Прочитайте онлайн Танцующая на лепестках лотоса | Глава 1 Падение

Читать книгу Танцующая на лепестках лотоса
4718+4493
  • Автор:
  • Перевёл: Игорь Толок

Глава 1

Падение

Ангкор, конец сезона муссонов, 1177 год

Храм Ангкор-Ват был задуман как жилище для индуистских богов, но казалось, что его эти боги и возвели. На вершине массивного, устроенного террасами храма были установлены пять башен в форме бутонов лотоса, центральная и самая высокая из которых устремлялась ввысь на двести футов. Эти башни символизировали собой пики горы Ме´ру — центра Вселенной в индуизме, где обитают все боги и берет начало жизнь. Широкий ров, окружавший Ангкор-Ват, был прообразом космического океана, а стены около этого рва должны были напоминать индуистам горные хребты, расположенные по дальним краям земли.

Храм Ангкор-Ват, посвященный богу Вишну, трудно было представить себе еще более грандиозным. Каждая башня, выстроенная ярусами, у основания была шириной с крону большого дерева и заострялась на самом верху. Все башни располагались на самой верхней из трех прямоугольных террас, сооруженных одна над другой. Башни эти было видно за много миль, однако они были не единственным, что поражало воображение тех, кто посещал Ангкор-Ват. Громадные проходы храма были богато украшены искусной резьбой с изображениями величественных богов Вишну и Шивы, а также короля, приказавшего построить этот храм, и простых кхмеров. Многие из этих барельефов были раскрашены, а некоторые позолочены.

Хотя принц Джаявар был буддистом, при виде Ангкор-Вата сердце его наполнялось гордостью. Ему было пятьдесят, и строительство этого храма проходило у него на глазах. Многие картинки и звуки из его ранних воспоминаний были связаны с обработкой блоков песчаника и перевозкой их на повозках к месту строительства. Теперь же он стоял на мощеной дороге, ведущей к главному входу в храмовый комплекс, и следил за тем, как индуистские священники метут каменные плиты метлами, связанными из тростника.

Джаявар бросил взгляд на свою старшую жену, Аджадеви, которая стояла рядом с ним. Волосы ее были зачесаны назад и собраны в узел на макушке — как и у большинства кхмерских женщин и мужчин. Как и все остальные, она была обнажена до пояса. Юбку, доходившую до середины голени, украшал цветочный орнамент — белые ирисы на синем фоне. Ее пальцы, руки и лодыжки были унизаны золотыми кольцами и обручами. На шее была гирлянда из цветов жасмина, свисавшая между ее пышными грудями и наполнявшая воздух тонким ароматом. Подошвы ее ног и ладони были окрашены красной краской. Как и все кхмеры, она была босой.

Аджадеви была моложе Джаявара всего на десять лет, но сохранила моложавый вид. Ее кожа цвета тикового дерева была гладкой, почти без морщин. Взгляд больших темных глаз остался острым и живым. Ее угловатое гордое лицо напоминало Джаявару нос лодки. Как и большинство кхмерских женщин, Аджадеви была худощавой — результат употребления в пищу риса, фруктов, овощей и рыбы.

Муж и жена прислонились к каменной ограде, тянувшейся вдоль вымощенной песчаником дороги. Ограда, вырезанная в форме нага — семиголового змея, считавшегося у индуистов божеством океана и гор, была закруглена сверху.

Джаявар и Аджадеви пока не знали, что им предстоит спасаться бегством еще до того, как закончится это утро.

— Твой отец слабеет, — сказала Аджадеви, поднося жасминовую гирлянду к лицу, чтобы вдохнуть ее аромат. — Никто не смеет говорить об этом, но каждый это видит.

Джаявар рассеянно кивнул, продолжая наблюдать за священнослужителями. Мимо них четверо рабов несли в паланкине на позолоченных шестах какого-то высокопоставленного чиновника.

— У них что, силы нет, чтобы идти своими ногами? — тихо заметил он, положив ладонь на рукоятку сабли в ножнах, висевшей на поясе.

Он был одет так же, как и его жена, хотя его набедренная повязка доходила ему только до середины бедер. На округлом и привлекательном лице в первую очередь притягивали внимание полные губы и широкий нос. Мягкие черты его лица резко контрастировали с его телом — очень мускулистым и покрытым многочисленными шрамами. В волосах, также собранных в узел на макушке, уже проглядывала седина.

— Прошлой ночью мне приснился сон, — сказала Аджадеви.

— Какой еще сон?

— Река стала красной. А красный цвет — это цвет рождения и смерти.

Джаявар оторвал взгляд от Ангкор-Вата и посмотрел на северо-восток, в сторону земель их исконных врагов, чамов.

— У отца все еще достаточно сил, — ответил он. — Он всегда отличался здравым умом и крепким телом.

— «Всегда» — это очень высокомерное, неправильное слово.

— Но ведь ничто не предвещает войну. Наши лазутчики молчат, как каменные изваяния. Да и армия наготове.

— Ты должен позаботиться о том, чтобы мы подготовились еще лучше. Мои видения говорят мне, что мы здесь не одни. Если река становится красной, это может означать только то, что на нас обрушится война, как это бывало уже много раз. Мы не хотим ее, но она подобна ветру, которому нет дела до того, чего мы хотим, а чего — нет.

Он подумал о своем отце, который теперь редко выходил из королевского дворца. Затем мысли Джаявара обратились к его армии. Многие из его людей помогали набирать ополченцев в окрестных деревнях, поскольку принесенные муссонами дожди были сильнее обычного, и это повышало опасность наводнений.

— Что еще говорят тебе твои видения?

— Что ты любишь меня.

— Для этого тебе не нужны никакие видения — ты это и так прекрасно знаешь.

— Это верно, — сказала она и закрыла глаза.

Он подумал: «Уж не молится ли она?» Хотя большинство кхмеров были индуистами, она исповедовала буддизм Махаяны, причем он не знал более набожного человека, чем она, и во всем она видела знаки. Пока он смотрел на нее, где-то вдалеке протрубил слон. По мощи и глубине этого звука Джаявар понял, что это боевой слон, а не рабочий, — так трубить могут только самые крупные слоны. Значит, сейчас его люди совершенствуются в военном искусстве.

Он заговорил, только когда она открыла глаза:

— Я бы предпочел заботиться о нашем народе, а не воевать.

— И как бы ты мог заботиться о нем?

— Строил бы лечебницы. Дороги. Постоялые дворы для путешественников. Наш город слишком разросся, и потребности нашего народа многочисленны.

По мощеной дороге шел павлин, раскачивая распущенным хвостом, который переливался яркими красками. Аджадеви внимательно смотрела на птицу, пытаясь понять, что знаменует ее появление.

— Твоя сабля тяжела, я это знаю. Ты устал носить ее, а руки твои с возрастом ослабели и как бы обвисли, так со временем происходит с ветками деревьев. Но еще рано отдыхать, Джаявар. Сделай то, что должен был сделать твой отец, — разбей неприятеля. А потом будешь строить лечебницы и дороги. Потом будешь заботиться о своем народе.

Джаявар отвернулся и вновь посмотрел на северо-восток. Там, за бесчисленными городскими домами и великолепным королевским дворцом протянулось невидимое отсюда поле, где тренировались его воины. Принц представил себе, как работают его люди, как наконечники копий бьют в подставленные щиты.

— Мы должны использовать свою силу в борьбе с голодом, с проказой. Такую силу жаль растрачивать на чамов.

— Ты не сам выбираешь путь, по которому тебе идти.

— А что, если мы сбежим? Уйдем отсюда — только ты и я?

— Ты не доверишь судьбу нашего народа кому-то другому. Как не сможешь сбежать от своих жен и детей.

— Это верно. Своих детей я никогда не смог бы покинуть. Но я хочу, чтобы со мной была ты. Это и должно стать моей судьбой.

Она протянула к нему руку и стала гладить пальцами его грубые, мозолистые ладони.

— Расскажи мне, что ты станешь делать этими своими руками, таким замечательным инструментом.

— Они будут прославлять твою мягкость, холмы и долины, составляющие мир, имя которому — ты.

— Я покажу тебе этот мир, — сказала она. — Найди меня сегодня ночью, когда луна окажется в зените.

Он улыбнулся в ответ и, попрощавшись с ней, направился к ожидавшим его трем военачальникам — туда, где он должен был находиться, но не где ему хотелось быть.

* * *

В десяти милях ниже по течению двигалась вперед другая армия. Это войско передвигалось не на слонах и лошадях, а на больших плоскодонных лодках по вспучившейся и разлившейся реке Тонлесап, которая в сезон дождей изменила обычное направление своего течения и теперь несла свои воды от моря в сторону Ангкора. Лодки, прочные и длинные, управлялись с помощью примитивных рулей и вручную несколькими шестами, которыми можно было отталкиваться от дна. На каждом таком судне находилось от пятидесяти до ста воинов-чамов, на которых были стеганые доспехи с короткими рукавами, и у каждого имелся щит, сделанный из дерева, металла и кожи. Шлемов на чамах не было. Вместо этого на них были зеленые с розовым головные уборы, которые должны были напоминать перевернутый цветок лотоса — символ просвещенности и нирваны. Большинство из них были вооружены копьями, хотя некоторые отдавали предпочтение саблям, кинжалам, секирам и лукам со стрелами.

Река Тонлесап, один из притоков реки Меконг, то и дело сливалась со множеством более мелких притоков, и они вместе с озерами образовывали настоящий водный лабиринт, в течение многих веков сбивавший с толку незваных гостей. Чамы никогда бы не отыскали этот путь к Ангкору, если бы не однорукий предатель, который сейчас стоял на носу королевского судна и раздавал команды. Хотя отец его был высокопоставленным чиновником в Ангкоре, изменника мало заботила судьба его соотечественников. Его преданность была куплена за мешок чамского серебра.

Королевское судно было самым крупным в этой флотилии. На нем разместились десять боевых жеребцов и почти сотня людей. И когда лошади встревоженно ржали, люди смеялись и трогали рукоятки своего оружия. Почти все они рвались в бой, потому что после сражения наступало время грабежа. Самый быстрый способ разбогатеть — захватить чужое имущество, а воины эти жаждали богатства.

На помосте, покрытом дорогой тканью, в тени нескольких шелковых зонтов восседал король чамов Индраварман. Трон принадлежал ему по праву рождения, но к власти он пришел силой оружия — то же самое он хотел сделать и в Ангкоре. На нем были богато украшенные доспехи, а в руке он сжимал копье из тикового дерева, отделанное серебром. На шее его висела огромная продолговатая жемчужина — величиной с кулак ребенка, запястья и пальцы украшали золотые браслеты и кольца. Под кожей на животе у него был специально вшит кусочек железа, приносивший ему удачу. Этот необычайно крупный человек уже не раз проливал кровь, и ему не терпелось сделать это снова.

Идравармана окружали несколько десятков его самых заслуженных военачальников, расположившихся в тени зонтов, которые держали почти голые рабы, захваченные в плен в горах на севере. Пока их король говорил о стратегии и о будущем, все внимательно слушали его, и только самые опытные и отважные из военачальников осмеливались высказывать свои предложения. Один из таких командиров, Асал, был моложе всех остальных и начал служить в армии задолго до того, как стал мужчиной. Его родители, братья и сестры умерли от холеры, когда он был еще ребенком. Каким-то образом ему тогда удалось выжить, и несколько последующих лет он перебивался тем, что воровал овощи на полях крестьян и рыбу из чужих ловушек, сплетенных из побегов бамбука. За ним охотились, избивали до полусмерти, дважды бросали после этого умирать. Однако с каждым новым шрамом он становился лишь сильнее. А когда мышцы его достаточно окрепли, он сделал себе копье и стал продавать свои услуги, в конечном счете взявшись охранять те же поля, которые он сам когда-то обворовывал. Жизнь его стала вполне сносной, но однажды он отпустил голодную девочку, сорвавшую два плода манго, и таким образом не выполнил свой долг. На следующее же утро он бросил все и ушел служить в армию.

Годы тренировок закалили его тело. Хотя Асал был почти на голову ниже своего короля, он все же был весьма крупным мужчиной с широкими плечами и мощными мышцами. Волосы его были зачесаны назад и связаны на макушке в узел, как и у других чамов, но все же они были немного длиннее и поэтому развевались, когда он бежал или сражался. Головной убор в форме перевернутого бутона лотоса частично закрывал его глаза и должен был приносить ему утешение в бою и говорить и другу и врагу о его просветленности. Время не наложило отпечаток на его лицо, которое все еще выглядело очень юным. Если он улыбался, улыбка его была широкой и доброжелательной. В глазах его горел огонь, а кожа была цвета меда. В отличие от большинства командиров, он не носил драгоценных украшений. Вместо того чтобы тратить военную добычу на кольца и ожерелья, он покупал себе самое лучшее оружие и щиты.

Осмелившись отвлечь свое внимание от короля, Асал взглянул на остальные лодки: их было бесчисленное множество, словно волосы, связанные в узел на его голове. Куда бы он ни посмотрел, взгляд его натыкался на сверкающую сталь и воинов, стоявших плотными группами. Во влажном воздухе висел тяжелый запах пота, экскрементов и рвоты. Над рекой разносились подбадривающие голоса командиров, настраивающих своих солдат сражаться так, чтобы их предки могли гордиться ими.

Несколько небольших быстрых лодок обогнали королевское судно. В них плыли лучники и самые сильные бойцы. Заметив кхмерских рыбаков или охотников, они устремлялись вперед, и тогда воды реки окрашивались кровью неприятеля. В этом смысле армия чамов напоминала неумолимо распространяющуюся смертельную болезнь, убивающую все на своем пути.

Асал оглянулся на Индравармана. Выступить в поход на лодках была его, Асала, идея, и теперь он волновался, все ли пойдет так, как он задумал. Что, если кхмеры уже закончили собирать ополчение и готовы к нападению, ожидая их на своих грозных боевых слонах? Что, если слишком много чамов заболели в этом долгом путешествии по воде или плохо подготовлены для предстоящей жестокой битвы? Асал знал, что, если его план успешно сработает, он сам и его еще не родившиеся дети будут до конца своих дней обеспечены, у них будет достаточно и власти, и богатства. В случае же неудачи лучше уж погибнуть в бою, чем уповать на снисхождение или милость короля.

Слушая, как Индраварман говорит о разграблении городов врага и военной добыче, Асал напомнил себе, что следует избегать таких соблазнов. Он хотел захватить в плен кхмерского короля или принца. Это гарантировало бы ему славу и почести, и тогда его дети никогда не будут знать голода или бесчестия. Пока другие воины будут сражаться за драгоценности и женщин, он собирался с группой надежных, проверенных бойцов пробиться вглубь кхмерской цитадели.

Устав от собственных размышлений и монотонного неспешного движения лодки, Асал сосредоточился на Индравармане, обращая свое внимание на то, как подданные слушают короля, стараясь поймать на себе его взгляд.

— Наше противостояние с кхмерами слишком затянулось, — сказал Индраварман и с этими словами встал. Он резко выбросил вперед свое копье, и все остальные тоже вскинули копья. — Поэтому сегодня мы покончим с этим, — продолжил он и на удачу потер зашитый под кожу кусочек железа у себя на животе. — Оставьте их храмы мне, но уничтожьте их священников, чиновников, мужчин, их надежды. Пусть они испугаются нас настолько, чтобы уже больше никогда не решились пойти на нас войной. Я хочу, чтобы их женщины, старики и дети были такими же покорными, как собака, которую все пинают с самого ее рождения. Если кхмерский воин попросит у вас пощады, проткните его копьем, как жалкую свинью. Если ребенок увидит смерть своего отца, убейте и ребенка, ибо жажда мести бывает острее любого клинка.

Военачальники эхом повторяли слова Идравармана, в такт стуча оружием о свои щиты, а Асал тем временем пристально смотрел вперед, в сторону города, который вскоре будет сожжен. Он знал, что Индраварман будет внимательно наблюдать за ним, и он должен проявить себя в бою. Если он хочет с гордо поднятой головой жить свободной жизнью, сегодня он обязан биться как лев.

Закрыв глаза и полностью отрешившись от того, что происходило вокруг, Асал с такой силой сжал древко своего копья, что у него побелели костяшки пальцев. Он думал о своей жене, которую пока не встретил, и о своих еще не родившихся детях. Понимание, что их будущее зависит от сегодняшнего дня, придавало ему решимости и сил. Он знал, что кхмеры будут умирать, поверженные его копьем. Они будут гибнуть во множестве. Но создаст ли это ему имя? Будут ли его будущая жена и дети гордиться им, сумеет ли он сделать так, чтобы они никогда не знали боли, голода и страха?

Его соплеменники, плывшие впереди, настигли три кхмерские рыбачьи лодки. Вскоре трупы рыбаков проплыли мимо лодки. Чамы издевались над телами мертвецов, осыпая их насмешками и стреляя в них из луков.

Асал проверил заточку острия своего копья, проведя им по ногтю большого пальца. На палубу упала тонкая стружка.

«Пришло мое время! — подумал он. — Время мое, моих предков, моей семьи — оно наступает прямо сейчас».

* * *

Чуть выше по течению, на притоке главной реки отец и двое его сыновей втаскивали в лодку длинную рыбацкую сеть. Отец семейства, хоть ему еще не было и сорока, выглядел таким же ветхим, как и его лодка, выдолбленная из цельного ствола дерева. Когда-то она была гладкой, без царапин, но это было в далеком прошлом. Хотя лодка все еще была довольно прочной и пригодной для использования, всю ее поверхность покрывали следы многочисленных повреждений. Этим она напоминала главу семейства — лицо его преждевременно покрылось морщинами и складками от длительного пребывания на солнце, а кожа была такой же темной, как грязные воды реки, на которой он занимался своим ремеслом. И хотя тело его было еще мускулистым и сильным, он был крайне изможден: тридцать лет ежедневной ловли карпов и сомов в этой реке не прошли даром. На левой руке отсутствовал большой палец. И руки и ноги были покрыты шрамами — следами ран от рыболовных крючков и ножа, а также полученных в результате встреч с каймановыми черепахами и крокодилами.

На носу лодки двое его сыновей, четырнадцатилетних близнецов, поднимали на борт крупноячеистую сеть. Как и их отец, они были практически голыми, если не считать совсем небольших набедренных повязок. Ни на одном из них не было никаких украшений — это был удел богатых, а даже самый хороший улов сомов никогда не приносил в руки их отца серебра.

Во время работы юноши постоянно наклонялись и разгибались. Хотя внешне и поведением они во многом были очень похожи, все же между ними имелось одно очень существенное различие — один из них был зрячим, а второй почти ничего не видел. Зрячего звали Вибол, а его брата — Прак. Хотя отец гордился обоими своими сыновьями, он все же в глубине души всегда восхищался Праком, которому ни в чем не препятствовал его недостаток. Во многих отношениях Прак был той самой веревочкой, которая связывала вместе членов семьи, помогая им не унывать и с улыбкой встречать пустые сети, а также находить слова утешения, когда из-за полчищ комаров и постоянной нищеты жить становилось невмоготу.

Вдруг Прак окликнул брата. В их сеть попался громадный желто-зеленый угорь — толщиной с руку взрослого мужчины. Он бился и извивался, пытаясь выпутаться из ловушки, в которой оказался. Несмотря на то что Прак видел угря лишь как размытую тень, он проворно нагнулся и ловко схватил рыбину за голову, продев пальцы под жабры. Вибол быстро подоспел на помощь и вонзил короткий нож в шею угря. Тот еще немного поизвивался, но вскоре затих.

Сопя от натуги, Прак втащил тяжелого угря в лодку и бросил его в бамбуковую корзину, где лежала остальная пойманная ими рыба.

— Пора возвращаться, — сказал он, полоща руки в воде. — Рынок уже должен открыться.

— Вот поднимем остаток сети и поплывем, — сказал довольный уловом отец, которого звали Боран. Он подгреб немного вперед, чтобы приблизить борт лодки к еще остававшейся в воде сети.

— Этого мы должны оставить себе, — сказал Прак, кивая в сторону угря. — Закоптим его сегодня вечером и тогда сохраним то, что не сможем съесть сразу.

Вибол покачал головой, барабаня пальцами по краю борта.

— Как я устал все время ловить рыбу! Давайте уедем в город!

— Ты от всего устаешь, — отозвался Прак. — Похоже, это твоя главная отличительная черта.

Вибол дал подзатыльник брату тыльной стороной кисти.

Но Прака это не смутило, он не унимался:

— Тебе бы только купаться с красивыми девушками. И не говори, что ты не следишь за ними, потому что даже я вижу, как ты на них пялишься.

— Мы тоже должны купаться. Раз уж мы так прованиваемся рыбой, почему и нам не купаться, как всем остальным?

— А почему бы тебе не помыться тут? Прямо сейчас? Зачем ждать, пока мы приедем в Ангкор?

— Потому что ему при этом не хочется смотреть на наши с тобой уродливые задницы. А в Ангкоре есть кое-что намного привлекательнее, — с улыбкой сказал Боран.

Вибол брызнул водой на отца и брата, которые начали хохотать. Затем он снова переключил внимание на вытаскиваемую сеть, но замер, когда с большого дерева вдали вдруг с криками сорвалась большая стая скворцов, закрыв небо своими темными крыльями.

Боран и Прак тут же прекратили смеяться. Отец стал пристально вглядываться вдаль, тогда как Прак закрыл глаза и весь обратился в слух.

— Тигр? — спросил Вибол.

Боран отрицательно покачал головой:

— Птицы не боятся тигров.

— Тогда леопард? Леопард ведь лазит по деревьям.

— Нет.

— Помолчите, — сказал Прак, все еще не открывая глаз.

Он сразу обратил внимание на то, что в джунглях внезапно стало необычайно тихо. Все вокруг было неподвижно — и даже слишком. Сначала он подумал, что другие рыбаки вторглись на их участок реки, но затем ветер принес необычные запахи. Пахло дымом костров и человеческими экскрементами. Еще через несколько биений сердца он уловил едва слышимое ржание — похоже, лошадиное. Затем послышались приглушенные голоса людей, только говорили они на незнакомом языке.

— Отец, — сказал он, — сюда приближаются люди. Но… это не кхмеры.

Боран напряженно вслушивался, но так ничего и не услышал.

— Ты уверен в этом?

— Да. И они уже близко.

Всматриваясь в то место, где их речка впадала в широкую протоку, Боран услыхал ржание коней. По спине побежали мурашки.

— Обрезай сеть, — прошептал он. — Быстрее.

Вибол взялся за нож.

— Но, отец, мы…

— Делай, что говорят.

Обрезанная сеть скрылась в воде. Боран беззвучно подогнал свою лодку к большому фиговому дереву, свалившемуся в реку и перекрывшему ее почти до середины русла, и спрятал ее среди самых густых ветвей, закрывавших их со стороны реки.

— Не шевелитесь, — прошептал он.

— Но почему? — спросил Вибол.

— Потому что, боюсь, мы из охотников можем превратиться в добычу.

Время тянулось очень медленно, словно облака по небу в безветренный день. Голоса приближались. И все же пока гладь большой реки оставалась пустынной, мерцая под лучами жаркого солнца. В корзине затрепыхался карп, и Вибол воткнул нож ему в спину. В воздух поднялась еще одна стая птиц, но уже гораздо ближе, чем уже улетевшие скворцы. Отец с сыновьями пригнулись пониже в своем укрытии.

Наконец показалось несколько небольших лодок. На них плыли воины в полном боевом снаряжении, и Боран почувствовал, как сердце у него оборвалось, словно при падении с высоты. Далее появилось громадное королевское судно, плотно заполненное людьми и лошадьми. Даже в Ангкоре Боран никогда не видел такого судна. Он с тоской посмотрел в сторону их дома, где его жена сейчас, должно быть, чинит сети, не догадываясь о приближении врага.

Мимо них одна за другой проплывали другие плоскодонные лодки. Казалось, что им не будет конца, и вскоре королевское судно уже представлялось им каким-то давним воспоминанием. Хотя Боран часто видел в Ангкоре выстроившихся в боевые порядки воинов, вид многих тысяч врагов вселил страх в его сердце. Их, похоже, было больше, чем всей рыбы, которую он выловил за свою жизнь, больше, чем рассветов, которые он встречал на своем веку.

— Мы должны предупредить их, — прошептал Вибол. — И мы можем это сделать. По протокам мы доберемся до Ангкора быстрее, чем…

— А как же ваша мать? — спросил Боран. — Что мы можем сделать для вашей матери?

Вибол закрыл глаза, только сейчас сообразив, что их дом находится как раз на пути чамов.

— Нет, — пробормотал он. — Они же не могут…

— Могут, — сказал Боран по-прежнему шепотом. — И мы должны добраться до нее. И как можно быстрее.

— Высади меня на берег. Я быстро добегу до Ангкора и окажусь там раньше чамов. Эти лодки движутся медленно.

— Недостаточно медленно. Поэтому мы будем держаться вместе.

— Я смогу обогнать их. А потом я найду вас. После того как я…

— После того как тебя убьют?

— Но город! Мы должны предупредить их!

Боран сжал кулаки, понимая, что сын прав и что каким-то образом необходимо предупредить соотечественников об опасности. Но если они сделают это, то бросят одну ничего не подозревающую жену. А он очень хорошо понимал, какая судьба ждет ее, когда чамы доберутся до их дома. Она будет изнасилована, убита или отдана в рабство, и он не мог бы вынести ни одного из этих вариантов.

— Отпусти меня! — настаивал Вибол.

— Нет.

— Высади меня на берег и позволь бежать в город.

— Ты останешься со мной. Ты мне нужен.

— Но я нужен моему народу!

Боран зажал рот Виболу ладонью, боясь, что их могут услышать. Мимо как раз проплывали две лодки с чамами. Солнце блестело на их доспехах и оружии. Воины, казалось, смотрели в их сторону, но так и не заметили их. Затем лодки скрылись за поворотом.

Кляня себя за то, что потерял столько времени, Боран взял весло и осторожно вывел лодку из-под свисающих к воде ветвей. Он старался держаться подальше от чамов, направляясь в лабиринт проток, через который можно было пробраться к их дому. Хотя они наклонялись как можно ниже, вскоре сзади раздался отдаленный крик. Боран не обернулся, не замедлил хода лодки. Его весло еще глубже вошло в воду, и он крикнул сыновьям, чтобы они выбросили за борт их улов и все снаряжение. Выполнив его распоряжение, Прак и Вибол тоже принялись грести. Позади них в воду ударила стрела, потом еще одна. Боран живо представил себе, как эти стрелы попадают в его сыновей, и это придало ему сил. Он принялся кричать, предупреждая своих односельчан о нападении неприятеля и надеясь, что голос его далеко разнесется над рекой.

В воду полетели новые стрелы, и он свернул в боковую протоку, стараясь скрыться от преследователей за ветвями деревьев. Оглянувшись, он увидел, что одна лодка чамов по-прежнему гонится за ними — быстрая лодка, в которой гребли сильные мужчины. Боран испытывал большое искушение причалить к берегу, но он понимал, что густые джунгли сильно замедлят их продвижение. Там их точно догонят. Нет, разумнее было оставаться в лодке, чтобы выжить или умереть на реке, которую он знал лучше чамов.

Несмотря на то что до их дома было еще далеко, он начал звать свою жену. Он кричал, чтобы она пряталась, чтобы ждала его. Просвистевшая в воздухе стрела оцарапала ему ногу и вонзилась в днище лодки.

Прак принялся выкрикивать чамам оскорбления, и Вибол последовал его примеру. Вызов врагу, брошенный сыновьями, нашел отклик в душе Борана, и его отеческая любовь воспылала с удвоенной силой. Он не вынесет, если станет свидетелем смерти своих детей или жены. Лучше уж в открытую броситься на врагов и дать им изрубить себя на мелкие кусочки.

Боран, срывая кожу на ладонях, греб так, как не греб никогда в жизни. Вдруг он уловил запах дыма. А затем услыхал отдаленные крики. Неужели наступил тот миг, когда вся его жизнь, весь его мир рухнут?

* * *

Третий и последний день их свадьбы понравился Воисанне больше всего. Ее друзья и родственники уже стали свидетелями большой части самых важных элементов церемонии — торжественной процессии жениха, обращения к предкам, благословения священников и ритуала очищения. Теперь, когда солнце на небе поднялось уже достаточно высоко, Воисанна и ее будущий муж Нимит совершали обряд чествования своих родителей, поскольку без родителей они не только не могли бы появиться на свет, но и не добьются расположения богов и в будущем не родят своих собственных детей.

Воисанна держала шелковый зонтик над головой своей матери, а Нимит делал то же самое для своей. Эти зонтики символизировали собой тот факт, что находившиеся много лет под покровительством своих родителей, теперь жених и невеста становятся их защитой. Другие супружеские пары образовали кольцо вокруг Воисанны, Нимита и их матерей. Все неженатые стояли вне этого круга. Под песни женщин о родительском долге и тех жертвах, которые нужно принести, чтобы воспитать достойных детей, по кругу передавались три свечи: тот, к кому в руки попадала свеча, указывал ею на жениха с невестой, мысленно посылая им свое благословение.

Воисанна была обнажена до талии, искусно сотканная шелковая юбка прикрывала ее бедра. Один конец ткани был поднят и заткнут за пояс. Рисунок ткани представлял собой белоснежные цветы жасмина на красном фоне. Гирлянда из этих же цветов висела у нее на шее. Как и у остальных присутствующих здесь женщин, ее черные волосы были завязаны узлом на макушке. Запястья и пальцы украшали серебряные браслеты и кольца. Подошвы ног и ладони были выкрашены красной краской. В глазах окружающих она была невероятно красивой: мягкие и очень женственные черты лица, стройное и великолепно сложенное тело. Женщины радовались за нее и одновременно завидовали ей. Мужчины тоже радовались и завидовали, но не девушке, а Нимиту, который был всего лишь командиром среднего уровня в кхмерской армии, и тем не менее сумел добиться расположения Воисанны. Теперь, мускулистый и очень гордый собой, с саблей, висевшей на поясе, он встал так, чтобы его тень заслоняла невесту от солнца.

Оценив этот знак внимания, она подняла на него восхищенный взгляд. Как и большинство кхмерских пар, вступающих в брак, они уже успели познать телесные наслаждения. Их также объединяла и духовная близость, и теперь она знала о его желаниях, страхах, сильных и слабых сторонах, а ему были известны ее самые потаенные мысли.

Пока женщины продолжали петь о родительском долге, а свечи все так же передавались из рук в руки, Воисанна думала о том, когда она забеременеет и произойдет ли это вообще. Многие известные кхмерские пары были лишены этого божьего благословения. Например, принц Джаявар и его старшая жена так и не родили ребенка, хотя у принца было много сыновей и дочерей от других жен. Воисанна знала, что Нимит хочет мальчика, чтобы обучать его боевому искусству, как обучали его самого, и она всей душой хотела подарить ему сына — хотела так сильно, что каждый день ходила к алтарю в храме Ангкор-Ват и молилась богам, чтобы быть такой же плодородной, как река и близлежащие поля.

Жизнь Воисанны складывалась счастливо, она была более устроенной, чем у большинства девушек. И тем не менее такого блаженства, как сегодня, она не испытывала до этого никогда. Она выходит замуж за мужчину, который любит ее. Рядом находились ее родители, братья и сестры, все смотрели на нее с восторгом и улыбались. После трех дней празднования и веселья они все еще рядом с ней, остаются участниками брачной церемонии, как и она сама. И их ответственное отношение к ней, к этому союзу, казалось, придавало происходящему с нею священный смысл.

Женщины закончили свою песню. Когда заговорил священник, мать и отец Воисанны принесли цветные ленты. Вскоре эти ленты повяжут на пояс жениху и невесте — еще один символ брачного союза.

Когда Воисанна посмотрела на своего отца, радуясь тому, что он гордится своей дочерью, что читалось на его лице, вдалеке залаяла собака. В этом не было ничего необычного, но очень скоро стали слышны другие, странные звуки. Воисанна, подняв глаза, посмотрела на далекий, но от этого не менее величественный Ангкор-Ват. Рядом с храмом в небо поднимался дым — густой темный дым горящего леса. Долгом каждого кхмера было участвовать в тушении пожаров, и поэтому, несмотря на торжественность момента, Воисанна коснулась руки Нимита и кивком указала в сторону храма. Он нахмурился и покачал головой. Но уже в следующий момент из джунглей к ним ринулась волна воинов, оглушительно кричащих на незнакомом языке и сверкающих металлом своих копий и щитов.

Нимит заслонил Воисанну собой и, выхватив саблю, позвал своих людей. Они быстро образовали кольцо вокруг новобрачных, но их было всего десять против сотен чамов, которые налетели на них, как рой разъяренных пчел, вырвавшихся из растревоженного улья. Чамы неслись вперед с поднятыми боевыми топорами, размахивали копьями. Воисанна выкрикнула имя Нимита, когда тот сделал шаг навстречу неприятелю. Он поднырнул под занесенную секиру и, выбросив руку вперед, воткнул саблю в живот первому чаму, однако тут же был отброшен назад щитом с металлической окантовкой. Он быстро оправился от удара и, уворачиваясь, убил еще двоих чамов.

В воздух взвилось копье. Воисанна заметила его и крикнула, чтобы предупредить любимого. Но смертельное оружие оказалось быстрее ее слов и пронзило грудь Нимита. Он рухнул на землю. Она хотела броситься к нему, выкрикивая его имя, но отец девушки оттащил ее назад. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, погиб ее отец, затем погибла мать. Под ударами врагов начали падать ее братья и сестры, а Воисанна схватила своего младшего брата и прижала его к груди. Она пыталась закрыть его своими руками, но ударило еще одно копье, и он вдруг обмяк в ее объятиях, словно разрезанный бурдюк с водой. Перед глазами вспыхнула картина, где она ночью держала его за руку, когда он был болен. Она закричала, продолжая удерживать его, приговаривая, что с ним все будет хорошо, что она рядом, что его никогда не оставят одного.

Чьи-то руки пытались оторвать его от нее, но она продолжала сжимать его хрупкое тельце, даже когда чамы стали бить ее руками и ногами. Она снова и снова звала его по имени, сопротивляясь, как никогда в жизни, и отчаянно пытаясь удержать братика, пока его душа отлетала на небеса: она верила, что, если в этот момент он будет думать о ней, об их родителях, он сможет в следующей жизни родиться в той же самой семье — в их семье. Она выкрикивала слова любви и имена их родственников, стараясь направить его душу, понимая, что в момент смерти у души есть множество вариантов, куда она может отправиться.

Древко копья ударило ее по голове. Задохнувшись, она запнулась на полуслове. Продолжая держать брата за руку, она упала на него, придавив его к земле своим телом, и сознание ее затуманилось.

И тогда она увидела его улыбающимся.

Затем чамы куда-то поволокли ее.

* * *

В течение жизни многих поколений город Ангкор процветал. Его храмы и дворцы протянулись с востока на запад, словно вдохновляемые ежедневным движением солнца по небосводу. Стены грандиозных сооружений были украшены великолепными позолоченными барельефами, вдоль дорог и храмовых рвов, на мостах и в парках высились величественные статуи. Столь же впечатляющим образом картину города своим богатством и достоинством дополняли жители этого города, которые вместе молились, работали, купались.

Ни время, ни капризы суровой погоды не могли умалить красоту чудесного Ангкора. Но теперь окраины города были в огне, следовательно, боги, защищавшие его, отвернулись от Ангкора. Пока остатки кхмерской армии сражались с захватчиками, а конные гонцы скакали за подмогой, простые горожане ринулись в джунгли — одним удалось укрыться, другие нашли там лишь смерть и отчаяние. Их голоса даже перекрывали шум сражения — стук секир о щиты и трубные вопли немногочисленных кхмерских боевых слонов, которые на тот момент были полностью оснащены и готовы к бою. Казалось, что чамы в их странных головных уборах в форме перевернутого цветка находятся повсюду, ими буквально кишело все вокруг. Похоже, что на каждого кхмера приходилось по два или даже по три чама. И хотя кхмеры яростно сражались за свои дома и жизнь своих близких, большинство из них были не готовы биться. Очень немногие были вооружены, еще меньше сумели найти своих командиров и выстроиться подобающим образом — в боевые порядки. Несмотря на многочисленность армии чамов, ее приближение оставалось незамеченным до самого последнего момента, когда оказалось уже слишком поздно что-либо предпринимать, и спасти город было невозможно.

Неподалеку от Ангкор-Вата и королевского дворца, в храме под названием Бакхенг Джаявар и Аджадеви сражались за свою жизнь вместе с несколькими сотнями кхмерских воинов, простых горожан, слуг и рабов. Хотя Бакхенг стоял на холме, устремляясь ввысь в виде ступенчатой пирамиды, украшенной громадными статуями горделиво стоящих оскалившихся львов, кхмеров теснил враг. У Джаявара, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки, в одной руке был чамский топор, а в другой — кхмерский щит. Хотя некоторые из его людей побежали спасать свои семьи, Джаявар не отступал, сражаясь впереди Аджадеви и защищая свою жену от чамов, которые продолжали наседать на них, привлеченные видом ее золотых и серебряных браслетов. Поэтому Аджадеви сняла свои драгоценности, но чамы все равно старались захватить ее в плен, понимая, что она женщина высокого происхождения.

Топор Джаявара разбил чамский деревянный щит и глубоко вошел в человеческую плоть. Хотя воин этот был еще жив, Джаявар забрал у него копье и бросил его Аджадеви. Она поймала копье на лету и сделала выпад в сторону ближайшего чама. Он отразил ее удар саблей, но при этом открылся, и другой кхмерский воин сразил его.

Кашляя от густого дыма, валившего из казарм, расположенных рядом с королевским дворцом, Джаявар пытался унять захлестывавшие его эмоции и обдумать происходящее. Чамы явно пришли со стороны реки, но потом рассредоточились и атаковали Ангкор сразу с разных направлений, сея повсюду невообразимый хаос и ужас. Между силами нападавших и защищавших не было четкой границы — лишь очаги сражений. Несколько десятков кхмерских солдат на боевых слонах и запряженных лошадьми боевых колесницах неистово бросались на врага на открытом месте, но Джаявар видел, что их слишком мало.

— Нужно уходить! — крикнула ему Аджадеви.

Только сейчас Джаявар осознал, что она вся в крови. Он принялся искать глазами ее рану, а затем скорбно свел брови, когда чамское копье, отскочив от его щита, пронзило стоявшего рядом с ним кхмера.

— Это не моя кровь! — пронзительно крикнула Аджадеви.

— Но…

— Веди нас, Джаявар! Веди нас за собой!

Он окинул взглядом место самой яростной схватки — королевский дворец, окруженный тысячами чамов. Внезапно его охватило отчаяние. Он жаждал сражаться за своих родителей, остальных своих жен, своих детей, хотя и понимал, что они, скорее всего, все будут убиты — враги наверняка планировали обрубить все ниточки, ведущие к королевскому трону. Но с теми немногочисленными солдатами, кто был сейчас рядом с ним, он просто не мог пробиться туда. Его семья была обречена.

Хотя Джаявар никогда не испытывал радости в сражении, как некоторые мужчины, в бою он был лучше всех: его секира неумолимо поднималась и обрушивалась на врагов, сея смерть. Видя, как их принц успешно одолевает неприятеля, кхмерские воины, воодушевленные его примером, заставили чамов отступить.

Однако битва уже была проиграна. Чтобы убедиться в своих худших опасениях, Джаявар принялся пробираться к верхушке храма. Приказав своим людям защищать Аджадеви, он начал взбираться по одной из главных лестниц здания, и его перепачканные в крови руки скользили по каменным лапам львов, когда он опирался на них, преодолевая крутые ступени. Оказавшись наверху, он увидел, что весь город уже горит, и в отчаянии ударил кулаком бесчувственный камень. Повсюду полыхали дома, а чамы добивали остатки некогда могущественной кхмерской армии. Некоторые из его соотечественников бросились бежать в джунгли. Преследовали немногих, потому что чамам не терпелось, сломив последнее сопротивление, начать грабить город.

Джаявар поспешил вниз по лестнице. Он не собирался советоваться с кем-либо из своих командиров, а сразу направился к жене.

— Ангкор потерян! — крикнула она.

— Мой отец…

— Хотел бы, чтобы ты остался в живых. Вот и живи!

— Но как же мои дети? Я должен найти их!

— Они уже мертвы. Я очень сожалею, любовь моя, но все они мертвы.

— Нет!

— Ты должен спасаться бегством!

Неподалеку зазвучали боевые трубы. Звук этот был незнакомым, и Джаявар понял, что подходят основные силы чамов. Он подумал о своих детях, боясь, что Аджадеви была права, но пытаясь отбросить мысли о возможности такого исхода. Мир вокруг него закружился, и он закрыл глаза. Аджадеви схватила его за руку и крикнула, что ему следует думать о своей империи, о своем народе. Покачнувшись, он сделал шаг в сторону королевского дворца: ему хотелось даже в смерти быть рядом с теми, кого он любил. Но Аджадеви, должно быть, угадала его мысли, потому что тут же высказала предположение, что кому-то из его детей, возможно, удалось скрыться и что он никогда не сможет помочь им, если будет убит.

Джаявар посмотрел на тех, кто бился рядом с ним, — около ста воинов и столько же рабов и жителей города — и понял, что Аджадеви права. Если он сейчас побежит к своим детям, то погибнет и уже будет не в состоянии помочь тем из них, кому, возможно, удалось выжить. Но и здесь он оставаться не мог: малейшее промедление означало для них смерть. Сейчас их окружало всего одно кольцо чамов, которые уже предвкушали победу и не беспокоились из-за вражеских сабель.

— За мной! — крикнул Джаявар своим воинам, а сам бросился в самое слабое место цепи чамов.

Там за спиной неприятеля начинались джунгли, и Джаявар понимал, что они могут стать их спасением. Отчаяние его превратилось в ярость. Он увернулся от копья молодого чама, щитом отбил удар его топора и бросился в образовавшуюся брешь. Но он не побежал вперед, а развернулся и атаковал следующего воина и продолжал крушить и убивать, пока рядом с ним не оказалась Аджадеви. В руках у нее было окровавленное копье, которым она ударила очередного чама в живот. Бросив после этого свое оружие, она побежала в сторону леса, но бежать ей мешала юбка. Джаявар догнал ее и одним ударом сабли сделал в юбке разрез сверху донизу.

Теперь ничто не мешало ей бежать, но она при этом все же больше опасалась за его жизнь, чем за свою. Они оказались под сенью джунглей — девственного леса, где росли баньяны, фиговые и тиковые деревья, почти не пропускавшие сквозь свои кроны солнечного света. Джаявар надеялся, что чамы не будут преследовать их, но те могли знать, что в этой небольшой группе выживших в храме находится наследник престола и его жена, и у них мог быть приказ убить или захватить в плен любого члена королевской семьи кхмеров.

Аджадеви чуть ли не каждое утро проводила в джунглях в молитвах и поэтому хорошо знала здесь каждую тропинку. Она уверенно повела группу вглубь леса, направляясь на запад, к землям другого врага кхмеров — сиамцев. Позади она слышала звуки боя и понимала, что это Джаявар с другими воинами сражается с преследователями. Стрела попала в руку бежавшей рядом с ней рабыни, и Аджадеви подхватила кричащую от боли женщину, помогая ей продолжать путь. Хотя подошвы Аджадеви были загрубевшими, они все же начали кровоточить. По и без того темным джунглям расползался зловещий дым. Вдали слышались отчаянные крики. Высматривая приметы, чтобы не сбиться с пути, Аджадеви двигалась вперед и впервые в жизни радовалась тому, что у нее нет своих детей и ей не придется нести бремя потери, которое сейчас легло на плечи ее мужа.

В нескольких сотнях шагов позади них Джаявар со своими воинами на ходу продолжал сражаться с чамами. При мысли о своей семье и приближенных его переполняла скорбь. Но он заставлял себя думать об Аджадеви, представлять, как чамы насилуют ее. Эти картины наполняли его немыслимой силой, и его яростные атаки вдохновляли его людей и вселяли в них уверенность. Он нападал, отступал и атаковал вновь. Однако в каждой новой стычке он терял людей, а вот чамы уже побаивались его клинка и пытались окружить его и его воинов, начав обходить их с двух сторон. Поэтому он крикнул Аджадеви, чтобы она поторопилась. Затем он разбил свой отряд на две группы, чтобы отражать атаки чамов, обходивших их с флангов. Вокруг него свистели стрелы, попадая в деревья и человеческую плоть. Мужчины и женщины падали на землю и уже больше не поднимались. Брошенное издалека копье угодило ему в бедро, нанеся довольно глубокую рану, и его передвижение замедлилось. И все же он продолжал драться, остановившись только тогда, когда рядом с ним упал мальчик семи-восьми лет. Джаявар посмотрел по сторонам, ища его мать, но, так и не найдя ее, бросил щит, взвалил ребенка на левое плечо и побежал с ним. Двое чамов, видя его уязвимость, набросились на него. Он тут же остановился и с такой силой ударил по щиту одного из нападавших, что расколол его и убил еще одного врага. Второй взял стрелу и натянул свой лук, а Джаявар отвернулся, прикрыв ребенка своим телом.

Но стрела так и не слетела с тетивы. В детстве Джаявар складывал в джунглях столбики из камней, отмечая свои любимые места. Аджадеви наткнулась на одну из таких вех, восприняла это как знак свыше и тут же заторопилась назад, к мужу. Увидев чама, целящегося в него из лука, она прыгнула ему на спину и вцепилась ногтями в глаза.

Услышав ее голос, Джаявар обернулся и, увидев свою сражающуюся с врагом жену, убил чама. Не выпуская из рук мальчика, он помог ей подняться на ноги. Они снова стремительно, как испуганные олени, бросились бежать через джунгли, ориентируясь по каплям крови на земле, оставленным ранеными кхмерами.

В какой-то момент крики их преследователей стали затихать, а затем и вовсе умолкли. Кхмеры не останавливались, время от времени идя по руслам ручьев и протоков, чтобы скрыть свои следы. Они оставляли за собой мертвых и подбадривали друг друга, когда силы покидали их. Ряды их пополнялись другими беглецами, встреченными в лесу. Солнце начало садиться, и они следовали за ним в сторону Сиама.

Мальчик на плече Джаявара заплакал, и принц впервые за все время подумал о том, что пора бы остановиться. Впереди между деревьями показалось пирамидальное строение. Сложено оно было из грубо обтесанных блоков латерита[1], и хотя часть древней постройки обрушилась, два больших баньяна, проросших через ее фундамент, похоже, удерживали все это сооружение, не давая ему рассыпаться. Джаявар никогда не натыкался на эти руины. Он остановился и поставил мальчика на землю. К ним сразу подбежала заплаканная женщина с мокрыми от слез щеками, которая, повторяя имя сына, увела его с собой.

Джаявар, прихрамывая, сделал несколько шагов вперед и обнял Аджадеви. Затем он обернулся к своим людям и предупредил их, что привал будет очень коротким. После того как Аджадеви перевязала его рану полоской ткани, оторванной от своей юбки, он взобрался на один из баньянов. Двое его командиров хотели присоединиться к нему, но ему было нужно посоветоваться с Аджадеви, и он попросил их не следовать за ним.

У основания баньяна ветки росли так густо, что казалось, будто дерево это вообще перевернуто вверх ногами и крона его растет прямо из земли. Морщась от боли, причиняемой раной, Джаявар тем не менее быстро карабкался вверх. Сердце его по-прежнему билось тревожно: он знал, что чамы перегруппируются и начнут поиски. Он представлял собой угрозу для них как наследник трона, а угрозы нужно устранять.

Достигнув наконец самых верхних ветвей, располагавшихся выше большинства окружавших баньян деревьев, он остановился и помог Аджадеви подняться и устроиться рядом с ним. Хотя джунгли частично закрывали вид, все же им удалось разглядеть вдали Ангкор-Ват и некоторые более мелкие строения. Город все еще горел, и в небо поднимались громадные клубы черного дыма. Джаявар подумал о своих детях, о том, что они, вероятнее всего, погибли, и стену, которую он возвел, чтобы сдерживать свои эмоции, вдруг прорвало. Глядя на свой разрушенный дом, он не выдержал, и его забрызганные кровью плечи содрогнулись от рыданий.

Аджадеви смотрела на его слезы, но не плакала вместе с ним. Она знала, что поплачет позже, когда он уснет. А сейчас она нужна была ему сильной. Благодаря ее любви и силе духа он сможет взять себя в руки. А без этого он пропадет.

Она положила ладонь на его рану, благодаря богов, что удар копьем был скользящим. Она пыталась высмотреть чамов, но, так и не увидев ни одного, закрыла глаза и принялась молиться.

— Молитвы… нам не помогут, — прошептал он, хотя был не менее набожным, чем она. — Они уже не спасут… моих сыновей и дочерей. А также моих мать и отца.

Аджадеви покачала головой:

— Твои родители были стары и болели. Теперь же они возродятся в новой жизни. Будь ты сам на их месте, какую судьбу предпочел бы?

— А как же мои дети? Что ты скажешь об их жизненном пути?

— Юные не успели запятнать себя ненавистью, преступлениями, завистью. У тебя были очень хорошие дети, и теперь они все возродились в новой жизни. Они еще на шаг приблизились к нирване, и никто не должен скорбеть по этому поводу.

— А я скорблю. И буду скорбеть.

Аджадеви снова нежно положила ладонь на его рану.

— Я знаю, меня тоже переполняет скорбь. Она охватывает меня с такой силой, что все краски мира блекнут. Но… но помни о том, во что мы верим. И верь в то, что твои сыновья и дочери возродились в новой жизни, как каждое утро всходит солнце. Они не ушли безвозвратно. И однажды ты воссоединишься с ними.

Он повернулся к ней.

— Я не могу… терять их таким образом. Ни теперь, ни когда-либо. Так что… пожалуйста, не обращай внимания на то, что я говорил до этого, и помолись вместе со мной. Помолись о том, чтобы они остались в живых.

— Конечно я помолюсь.

Муж и жена молились вместе, молились, чтобы небо послало им чудо. Джаявар знал, что без надежды, подаренной ему этими молитвами, у него не будет сил пережить весь этот ужас.

— Дети не должны умирать, — сказала Аджадеви. — Помни об этом. Помни, чтобы, когда победишь чамов, ты отпустил их детей на свободу.

— Победить чамов? — переспросил он, глядя на отсветы далеких пожаров. — У меня нет армии.

— Армия — это всего лишь собравшиеся вместе единоверцы. Создашь новую.

— Из кого?

— Из кого хочешь. Из остатков нашего народа, людей, которые, без сомнения, еще скрываются в этих лесах. Живи в изгнании, собирай армию, а затем вернись и заяви о своем праве на золотую саблю твоего отца. Точно так же, как ты спас этого мальчика, ты можешь спасти свое королевство.

— Но это же был всего лишь один ребенок!

— Любое королевство начинается с одного человека.

— Я не могу сделать того, что необходимо для этого. Я не могу…

Аджадеви убрала свою руку.

— Прежде чем ты расскажешь мне, что еще ты не можешь сделать, представь короля чамов на ложе твоего отца. Подумай о тех, чью смерть ты видел сегодня, о женщинах, оставленных нами там, о детях, ставших рабами, о лечебницах, которые ты хотел построить. Каждый кхмер рассчитывает на тебя, Джаявар. Твои дети, живые они или мертвые, также рассчитывают на тебя, в этой жизни или в следующей.

— Но я уже подвел их, моих малышей… Я подвел их всех.

— Ты все еще можешь им помочь. Да, сегодня наша река стала красной от человеческой крови, а также от горя, боли и страданий. Но копье того чама не случайно лишь слегка ранило тебя. Это значит, что тебе предначертано вернуться в Ангкор.

— Я должен был…

— Ты раньше никогда не сомневался в моих словах, Джаявар. Поэтому, прошу тебя, не сомневайся и сейчас. Мне необходимо, чтобы ты верил мне. Ради меня, пожалуйста, верь мне!

Джаявар уже хотел ответить ей, но тут издалека, с востока, донеслись приглушенные голоса. Это были голоса врагов, и теперь, когда он отдохнул, ему хотелось собрать своих людей и напасть на неприятеля. Он жаждал отомстить им.

— Нам нужно уходить, — сказала Аджадеви, потянув его за руку.

— Я хочу убить их.

— Потом. На сегодня уже довольно смертей, довольно убийств.

Закрыв глаза, он подумал о своих сыновьях и дочерях и содрогнулся, представив их мертвыми.

— Пойдем, следуй за мной, — сказала она. — Этот мир — мир бесконечных рассветов, и сегодня всего лишь один из многих дней. А завтра наступит следующий.

— Это произойдет нескоро.

— Поторопись, Джаявар. Они приближаются!

— Пускай.

— Прекрати эти глупости! Мы должны бежать или погибнем. Мы должны бежать, или наш город будет потерян для нас навсегда. Так что — бежим. И немедленно!

Вдалеке вновь послышались крики. Враги вышли на их след. Джаявар заставил себя подавить ярость и скорбь. Быстро спустившись с дерева, он приказал своим людям следовать за ним, и вскоре они снова были в пути. Его рана открылась, по ноге струилась кровь, и капли ее падали на землю. Но это наша родная земля, напомнил он себе. Земля наших предков. А чамы явились, чтобы присвоить ее. Они убивают и грабят. Сегодня они победили. Но земля эта обагрилась кровью кхмеров, а не чамов. Джаявар поклялся себе, что однажды они с Аджадеви придут сюда, чтобы вернуть все это себе. Они освободят попавших в рабство, они еще пройдут по стопам своих предков.

Джаявар продолжал двигаться вперед. Теперь он вел людей за собой, помогая ослабевшим и раненым. Хотя за сегодняшний день им не очень-то везло, удачей было уже то, что сейчас он бежал на запад, подальше от своего родного дома. Если бы он видел, что происходило с его народом, если бы стал свидетелем всех тех ужасов, которые переживали его люди, он бы обязательно вернулся и погиб бы от рук чамов, наводнивших его страну. Он бился бы с ними до конца, пока враги не принялись бы плясать в его крови, и даже Аджадеви не смогла бы удержать его от этого.