Прочитайте онлайн Танцующая на лепестках лотоса | Глава 8 Возвращение в Ангкор

Читать книгу Танцующая на лепестках лотоса
4718+4284
  • Автор:
  • Перевёл: Игорь Толок
  • Язык: ru

Глава 8

Возвращение в Ангкор

Бронзовая башня наверху храма Бапун блестела в лучах восходящего солнца. Хотя массивному пятиярусном храму было уже более ста лет, он сохранился в первозданном состоянии, что заставило Индравармана задуматься, почему кхмеры являются более искусными строителями, чем его соотечественники. Внутренний двор, в котором он сейчас сидел, охранялся восьмью бронзовыми слонами, сделанными в натуральную величину и с поразительным вниманием к мельчайшим деталям. Кто-то из высокопоставленных чамов распорядился, чтобы статуи эти были задрапированы в цвета королевского флага. Но Индраварману казалось, что полосы яркого шелка смотрятся нелепо на таких произведениях искусства, лишь подчеркивая ущербность и чувство неполноценности чамов.

Завтра он позаботится, чтобы ткань эту сняли, но в данный момент голова его была занята мыслями о поимке Джаявара — как и часто в последнее время. Каждое утро приносило новые слухи о месте пребывания принца и его действиях, и само существование этих слухов уже было для Индравармана постоянным стимулом и раздражителем.

Перед ним лежала громадная плита, вырезанная из песчаника, на которой была изображена подробная карта всей этой местности, а серебряные монетки отмечали местонахождения поисковых отрядов Индравармана. Кусочки нефрита соответствовали местам в джунглях, где были обнаружены столбики из камней, и именно скопление нефритовых меток вызывало наибольший интерес короля. Основываясь на результатах многих допросов, Индраварман знал о привычке Джаявара складывать такие столбики, и теперь он внимательно изучал карту в поисках закономерностей. Его разведчики находили новые столбики каждый день, и это давало ему лучшее представление о том, какие части страны его враг посещал чаще. Джаявар, похоже, предпочитал север югу, берега озер — равнинам.

— Его склонности очевидны для нас, — сказал Индраварман. — Но, может быть, он понимает это и собирается сделать противоположное?

По Рейм двинулся вперед беззвучно и грациозно. Хотя казалось, что он безоружен, в складках его одежды прятались нож и удавка. Как обычно, он встал спиною к солнцу.

— Я не думаю, король королей, что этот трус прячется на юге.

— Почему?

— Потому что наших людей там слишком много. Его бы уже обнаружили.

Взгляд Индравармана скользнул по карте на запад.

— А не пошел ли он к сиамцам?

— Мои разведчики доложили бы мне об этом, мой король. Нет, я считаю, что он укрывается в джунглях, и скорее всего на севере.

— Ты так думаешь или знаешь?

— Пока неясно…

— Довольно! — Тяжелый кулак Индравармана ударил по каменной плите. Ему уже надоели всякие предположения. Будущее должно определяться надежной информацией, а не догадками. — Он знает, где мы находимся, — сказал Индраварман. — И это дает ему преимущество, несмотря на немногочисленность его сил.

По Рейм взглянул на чамских командиров, стоявших кольцом вокруг них на некотором удалении. Устав слушать их оправдания, Индраварман велел им отойти на расстояние, откуда они не могли слышать их разговор.

— Жаль, — сказал По Рейм, — что все его сыновья мертвы. Если бы кто-то из его щенков был жив, у нас был бы способ воздействовать на него.

— Это хорошо, что их нет в живых.

— А если, король королей, мы распространим слух, что один из них все же выжил? Придет ли этот трус спасать его? Сработает ли такая ловушка?

Индраварман распрямился и встал.

— Допустим, младший из сыновей? Чье появление вселит в кхмеров меньше уверенности и воодушевления? Кто это может быть?

— Мальчик, о великий король. Он был всего лишь никчемным мальчишкой.

Кивнув, Индраварман подумал, не было ли ошибкой убивать всех членов семьи Джаявара. Возможно, следовало бы оставить одного мальчика как раз для такого случая.

— Иди за мной, — бросил он По Рейму.

Оба они в сопровождении державшегося на расстоянии эскорта из военных и нескольких любимых философов Индравармана направились к величественному храму и по каменным ступеням поднялись на самый верх, где уже можно было прикоснуться к бронзовой башне. С этой высоты город Ангкор с тянущимися к небу дымками очагов простирался перед ними, точно громадное серо-зеленое покрывало. Отсюда Индраварман всматривался в расположившиеся в отдалении отряды своих воинов и боевых слонов. Он попытался представить себя Джаяваром, который прячется в джунглях, собирая армию и мечтая о мести.

— А что насчет его женщины? — спросил Индраварман. — И родственников по ее линии?

— Ее родственники также все мертвы, король королей. Выпотрошены, словно рыба, в первый же день после нашей победы.

— Значит, тогда это будет мальчик. Запусти такой слух. Скажи, что он болен и что его держат в клетке для моего развлечения прямо здесь, наверху этого храма. Скажи, что для того, чтобы выжить, он каждый день должен громко молиться о смерти своего отца.

По Рейм кивнул:

— Мы должны найти какого-то щенка и поместить его сюда.

— Сделай это. И спрячь в этих стенах отряд наших лучших воинов.

— Считайте, что это…

— Джаявар слишком умен, чтобы прийти сюда самому. Но он обязательно кого-то пришлет. А уже этот кто-то сможет привести нас к нему.

— Да, о великий король.

По Рейм развернулся, чтобы уйти, но Индраварман протянул руку и положил ее ему на плечо.

— А еще, По Рейм, приглядывай за своим старым соперником, Асалом. Я его высоко ценю, однако он, похоже, мягок к кхмерам. Он должен был казнить десять самых почитаемых в народе священников, а не десяток каких-то калек. Его задача — не выбирать, а делать то, что ему говорят, и я задаюсь вопросом о причинах такой его независимости.

— Он слаб, и причиной тому его крестьянское происхождение.

— Нет, По Рейм. Он сильный. Даже слишком сильный. Именно поэтому наступит день, когда ты получишь мое благословение на то, чтобы убить его. Как только мы заполучим голову Джаявара и непосредственная угроза нападения минует, ты сможешь делать с Асалом все, что пожелаешь.

По Рейм поклонился:

— Я с нетерпением жду этого дня.

— Не утомляй меня своими собственными желаниями и не испытывай моего терпения.

— Да, король королей.

Индраварман отвернулся от своего ассасина и пошел к центру храма. На удачу он потер кусочек железа у себя на животе и попросил свой талисман, чтобы желанное будущее наступило побыстрее, потому что знал: он, как правитель Ангкора, никогда не будет пользоваться непререкаемым авторитетом, пока жив Джаявар.

* * *

Хотя и неохотно, Асал все же согласился на то, чтобы Воисанна прошла мимо своего бывшего дома и взглянула на свою сестру. Она пообещала ему, что будет идти быстро и пока что не станет обнаруживать себя.

Сердце Воисанны от возбуждения билось все сильнее и сильнее, когда она шла по знакомым улицам и переулкам, ведущим к ее дому. Ей хотелось броситься бежать, но она сдерживала себя, хотелось кричать от радости, но она лишь мурлыкала что-то себе под нос. Известие о том, что ее сестра жива, не давало ей уснуть всю ночь, и она все ворочалась в темноте и сбивала насекомых, садившихся снаружи на закрывавшую ее москитную сетку. Тида спросила, что с ней, но Воисанна, чтобы оправдать это проявление своего беспокойства, ответила, что просто плохо себя чувствует.

Она увидела статую, сделанную ее отцом, на мгновение задержалась у калитки, высматривая Чаю, и заметила ее под домом, где та маленьким ножом нарезала перец. Воисанна бессознательно прошептала ее имя, но тут же закрыла рот ладонями и спряталась за каменное изваяние. На пыльную землю закапали крупные слезы. Она закрыла глаза и вновь поблагодарила богов за то, что Чае каким-то образом удалось уцелеть. Выглядела она сейчас хорошо.

Хотя Воисанне больше всего на свете в данный момент хотелось подбежать к Чае и обнять ее, она помнила об обещании, данном ею Асалу. Она также понимала, что любое опрометчивое и поспешное действие может навлечь опасность на ее младшую сестренку. Будет правильнее сдержать свою радость, дать ей расцвести, а потом составить план их побега. И когда этот благословенный день настанет, они воссоединятся навеки.

Воисанна не была уверена в том, что Асал согласится помочь им, но верила, что он их, по крайней мере, не выдаст. Она видела его доброе отношение к ней, к тому же он вел себя порядочно каждый раз, когда они оставались с ним наедине. Так что, осторожно выглянув из-за статуи, чтобы в последний раз посмотреть на сестру, она должна была поторопиться вернуться к нему и незамедлительно высказать ему свою глубочайшую благодарность.

— Я еще приду за тобой, Чая, — прошептала Воисанна и развернулась, продолжая скрываться от сестры за статуей.

Затем она быстро пошла прочь, размышляя на ходу, как ей спасти Чаю и как им обеим убежать из Ангкора, чтобы уже больше никогда не возвращаться сюда.

По мере приближения к королевскому дворцу на улицах стало встречаться все больше и больше прохожих. Она шла необычно быстро для женщины, задевая встречных людей, но ей не было до них дела. Снова и снова она вспоминала Чаю, режущую овощи, и каждое такое воспоминание еще больше поднимало ей настроение и воодушевляло ее.

Воисанна замедлила шаг только в самый последний момент, уже входя в суетливый и шумный королевский дворец. Опустив голову, она стерла радость со своего лица и медленно двинулась вперед. Широкие коридоры дворца были заполнены наложницами, слугами, воинами, чиновниками и рабами. Здесь находились и чамы, и кхмеры, хотя оружие было только у первых из них.

Воисанна приближалась к крылу дворца, где жили военачальники. Здесь было спокойно, и, проходя одну дверь за другой, она вскоре оказалась перед комнатой Асала. На ее стук никто не ответил, и она деликатно позвала его по имени. Когда и это тоже осталось без ответа, она открыла дверь и зашла внутрь.

В комнате было так чисто и прибрано, что казалось, будто здесь никто не жил уже много лет. Воисанна заметила немногочисленные пожитки Асала. К ее удивлению, щит его стоял у дальней стены. Все еще захваченная мыслью о встрече со своей сестрой, она понимала, что должна скоро возвращаться к себе. Она сказала своим стражникам, что идет купаться и если ее не будет слишком долго, они заподозрят неладное.

Только уже направившись к двери, Воисанна вдруг поняла, в каком положении оказался Асал и какому риску он подвергался, помогая ей. Отправиться на поиски ее сестры было его идеей, и именно он вновь раздул в ней угасающее пламя жизни. Надежда и радостные ожидания, которые она сейчас испытывала, были связаны с ним. А она ничего не дала ему взамен, даже не попыталась отплатить ему за его помощь и щедрость души.

Внезапно Воисанне захотелось оставить тут что-то для него — в знак своей признательности. Но любой знак — будь то цветок или письмо — мог быть обнаружен и в дальнейшем использован против него. Взгляд ее вновь упал на его щит. Она несколько раз видела, как Асал любовно подтягивал его ремень, испытывал его прочность, и знала, что этот щит был практически частью его самого. Записку можно спрятать в щель на щите, где только он один сможет найти ее.

На помосте лежал белый мел и различные кусочки тонко выделанной кожи. Она взяла маленький лоскуток, мысленно благодаря отца, который позволял ей смотреть, как он пишет, а потом и самой попробовать себя в письме. Она хотела сказать Асалу очень многое, но драгоценного места было мало. Ее мелок аккуратно двинулся по коже.

Молю богов, чтобы этот щит никогда не подвел тебя и чтобы однажды, в один из лучших дней своей жизни, ты повесил его на стену, испытав при этом такое же умиротворение и радость, какие ты подарил мне.

Воисанна свернула кусочек кожи с посланием и вложила его с внутренней стороны щита в узкую щель между металлической окантовкой и тиковой древесиной. Затем она вновь прислонила щит к стене; ей казалось, что теперь он стоит там более горделиво и величаво.

Она улыбнулась, довольная тем, что написала эти слова. Ее снова охватили мысли о сестре. Воисанна вышла из комнаты и пошла прочь, не догадываясь о множестве снующих поблизости врагов и захваченная мыслью об ожидании скорого воссоединения с единственным на свете родным ей человеком.

* * *

Вибол молча лежал у огня. Голова его покоилась на коленях у Сории, и она нежно гладила его лоб, избегая прикасаться к порезам и опухшим местам вокруг глаз. Лаская его, она напевала песню, которую пела ему, когда он был маленьким. Время от времени она клала ему на язык маленький кусочек медовых сот. В двадцати шагах от них, на берегу Великого озера Боран и Прак следили, не приближаются ли чамы. Прак тихонько играл на флейте, и эта нежная мелодия казалась звуками окружающей их природы.

Боран греб до рассвета, стараясь увезти свою семью от лагеря чамов как можно дальше. Чтобы как-то поднять Виболу настроение, они по очереди рассказывали ему разные истории из его детства. Боран вспоминал о первых попытках Вибола ловить рыбу, а Сория — о том, как он любил грызть ей пальцы, когда у него резались зубы и от этого чесались десны. Прак припомнил много их совместных приключений: он с улыбкой поведал о том, как однажды дикий кабан, на которого они вдвоем охотились, загнал их в реку.

Однако Вибол никак не реагировал ни на один из этих рассказов, и Боран просто продолжал грести, благодаря богов за то, что его сын хотя бы остался жив. От шершавой рукоятки весла ладони покрылись волдырями, но он не останавливался, слушая, как Прак играет на флейте, а Сория рассказывает их сыну разные истории — он не мог припомнить, когда его жена в последний раз столько говорила.

Теперь Боран и Прак стояли на берегу, а Сория склонилась над Виболом, следя за тем, чтобы ему не было слишком жарко или слишком холодно у костра. Его избитое лицо было даже трудно узнать, и она закусывала губу, чтобы не расплакаться. Она никогда не понимала природы человеческой ненависти, но сейчас, стараясь утешить Вибола, представляла себе, что могла бы сделать с теми людьми, которые причинили ее ребенку такие страдания.

«Однако моя ненависть не поможет ему», — думала она, гладя его лоб.

Заметив, что ее травяные примочки, которые она прикладывала к его ранам, необходимо обновить, Сория протянула руку к большому листу, на котором лежала горка нарезанных лекарственных растений. Продолжая напевать, она тщательно перетирала эту смесь пальцами, прежде чем нанести ее на места рассечений, которые она до этого зашила. От ее прикосновений он вздрагивал, словно продолжая пугаться кулаков и ножей чамов.

— Я знаю, что тебе больно, — шептала она. — Но ты очень смелый, ведь нужно быть очень смелым, чтобы сделать то, что сделал ты. И у тебя нет ни малейших причин чего-то стыдиться.

Он отвернулся от нее и посмотрел на огонь.

— Вибол, помнишь скопу[4], которую ты нашел, когда был еще мальчиком? У нее было перебито крыло. Ты спас ту птицу, мы сделали ей клетку из бамбука и большую часть сухого сезона выхаживали и лечили ее. Каждое утро ты кормил ее рыбой и постоянно разговаривал с ней. Хотя Прак всегда больше интересовался животными, эта скопа была твоей любимицей. Ты с любовью лечил ее, а когда она выздоровела и окрепла, ты просто отошел в сторону, чтобы посмотреть, как она улетает на свободу.

В костре затрещал хворост, напомнив Сории, что нужно поглядывать на джунгли. Она вытерла руки и положила ему на язык кусочек пчелиных сот размером с ноготь большого пальца. Мальчики всегда искали гнезда диких пчел с ней вместе, и вкус меда Вибол любил больше всего на свете.

— Знаешь, сынок, почему мы так часто спорили в последние дни? Это было все из-за того, что я боялась потерять тебя, как ты тогда боялся потерять ту скопу. И не потому, что я до сих пор считаю тебя маленьким мальчиком, нуждающимся в моей защите. А потому, что я не могу себе представить свой мир без тебя. — По щеке ее покатилась слеза. — Я не такая сильная, как ты, Вибол, — продолжала она. — У меня не хватит сил, чтобы пережить твое исчезновение из моей жизни. Ты понимаешь меня? Я в любом случае должна уйти первой. Поскольку, несмотря на то что ты уже мужчина, я по-прежнему вижу в тебе и моего маленького мальчика, одно из двух чудес, произведенных мною на свет. Когда мы ездили в Ангкор, люди считали меня бедной женщиной. И жалели меня. Но они не знали, что я создала в этой жизни два маленьких чуда. Не знали, что вы позволяете мне чувствовать себя богатой.

Он засопел и медленно повернулся к ней лицом. Она увидела, что его глаза тоже заполнены слезами. Наклонившись, она прижала его к себе, ощущая тепло его тела и в который раз радуясь, что не потеряла его.

* * *

С наступлением ночи Ангкор вернулся к жизни. Храмы и дома освещались пламенем множества очагов, мерцавших, словно звезды на небе. Джаявар и Аджадеви изучали открывшуюся перед ними картину с верхушки большого баньяна, возвышавшегося даже над высокими сооружениями города. Раньше Ангкор никогда не был освещен светом такого количества костров, и Джаявар должен был думать, что вокруг каждого из них собрались чамские воины.

— Индраварман пугает нас, — тихо сказал он. — Он даже ночью остается настороже, так как знает, что мы будем атаковать.

Аджадеви кивнула, но ничего не ответила на это.

Многие из костров, похоже, находились на одной линии, и Джаявар представил себе боевой строй чамских воинов. Или же костры могли быть уловкой, которая должна была спровоцировать нападение в других местах, которые выглядели незащищенными, тогда как в реальности все было наоборот.

Повсюду стрекотали цикады. Снизу тянуло конским навозом. Сейчас, когда Джаявар находился так близко от родного дома, его переполняли эмоции, взметнувшиеся, как гребень поднятой сильным ветром волны. Ему хотелось ринуться вперед, чтобы пробежать по знакомым улицам в поисках своих родных и друзей. Его настроение требовало действий, тогда как опыт советовал набраться терпения. Он разрывался между противоречивыми чувствами: позволял себе сохранять надежду, но знал, что обманывает себя; стремился повести своих людей к победе, но нуждался в том, чтобы Аджадеви подталкивала его вперед.

Из всего, что он сейчас видел перед собой, больше всего его беспокоил Ангкор-Ват. Этот изумительный храм был весь усеян огнями, и это наводило Джаявара на мысль, что Индраварман превратил его в своего рода крепость. В огромных залах расположились его люди, а на территории вокруг храма — лошади и боевые слоны. Что же стало со священнослужителями и бесценными артефактами?

Чем дольше Джаявар смотрел на эти огни, тем более чуждыми они казались ему, раздувая в душе тоску и боль. Город теперь был не в его власти. Даже воспоминания, казалось, тоже были украдены, поскольку осквернение коснулось и того немногого, что у него оставалось, — смеха детей, эхом звучавшего у него в ушах, представлений о его народе и созданных им ценностей.

— Чамы… украли у нас все, — тихо сказал он, чтобы его люди, находившиеся внизу, не могли расслышать этих слов.

Аджадеви, сидевшая на ветке, подвинулась ближе к нему.

— И за это мы прогоним их с нашей земли. И начнется это завтра. Я не знаю, когда это все закончится, но завтра мы будем действовать.

— Это так странно… ненавидеть Индравармана, человека, которого я никогда не видел.

— Ненависть не нуждается в представлении.

— А что, если мы проиграем? У него больше людей, лошадей, слонов, больше оружия. Что, если он сломит нас?

— Тогда мы умрем все вместе.

— Все как один?

Она взяла его за руку:

— Именно поэтому, когда мы действительно начнем сражаться с ним, я хочу, чтобы ты дрался с любовью в сердце, а не с ненавистью.

— Но разве это возможно? Ненависть придает мне сил… даже в большей степени, чем ты можешь себе представить.

— Сражайся с любовью, Джаявар. Потому что, если ты хочешь воссоединиться со своими детьми и со мной, как мы сможем разыскать тебя после смерти, если не узнаем тебя? А из нас никто не узнает человека, который умирал в океане собственной ненависти. Это так же, как сейчас, когда мы с тобой смотрим на наш город. Он находится перед нами, но не манит нас к себе. Нам не удается радоваться его неповторимой красоте, потому что он изменился. И поэтому, Джаявар, если копье чама пробьет твое сердце, ты должен умереть, представляя то, что радовало тебя в жизни, а не печалило. Ты должен быть благодарен богам за возможность воссоединиться с родными тебе людьми, а не причитать по поводу своих неудач. Потому что для того, чтобы мы разыскали тебя там, ты должен сохранить дух того человека, каким ты есть на самом деле. Если мне суждено умереть, это произойдет рядом с тобой… и тогда ты увидишь такой яркий свет, как будто все эти огни собраны вместе.

По небу пролетела падающая звезда. Джаявар был уверен, что Аджадеви посчитает это каким-то знамением, но сдержался и не стал спрашивать ее об этом.

— Любой воин силы в ненависти черпает, — наконец сказал он.

— Слабый воин — вероятно. Одна тростинка в зарослях камыша. Но самый стойкий воин сражается, используя любовь. Занося свою саблю, он превозносит дары, полученные от жизни. Он ощущает боль, и это напоминает ему, какой пронзительно прекрасной была его жизнь и насколько прекрасной для него будет жизнь следующая. Сражайся с любовью, Джаявар, и ты обязательно победишь. Сражаясь с ненавистью в сердце, ты умрешь в одиночку.

* * *

Асал стоял на коленях в углу своей комнаты, читая и перечитывая послание, оставленное ему Воисанной. Он водил пальцами по этим словам и улыбался мысли, что она искала его. Она хотела его видеть и оставила эту записку, предназначенную исключительно для него.

Глубоко вдыхая еще не рассеявшийся аромат ее благовоний, он наслаждался этими следами ее присутствия. Теперь его комната казалась светлее и теплее, словно в ней открыли окно, чтобы солнечный свет мог творить здесь свои чудеса.

Спрятав ее записку под свое одеяло, он тоже взял небольшой кусочек кожи и мелок.

Поразмыслив, он написал:

Твои слова стали подарком для меня. Ты сама для меня как подарок судьбы. Спасибо тебе, моя госпожа, за то, что стала частью моей жизни.

Он свернул свое послание и вложил его в свой щит так же, как это сделала она. «Напишет ли она ответ? — думал он. — Хватит ли у нее мужества вернуться в мое жилище и будет ли у нее желание сделать это?»

Хотя день выдался долгим и тяжелым, Асала наполнили новые силы. Поняв, что ему нужен еще один щит, чтобы этот мог постоянно оставаться в его комнате, он поторопился в королевский дворец; с таким же рвением он двигался в детстве, когда в жизни, состоявшей из сплошных удовольствий, его ожидали лишь новые открытия, а не скучное выполнение своих обязанностей.

* * *

Поздно ночью на китайской части рынка было тихо, хотя с рассвета и до полудня здесь множество хорошо одетых иностранцев торговали золотом, серебром, шелком, глазурованной посудой, железными горшками, писчей бумагой, зонтиками, густыми гребнями, иголками и различными специями. Обычно только самые зажиточные кхмеры приобретали что-то у китайцев, но после нашествия к ним присоединилось такое же количество чамских покупателей.

После захода солнца здесь появились совсем другие продавцы — в основном это были кхмерские женщины, предлагавшие себя мужчинам любых сословий. За рулон шелка можно было устроить себе четыре, а то и пять ночей удовольствия. Короткое любовное свидание можно было купить за тонкую иголку. Условия таких сделок обычно всех устраивали, и ссоры или разногласия возникали редко.

В этой части рынка работали две шпионки По Рейма, две кхмерские женщины; он часто делал вид, что пользуется их услугами, а скрывшись в комнатке для свиданий, расположенной неподалеку, давал им задание на распространение слухов. Женщины, если их запугать или хорошо им заплатить, вполне способны предать своих соотечественников. В По Рейме они видели лишь способ достижения своих целей.

Теперь, идя за одной из своих осведомительниц в ее комнату, По Рейм думал, была ли она уже сегодня с каким-нибудь мужчиной. Ее занятие вызывало у него отвращение, и он терпел эту женщину только из-за того, что она снабжала его полезной информацией.

Кхмерка свернула в переулок, миновав двух побирающихся прокаженных, и вошла в длинное узкое здание, часто посещаемое подобными ей женщинами. Ее комната находилась в дальнем конце коридора — По Рейм сам настоял на этом. Из-за закрытых дверей раздавались чувственные стоны и хрипы. По Рейм старался не обращать внимания на эти звуки, а также на запахи пота и соития.

В комнате, куда они вошли, не было ничего, кроме циновки из тростника, нескольких свечей и таза, чтобы можно было обмыться. Кхмерская женщина, староватая уже для этого ремесла и выглядевшая изношенной, как копыта старой клячи, зажгла свечи, обернулась к нему и поклонилась.

— Расскажите мне, господин, что вы ищете.

По Рейм находил ее отвратительной и не считал нужным скрывать это.

— Ты прекрасно знаешь, торговка телом, что я ищу, так что поостерегись играть со мной в свои игры — это может для тебя плохо кончиться.

Она кивнула; на лбу ее заблестел внезапно выступивший пот.

— Кхмерский принц. Чамский воин. О ком из них мы поговорим сначала?

— О Джаяваре.

— У нас шепчут, что он близко.

— Кто шепчет?

— Священник. Один священник, который пользуется моими услугами, убежден, что Джаявар близко.

По Рейм сердито взглянул на нее.

— На севере? На юге?

— На севере.

— Откуда он это знает, твой священник?

— Группа паломников встретила Джаявара в джунглях, господин. В трех днях пути к северу от Ангкора. А этот священник как раз вел этих паломников.

Женщина продолжала говорить, но мысли в голове По Рейма уже понеслись вскачь. Он подозревал, что Джаявар находится на севере, но был удивлен, что тот так близко. Возможно, он намеревался сам разведать этот район, а затем вернуться к своим главным силам.

По Рейм задал кхмерке еще несколько вопросов, дал ей серебряную монету, а затем его мысли переключились на Асала. Он вспомнил, как этот воин много месяцев тому назад выступил против него, когда По Рейм отравил одного из противников Индравармана. Асал назвал его трусом; это было непростительное оскорбление, и По Рейм знал, что только смерть может положить конец их противостоянию. Он насладится страданиями и гибелью Асала, как уже делал это с несколькими своими врагами. Для него это будет особый праздник, потому что Асал никогда не боялся его и не скрывал этого, а По Рейму нужно было, чтобы его боялись. Асал был признанным мастером боевого искусства на поле битвы, и это позволяло ему встречаться лицом к лицу с любой опасностью, но По Рейм уже убивал столь же сильных бойцов. Потому что со спины самый грозный противник так же уязвим, как последний слабак.

— А что с чамским командиром?

— У него есть женщина, господин. Кхмерская женщина.

— Это мне известно.

— Сегодня она незваной ходила одна в его комнату. Его там не было, но она все равно оставалась внутри некоторое время.

По Рейм кивнул, думая, как можно было бы использовать Воисанну.

— Узнай, зачем она там задержалась, — сказал он, вручая ей еще одну монету.

— Благодарю вас, господин.

— И держи свой раздвоенный язык за зубами. Иначе ты его потеряешь. Я вернусь через две ночи. — Его взгляд скользнул по ней, и она выпрямилась.

— Может быть, господин хочет меня? Вы уже как-то делали это. Можете опять.

По Рейма мгновенно захлестнула волна стыда.

— Ты обещала больше никогда не говорить об этом.

— Я…

— Молчать! — тихим голосом медленно произнес он.

Хотя он очень ценил эту женщину, она была для него всего лишь одним из многих осведомителей. Ситуация представлялась ему таковой, что он замарал себя, когда лег с ней в минуту слабости. Он уже вполне мог следовать примеру богов, а сам факт существования этой шлюхи пятнал его. Он тогда повел себя, как обычный человек, а он не желал быть обычным.

Одним плавным движением По Рейм выхватил кожаную удавку, обмотанную вокруг его талии. Женщина не успела даже открыть рот, когда он набросил шнурок ей на шею и притянул к себе. Хотя он мог, отклонившись назад, легко сломать ей позвоночник, он заставил ее умирать медленно, наслаждаясь ее сопротивлением, искусно отдаляя момент ее смерти. Он позволил ей умолять себя, получая удовольствие от ее ужаса и от своей власти над нею. Тело его наливалось новой силой, и он почувствовал, как заряжается энергией, словно один из богов, победивший демона.

Он вышел из комнаты. Труп будет найден ее соседями, и люди будут знать, что это сделал он. Его станут бояться еще больше, и страх этот поползет дальше, от кхмера к чаму, от чама к кхмеру, закрепляя за ним репутацию человека, которому нужно безоговорочно подчиняться и не задавать никаких вопросов.

Теперь, когда она была мертва, когда ее образ ушел из его жизни, По Рейм вымыл руки в ближайшем бассейне и направился к королевскому дворцу. Мысли его вернулись к женщине Асала. Если она приходила к нему в комнату незваной, она может быть неравнодушна к нему. А если это так, ее можно использовать в качестве своего орудия.

По Рейм искусно владел клинком, но все же предпочитал стали оружие из плоти и крови, потому что использование его приносило ему больше удовлетворения, но при этом вызывало не меньше ужаса, причиняло не меньше боли, чем какой-нибудь кусок железа.