произвел с замками теплого гаража, в котором объекты держали своих «железных коней».

Едва стемнело, он, никем не замеченный, воспользовавшись крепчавшим морозцем, забил замочные скважины жевательной резинкой и залепил подтаявшим в ладонях снегом.

Этому, конечно, нельзя было научиться по учебникам оперативной подготовки. На курсах повышения квалификации такого тоже не преподавали. Вмешательство в личную жизнь граждан официально строжайше запрещалось, и педант Клякса устроил бы Тыбиню головомойку за подобные художества.

Но Старый и не спешил делиться ни с кем своими «ноу-хау». Он знал их в великом множестве, чему обучило его богатое ментовское прошлое. Бывший опер Вильнюсской уголовки имел за плечами огромный жизненный опыт.

В девяносто втором тот самый жизненный опыт, да небольшой чемоданчик с двумя экземплярами личного дела, сменой белья, свитером, шерстяными носками и половинкой жаренной курицы составляли все его достояние, с которым он ступил на перрон Витебского вокзала Ленинграда. В Вильнюсе осталась могила убитой литовскими националистами жены, разграбленная квартира и ордер на арест за преступления против молодого демократического государства — ничуть не менее идиотский, чем ордера на ребят из рижского ОМОНа.

Нервная система мрачного мосластого мента была изрядно расшатана, что и повлияло благотворно на его последующую судьбу.

Ночуя все на том же вокзале, в обществе бомжей и одного бездомного капитана первого ранга, он не стал отводить глаза в сторонку, когда пятеро подвыпивших челноков попытались затащить в уголок за баулы небогато одетую молодую женщину.

Челноки, помогая друг другу, похромали в травмопункт, а Михаил с Кирой пошли в гости к Кляксе, чей наряд вел в то время наблюдение за транзитом недоброкачественного спирта из Прибалтики. Уже через месяц, после соответствующей проверки, Михаил обрел новое место жительство, новую фамилию и новую службу.

Рассказывать об этом кому бы то ни было, а особенно желторотому стажеру, Тыбинь считал ниже своего достоинства.

Также не желал он объяснять Ролику, что, пока тот дрых, почмокивая, привалившись щекой к обивке сидения, Старый «прослушал» по радиоканалу сходку напуганных рыночных сержантов. Местечко они выбрали неудачное — на складе, прямо под «жучком», поставленным Кляксой.

Среди них отсутствовал сержант Шамшаров, задержанный опером Багетдиновым по подозрению в подельничестве с Урюком. Еле откупившись от насланных на них корыстолюбивых сотрудников ОРБ, сержанты мучительно искали спасение от новой, более серьезной напасти. Видимо, Шамшаров не один трудился на кровавой автомобильной ниве.

Вердикт сборища предсказать было нетрудно.

Опера Багетдинова решено было "вогнать в доску<Вогнать в доску — убить (жарг.).>" сегодня же. Поэтому Старый и поставил свой автомобиль под кустами неподалеку от освещенного окна кабинета веселого татарина.

— А печку включить можно? — жалобно проскулил Ролик, поеживаясь в стынущей машине.

— Нет.

— А музычку?

— Нет.

— А в туалет выйти?

— Нет.

— А узнать…

— Нельзя.

— Блин, но я писать хочу!

Старый оставил этот возглас без комментариев.

Хотеть не вредно.

Освещенное окно вдруг погасло. Тотчас Тыбинь, как будто и не сидел целый день в машине, проворно наклонился и чем-то клацнул у полика салона.

— Помоги-ка…, — попросил он стажера.

Ролик наклонился, сунул вниз руку. Наручник защелкнулся и стажер увидел себя пристегнутым к раме переднего сидения.

— Это чтобы ты никуда не влез. — поспешно пояснил Старый, и, пока стажер «догонял» ситуацию, прихватил короткую, но увесистую шоферскую монтировку и беззвучно вышел из машины. Он умел открывать дверцы без щелчка и скрипа.

Миша был уверен, что стрелять сержанты не станут.

Представят все дело пьяной дракой.

А здесь опыт и сила были на стороне Тыбиня. И тяжелые металлические предметы в случае необходимости он пускал в ход без колебаний, что называется, в полную дурь. Без привычки это не так-то просто.

Опер, утомленный писаниной, устало брел домой, к переезду, кутаясь по самый нос в шарф, натягивая на уши кепку, не оглядываясь и не надеясь на местный транспорт.

Тыбинь шел за ним, держась в тени, стараясь быть поближе.

Багет оглянулся раз, другой — и прибавил шагу.

Старый озлобленно сплюнул, поспешая за ним. Татарин прибавлял прыти, все внимание обратив на загадочного преследователя, и нападение спереди застало его врасплох. Выскочившие из-за темных голых кустов фигуры ударили его чем-то тяжелым по голове и уже примерились добивать, когда Тыбинь, перейдя на бег, громко засвистел в милицейский свисток.

— Я тебе щас его в задницу вобью! — испуганно заорал один нападавший.

Тыбинь, выплюнув свисток, висевший на веревочке на его толстой шее, закрываясь левой рукой, ударил с разбегу плечом и головой, и одновременно — монтировкой внизу, по колену.

Хруст, громкий вой и падение тела обозначили его успех.

Дальше он только успевал вертеться, отмахиваясь, и раз за разом попадая стальным «припасом» по конечностям противников. Он не старался дотянуться до голов и туловищ, так как сам был короткорук.

Однако удар трехкилограммовой железякой по руке выводит неподготовленного человека из строя так же эффективно, как и по голове.

Невероятно проворный, защищенный толстым ватником и шапкой-ушанкой, Старый бился, как средневековый воин в пропитанных солевым раствором полотняных доспехах. Сержанты же притащили с собой свои казенные дубинки, не пробивавшие ватник со спины и боков. Правда, один удар сбил с головы Тыбиня шапку.

Позабытый у обочины Багетдинов, придя в себя, перевернулся набок, достал пистолет и трижды выпалил в звездное морозное небо. Нападавшие молча сыпанули по сторонам, подхватив покалеченного первым ударом монтировки товарища. Вскоре топот ног их стих и слышно стало лишь утомленное сопение Тыбиня, искавшего в потемках шапку, да стоны раненого опера.

— Слышь…, — слабо позвал Багетдинов. — Ты кто?

— Водитель с автобазы. — буркнул Тыбинь. — А ты кто?

— Дед Пихто! — злобно отозвался опер и заскулил от боли.

Голову ему разнесли крепко.

— Ты никого… из этих… не узнал? — жалобно спросил Багет, пересилив страдания.

— Я их пометил всех… вот этим инструментом! Сам завтра узнаешь. — успокоительно сказал Старый, отдуваясь, подходя к оперу. — Ну, тебе неотложку вызывать, или как?

— Я где?.. — жалобно спросил Багет.

Его неожиданно вырвало на снег обочины.

— Да здесь ты… на Достоевского. У тебя, видать, сотрясение…

— Догадливый, черт… Посмотрел бы я, что у тебя было бы, если так звезданут… Не видишь там… башка-то целая? Не вытекли мозги-то?

— А они есть? — ухмыльнулся Тыбинь.

— Повыступай мне… Вон… напротив… железнодорожная больница… Постучи туда, скажи — сотрудника милиции ранили…

— То-то я смотрю — ты с пистолетиком, — Михаил заметил, что Багетдинов клонится вбок. — Но-но-но! Ты смотри, держись! Я живо!

— Ничего… я полежу… мне так легче… Слышь, эй!..

— Ну, чего? — недовольно обернулся Тыбинь, зашагавший уже на огонек приемного покоя.

— Повезло мне, что ты шел… Спасибо…

* * *

Когда Старый вернулся к своей машине, доведенный до отчаяния стажер, свесившись из салона за борт, справлял малую нужду в забавной и неудобной позе.

— Ну где вас носит! — зскулил он, изогнутый в три погибели. — Я все Кляксе расскажу!

— Не шуми. — примирительно сказал Тыбинь. — Помогал одному коллеге по работе… уладить мелкие неприятности.

— Ага, вижу! — стажер сбавил обороты. — Это мелкие неприятности пописали вам ножами весь бушлат?! Вон, с боков вата торчит! И из пушки палили...

— Ух, ты! — Старый ощупал ватник. — Я и не заметил…

— Потом насмотритесь! Давайте, отстегивайте меня! Я не герой! Я домой хочу.

* * *

Нестерович сидел за своим рабочим столом, тупо глядел в стену, ел шоколадные конфеты и запивал горячим чаем.

Стопка ярких фантиков росла на углу стола.

Когда приходилось много думать, капитан пожирал сладкое в потрясающих количествах.

У него не «срасталось». Операции на «Аметисте», в ГОИ и в ЛОМО не принесли результатов, хотя на этот раз работали с изюминкой, разделив стандартную «чистку» на три фазы.

Сначала работники режимных органов, подчиненные одному из отделов управления, в соответствии с производственным циклом и порядком прохождения готовой продукции очертили круг проверяемых.

Длиннющие списки в сотни фамилий по возможности утрясли, подсократили, выбросив из них самых старых и заслуженных, ветеранов и патриотов военно-промышленного комплекса. Этим занимались специалисты управления по кадрам, числящиеся на скромных должностях делопроизводителей и контролеров.

Потом была проведена первая, подготовительная фаза проверки. По информации специально нацеленной агентуры установили контакты и круг общения сотрудников секторов и лабораторий, занимавшихся экспериментальной тематикой.

Вторая фаза — демонстративная — призвана была вспугнуть подозреваемых, а затем успокоить, убедить, что гроза была — и миновала. На завод, в конструкторское бюро и институт нагрянули дотошные, но «бестолковые» комиссии, набранные из сотрудников управления ФСБ по Министерству обороны. После их отъезда по цехам и комплексам поползли специально подобранные слухи на шпионские темы — один нелепее другого. За внешней нелепицей скрывались, однако, определенные указания на тот или иной сектор, заранее плотно взятый под наблюдение. Обычно в этом секторе работал агент управления.

Каждый из работников, проявивший излишний интерес к происходящему в этой научной группе, тотчас брался на заметку и попадал в круг вторичной проверки. Это была уже третья, заключительная фаза.

Но и она не принесла результатов.

Операцию, подобную этой, можно считать удачной, когда список подозреваемых умещается на одной страничке. В пластиковой же папке Нестеровича по прежнему лежали десятки исчирканных листов по каждому предприятию. Провести оперативную разработку такого числа людей силами питерской «наружки» было нереально.

Наступал тяжкий час анализа: по своему разумению, чутьем, опытом, божьей милостью надо было выделить из списка не больше двадцати фамилий и выдать по ним задание ребятам Шубина. Если брать с закрытыми глазами — шанс угадать меньше десяти процентов.

В компьютере капитана существовало по крайней мере пять версий упорядочения списков.

Во-первых, по возрасту: молодые наиболее опасны, ибо наименее подготовлены к защите от психологического давления и довольно легко относятся к возможности заработать лишние деньги, коих, как известно, никогда много не бывает.

На этом постулате настаивал его коллега Дмитриев.

Во-вторых, по возможности совершить задуманное. С этим у самого Нестеровича еще не было ясности.

В третьих — по степени квалификации.

В четвертых — люди, проявившие интерес к происходящему в третьей фазе операции.

В пятых — люди, внешне не проявившие никакого интереса.

А можно было еще придумать и в-шестых, и в-седьмых...

Программы сортировки и сравнения уныло показывали, что первые два десятка фамилий любой версии почти нигде не совпадали с другими четырьмя. Преодолевая страстное желание малость подкорректировать списки для скорейшего получения результата, Нестерович сидел и ел конфеты, пачкая губы и пальцы шоколадом.

Перед ним под стеклом лежали разрисованные фломастерами схемы производства экспериментального варианта «Иглы».

* * *

Коронид получала пятая лаборатория ГОИ со своего химического производства в Сертолово. Из него по заказам заведующих секторами экспериментальный заводик прессовал элементы будущих оптических систем и устройств.

— А они не являются секретными изделиями! — заявил Нестеровичу первый заместитель генерального директора. — Это наша интеллектуальная собственность и мы не собираемся топить ее в трясине государственных секретов! Ваше ведомство и без того режет нас без ножа, не дает публиковать и продавать результаты. Мы на вас в суд подадим! Опричники! Сатрапы!..

Зам был высоким толстым мужчиной, в блестящем костюме от Бриони, с огромной золотой булавкой поперек синего двухсотдолларового галстука.

"Цепи золотой ему не хватает, граммов на пятьсот. — подумал Нестерович. — И печатки с брюликами... Как раз был бы клиент для СЭБа <СЭБ — служба экономической безопасности УФСБ.>...".

Учет, однако, в ГОИ был на высоте.

Все детали из коронида, выпущенные заводиком для собственных нужд института, оказались в наличии. В цехе горячей прессовки капитан внимательно изучил производственный процесс и даже блеснул эрудицией перед начальником участка, правильно назвав полосу ультрафиолетового излучения в ангстремах, и дав понять, что знает характеристики спектра солнечного света.

— Вас нынче хорошо готовят. — сказал седой, как лунь, начальник участка.

— Я закончил матмех.

— Я тоже… Что же человек, закончивший матмех, делает в особом отделе?

Нестерович ходил по цеху в составе комиссии особистов.

— Он делает свою работу. Скажите, можно ли при наличии исходного композита изготовить обтекатель на другом подобном производстве?

— На другом? Вот вы куда ведете… Видите ли, мы применяем точные прессовочные формы, полученные экспериментально. Надо добиться минимальной толщины, чтобы избежать потерь излучения, и в то же время сохранить запас прочности с учетом абляции. Нашего обтекателя хватает на один полет — он стирается от скоростного напора воздуха. Кривизну еще нужно сохранить… А впрочем — все это блохи. На любом предприятии, оснащенном горячим прессом, можно сделать это, коллега. Не столь прецезионно — но работать будет. Вам этого официально никто не подтвердит, из рекламных соображений, но вы уж мне поверьте. Все они здесь прошли вот через эти руки…

И старик показал Нестеровичу темные морщинистые ладони.

Одним из сторонних заказчиков изделий из коронида было КБ «Аметист».

Здесь темно-серые колпаки различных размеров и форм, напоминающие мертвые ячеистые глаза насекомых, устанавливали в фантастические системы слежения, фотосъемок и самонаведения. Приборы выглядели слепыми: казалось невероятным, чтобы свет проникал через эту абсолютно непрозрачную керамическую структуру.

Сектор, модернизировавший бортовой координатор «Иглы», располагался в двух больших смежных комнатах старого здания. Здесь начальствовал другой старик — высокий, сгорбленный, тихий, с длинными, гнущимися во все стороны пальцами. На лацкане его затертого пиджака висел маленький значок лауреата Государственной премии. Разобранная головка самонаведения стояла на испытательном стенде в дальней, «черной комнате», стены которой были завешены черным бархатным материалом — для уменьшения засветок и фоновых отражений.

Нестерович уважительно рассмотрел сложную систему миниатюрных зеркал и отражателей, установленную в карданном подвесе с двумя степенями свободы. Здесь его студенческой эрудиции не хватало и он попросил показать, как работает головка.

Старик пощелкал переключателями стенда — засветился экран, имитирующий фоноцелевую обстановку в поле зрения «Иглы».

Капитану ничего не было видно, но головка вдруг пришла в движение, завертелся решетчатый диск-модулятор светового потока, зажужали привода, зеркала медленно двинулись сразу в двух плоскостях, отслеживая положение невидимой человеческому глазу цели.

— Скажите пожалуйста, а где все это изготавливается? — спросил Нестерович, достав большой блокнот и ручку, и набрасывая схему производственной цепочки.

— У нас есть свое производство, в третьем корпусе. — ровно дыша, тихим голосом ответил лауреат Госпремии, глядя почему-то вниз и в сторону.

— А собирается здесь?

— Нет, все там. Здесь мы только испытываем новые технические решения…

— И кроме этого образца, здесь других головок нет?

— Нет.

Лауреат был явно поражен псевдодемократическим синдромом и службу безопасности недолюбливал. Впрочем, капитану было на это наплевать.

— Да мы производим не всю головку! — пояснил ему в третьем корпусе еще один старик, толстый, лысый, краснощекий и невероятно общительный. — Мы зеркала получаем от ЛОМО, автоматику из Коломны! Наше дело — все состыковать, подрихтовать, если что не идет. Тяп-ляп — и готово!

Живчик засмеялся.

— И часто не идет?

— Бывает… Это как с женой — раз на раз не приходится!

— А куда отправляете готовое?

— На ЛОМО. Оно же головное предприятие в кооперации... Против ЛОМО нет приема!

— А они что делают?

— Стыкуют голову с ускорителем, комплектуют системой прицеливания, пусковым контейнером — и продают. Сейчас новый комплекс запустили, на автомобильном шасси. «Джигит» называется, слыхали? Только чур — не сажать меня за разглашение! Ха-ха-ха!

ЛОМО трясли тщательнее и дольше всех.

Весь складской учет сошелся в копеечку. Число полученных из Тулы ускорителей в точности соответствовало числу изделий «Аметиста» и числу ПЗРК на складе готовой продукции оптико-механического объединения.

* * *

Теперь Нестерович сидел и ел конфеты. Вся механическая часть работы была выполнена. Оставалась творческая, то есть божественная.

«Не очень похож я на Бога-творца, — подумал он, глянув краем глаза в зеркало у входа. — Не вполне похож. Так, на творчишку…».

В кабинет вошел старший оперуполномоченный Дмитриев, кучерявый темноволосый мужчина, страдающий одышкой. Сел за стол, замер, охватив голову руками.

— Хочешь чаю, Алексей Антонович? — предложил Нестерович.

Майор подставил чашку.

— Ты чего еще здесь?

— Бдю государственные устои. Сегодня мое бдение.

— А… ну-ну… — старший оперуполномоченный мельком глянул на ворох списков. — Это, кажется, называется гаданием на кофейной гуще.

— Скорее, на чайной заварке. Можно еще на конфетных фантиках.

— Отчего это молодые капитаны нашего отдела так влюблены в службу?

— Оттого, что молодых капитанов нашего отдела так воспитали родители. Как представитель государствообразующей нации, несу свое бремя.

— Что это за нация?

— Мы, славяне, разумеется. Ведь не все народы способны создавать государство. А оно есть не что иное, как оболочка, препятствующая ассимиляции нас другими государствообразующими народами.

— Имею сильные сомнения в наших способностях… — мрачно сказал Дмитриев.

— Чем это ты так расстроен? И, простите за бестактность, отчего от вас прет бензином, как от цистерны Лукойла? На заправке калымил?

— Я машину отцовскую сжег. — махнув рукой, ответил майор. — Отец у меня в Белоруссии жил, в прошлом году умер. Вот маманя и пристала — забери да забери машину. Ей хоть и пятнадцать лет, а бегает хорошо. Бегала…, — поправил он себя.

И Нестерович выслушал печальную повесть о том, как старший оперуполномоченный, свято чтя закон, предпринял попытку растаможить отцовскую «старушку». В результате ему насчитали пошлину в две с половиной тысячи евро.

Обозленный Дмитриев сжег машину тут же, под окнами помещения таможенного терминала.

— Ей красная цена — пятьсот баксов, да и то в базарный день!

— И что теперь?

— Говорят — все равно плати! Факт ввоза был, документально подтвержден — плати! А ты говоришь — государствообразующее!..

— Мытари всех времен и народов одинаковы. Могу тебя утешить только тем, что они не попадут в царствие небесное. Так Христос распорядился. И не ты ли ратовал за скорейшее пришествие на нашу землю порядка? Вот он наступает…

Зазвонил телефон. Нестерович поднял трубку. Говорил недолго, нежно, глядясь на себя в зеркало, поправляя длинными пальцами прядь волос.

— Мать беспокоится? — спросил Дмитриев. — Вот и шел бы домой… Ладно, порадую тебя… Установлена личность Дабира Рустиани. Шеф был прав в своей генеральской прозорливости. Он у нас учился, в инженерно-экономическом.

— Когда?

— В восемьдесят шестом закончил аспирантуру и уехал на родину. Настоящее имя — Кемаль Пехлеви. Не лупай зенками, фамилия эта зело распространенна...

— Как же ты его вытащил, Алексей Антоныч?

— Тупо! Без гаданий. Просмотрел снимки всех выпускников с семьдесят пятого по восемьдесят седьмой. По всем вузам. Думал — с ума сойду. Ничего, не сошел, зато таможня пособила вот!.. Кто это сказал — таможня дает добро? Таможня только берет добро — вот как надо!

— А связи, знакомства?

— Это завтра, завтра… В одной группе с Рыжим учился, между прочим, с главным «приватизатором»...

— Предлагаешь начать разработку Анатолия Борисовича? — усмехнулся Нестерович.

— Бесперспективно. Его проще по СЭБ раскрутить. А у тебя что?

— Голяк пока.

— Разведчикам показываешь снимки?

— Все организовал у Шубина на базе. Каждый день один из нарядов просматривает. Пока ничего. Я не могу понять, что же украли, если все на месте. Учет совпадает по трем предприятиям! Мне подход нужен, идейка. А идейки то как раз и не хватает… Без идеи я с этими списками ничего не сделаю. Каждый мог каждый.

— Да, дружище… А хочется поймать своего Ходжу?

— Его надо поймать, Антоныч...

— Я пойду умоюсь, руки отмою от бензина. Ты пока завари свежего чаю, приберись вокруг. В чистоте лучше думается. Посидим, покумекаем. Мне тоже отвлечься будет полезно...