Прочитайте онлайн Танцующая на лепестках лотоса | Глава 4 Его нашли

Читать книгу Танцующая на лепестках лотоса
4718+4292
  • Автор:
  • Перевёл: Игорь Толок
  • Язык: ru

Глава 4

Его нашли

Джаявар зевнул, поднял голову и посмотрел на свою спящую жену. Осторожно натянув шелковое покрывало на ее обнаженное плечо, он взял саблю и встал на колени. Поднимаясь на ноги, он вглядывался в светлеющее небо, пытаясь угадать, каким будет этот день. Снаружи угадывались очертания временных жилищ, где укрывались его люди. По его приказу все они для маскировки были выстроены из бамбука и тростника и располагались беспорядочно, не в одну линию.

Первые отряды сиамских наемников привезли с собой рулоны шелка и более грубой ткани, а также оружие, инструменты, еду и лекарства. Прибывавшие из Ангкора кхмеры тоже брали с собой самое необходимое, и мало-помалу то, чего им раньше очень не хватало, появилось в изобилии. Недоставало теперь только воинов. Людей у Джаявара было мало. Даже с учетом сиамских наемников на каждого его воина приходилось по два чама. То, что о его армии вряд ли знали чамы, было преимуществом, но мысль о том, как уравновесить малочисленность своего войска, не давала ему покоя ни днем ни ночью.

Осторожно, чтобы не разбудить никого из сотен спавших вокруг мужчин, женщин и детей, Джаявар шел, обходя деревья, навесы и погасшие костры. Уровень воды в реке, похоже, еще понизился — обнажились новые рисунки, вырезанные на камнях. Взгляд Джаявара привлекли изображения Шивы и Вишну на поверхности скал. Он кивнул нескольким часовым и начал подниматься по тропе, которая вела на вершину ближайшего холма.

По мере того как он поднимался все выше, запахи и шум лагеря таяли и их место занимали звуки и ароматы природы. Тонко пахла цветущая орхидея. В земле ковырялись птицы в поисках червей и личинок. По широким листьям ползали улитки, проедая в них дыры, а тропу перебежала громадная, длиной с его руку, многоножка. Где-то наверху громко долбил сухой ствол или ветку дятел.

Джаявар быстро взбирался на холм, напрягая свои мышцы. Он должен быть в форме, поскольку очень скоро ему понадобится вся его сила. Он не слышал мягких шагов у себя за спиной и не догадывался, что маленькая рука держит копье с искусно украшенным резьбой древком. Очень часто в последнее время он думал о том, где лучше атаковать чамов, стоит ли сражаться с ними в Ангкоре или имеет смысл выманить их из города. Если это будет в Ангкоре, возможно, к его армии присоединятся кхмеры, захваченные в рабство. Но такое сражение могло разрушить город, и мысль об этом, об осквернении святилищ была невыносима для него.

Скорее всего, Индраварман ожидает, что Джаявар попытается захватить боевых слонов. Использование этих мощных животных могло бы частично лишить чамов превосходства в живой силе. Любому воину известно, что в бою сотня боевых слонов стоит тысячи человек. И все же Джаявар колебался — уж больно очевидной была такая тактика. Он думал, не лучше ли драться там, где слоны не станут преимуществом ни одной из сторон, — возможно, в густых джунглях или на заболоченных берегах Великого озера. Однако как увести Индравармана подальше от его ресурсов, оставалось для Джаявара проблемой, которую он никак не мог решить.

Наконец он добрался до густо поросшей лесом вершины холма. Здесь были расставлены дозорные — они сидели на самых высоких деревьях; Джаявар, зная об этом, увидеть их не смог. Это были лучшие глаза и уши во всем его войске. Если появятся чамы, сразу же прозвучит сигнал тревоги. Воины выстроятся в боевой порядок и защитят своих близких.

При мысли о том, что сражение с чамами может произойти в этой долине, Джаявар почувствовал, как по спине его потекла струйка холодного пота. Дыхание его участилось. Он посмотрел вниз, а потом на небо. Биться здесь означало бы для них гибель, потому что Индраварман окружил бы их и, пользуясь численным превосходством, просто взял бы измором. Нет, драться с ними нужно на юге, в прямой видимости от Ангкор-Вата. Там, по крайней мере, кхмеры смогут видеть это святое место, дом их богов.

Джаявар опустился на одно колено. Закрыв глаза, он начал молиться. Он просил богов защитить его народ, просил, чтобы чамы ушли с их земли, просил благополучия для дорогих ему людей — как живущих, так и еще не родившихся. Он так сосредоточился на молитве, что не слышал приближающихся к нему шагов. А они были то мягкими, осторожными, то торопливыми. Человек занес над его головой саблю. Открыв глаза, Джаявар увидел перед собой кхмерского воина, увидел в его глазах свою смерть, но уже ничего не мог сделать. Сабля поднялась еще выше. В этот момент из подлеска вылетело копье. Бросок был слабым, и копье, не долетев до нападавшего, воткнулось в землю перед ним, но это заставило его замереть на месте; его рука с саблей дрогнула.

Воспользовавшись этим, Джаявар резко отклонился вправо и, выхватив свою саблю, отвел удар, который должен был снести ему голову. Сказались опыт и годы тренировок. Он, целый и невредимый, вскочил на ноги. Его сабля стала продолжением его руки, его жаждой жизни; она ритмично поднималась и опускалась, и в предрассветном воздухе раздавался звон металла о металл. Издав боевой клич, противник снова бросился на него, но каждый его удар Джаявар неизменно отражал. Внезапно он подумал об Аджадеви и о том, что этот человек хочет забрать его у нее. Осознание этого привело его в ярость, и тяжелое оружие в руке вдруг стало необычайно легким, словно высохшая на солнце палка. Его сабля начала плясать, крутиться, резко взметаться и стремительно падать.

Нападавший был дважды ранен и умер еще до того, как упал на землю. Внезапно вспомнив про копье, Джаявар круто развернулся и, увидев перед собой мальчика, шагнул в его сторону. Мальчик поднял руки вверх и что-то прокричал. И только тогда Джаявар остановил свою уже занесенную над ним саблю.

Мгновение он и мальчик стояли и молча смотрели друг на друга; у обоих тяжело вздымалась грудь, а мысли в голове путались. Затем мальчик упал перед ним на колени и низко поклонился. Оглянувшись и увидев, что его противник мертв, Джаявар все же не торопился прятать саблю в ножны.

— Это копье… оно твое? — спросил он, все еще тяжело дыша.

Мальчик кивнул.

— А этот человек? Ты знаешь его?

Тот помотал головой из стороны в сторону.

— Говори! — потребовал Джаявар. — Скажи мне то, что я хочу знать.

Однако ребенок продолжал молчать.

— Да говори же!

По детской щеке побежала слеза.

— Вы спасли мне жизнь… о великий король.

— Что?

— В тот день… в джунглях… когда за нами гнались чамы. Вы тогда несли меня на себе.

Джаявар вспомнил мальчика-раба, которого они подобрали, когда бежали от чамов в день их вторжения.

— Но что ты делаешь здесь?

— Я сделал… это копье для вас… о великий король. И я просто хотел отдать его вам.

— Значит, ты следил за мной? А когда наемный убийца хотел меня убить, ты бросил это копье?

— Да. Но… бросок был слабым. Простите меня. Прошу вас, простите меня!

К Джаявару постепенно возвращалась способность слышать голоса джунглей. Дятел все так же продолжал долбить дерево. Весело стрекотали цикады. Джаявар наслаждался этими звуками. С чувством благодарности за то, что остался жив, он наклонился и протянул мальчику руку, помогая тому подняться на ноги.

— Как тебя зовут, малыш?

— Бона, о великий король.

Джаявар продолжал окидывать взглядом джунгли, чтобы убедиться, что они не таят в себе новых опасностей.

— Спасибо тебе, Бона. Я обязан тебе жизнью. Но, пожалуйста, называй меня «мой король».

Мальчик потупил взгляд.

— Но ведь я промахнулся… мой король.

— Ты заставил его замереть. И это подарило мне время, которого у меня не было.

— Он собирался убить вас, мой король.

Джаявар кивнул и, подойдя к убитому воину, осмотрел своего противника, обыскал его набедренную повязку в поисках спрятанного там оружия или какого-то приказа. В нее было зашито что-то тяжелое, и Джаявар разорвал материю. На землю вывалилось несколько золотых монет.

«Чамские монеты, — отметил Джаявар. — Плата наемному убийце, ассасину. Человеку, который решился убить своего короля за обещанное богатство. И он не последний, кто придет за моей жизнью. Но кто заплатил ему? Кто-то из нашего лагеря или тот, кто остался в Ангкоре?»

Джаявар раздумывал над этим, рассеянно перебирая монеты в руке. Не находя ответа, он поднял с земли копье и, разглядывая его древко, провел пальцем по искусной тонкой резьбе.

— Ты сам это сделал, Бона?

— Да, мой господин. Для вас.

— А ты не следил за мною раньше? Несколько недель тому назад, когда мы впервые спрятались в этих джунглях? А еще и вчера?

— Да, это был я. Простите меня.

— Не извиняйся.

— Я только хотел встретиться с вами… и отдать вам это копье.

— Это хорошее оружие. Самое красивое из того, что я видел.

— Благодарю вас, мой господин.

Джаявар вспомнил, как он спас этого мальчика и как тогда бежала к нему за сыном его мать.

— Ты раб, Бона?

— Да. Как и моя мать.

— А твой отец?

— Он умер.

Кивнув, Джаявар подумал о том, чем ему наградить ребенка. Он внимательно рассматривал копье, продолжая водить пальцами по замысловатому рисунку резьбы.

— Бона, а хотел бы ты стать подмастерьем у нашего оружейника? Я его прекрасно знаю. Все время находясь возле горна, он стал раздражительным, но человек он хороший. Он мог бы многому тебя научить.

Бона поднял на него глаза:

— Но… мой господин… я же должен…

— Ты должен делать то, до чего мы с тобой сегодня договоримся. И если мы договоримся, что ты будешь подмастерьем у оружейника, так оно и будет.

Мальчик заулыбался, от радости встав на цыпочки.

— Спасибо вам, мой господин. Моя мама будет очень довольна.

— Тогда иди. Иди и расскажи ей, что ты сделал сегодня. А я поговорю с оружейником. Завтра разыщи его. Он расположился у изгиба реки, ниже по течению.

— Да, мой господин.

Бона тут же бросился бежать, но Джаявар протянул руку и поймал его за плечо. Он внимательно всматривался в лицо ребенка. И хотя тот совсем не был похож на него, он подумал, что, может быть, Бона отправился сюда не случайно, может быть, кто-то из его погибших сыновей и дочерей указал ему дорогу на этот холм.

— И все-таки почему ты пришел сюда? — тихо спросил он.

— Я должен был прийти, — ответил Бона. — Когда я увидел, как вы выходите из лагеря… я просто понял, что должен прийти.

* * *

На расстоянии половины дня пути, к югу от места засады Воисанна шла вслед за Асалом по звериной тропе. Большую часть утра они молчали, а он все время держал наготове саблю. Он молился за своих людей, которые бились с сиамцами, думал, как объяснит свое бегство королю, и постоянно вглядывался в джунгли в поисках возможной опасности.

Но сиамцев со времени нападения они больше не видели и не слышали, так что в конце концов Асал вложил саблю в ножны и начал негромко задавать Воисанне вопросы. Он расспрашивал девушку о ее семье, о ее мечтах и верованиях. В отличие от большинства знакомых ей мужчин, он не пытался, выслушав ее ответ, долго разглагольствовать, похваляясь своим жизненным опытом. Скорее ее ответы побуждали его задавать еще более сложные и волнующие вопросы. Он интересовался, о чем она думает, о чем спрашивает себя в ночной тиши.

В паузах между его расспросами Воисанна думала о том, что он вернулся за ней, бросив своих людей ради ее спасения. Если бы не он, ее участь была бы ужасной; скорее всего тот сиамский воин убил бы ее. Тогда она уже чувствовала дыхание смерти, и только спасшись, она поняла, насколько ей хочется жить. Хотя Воисанна верила в реинкарнацию, она страстно хотела познать радости своего теперешнего существования в образе молодой женщины, которая уже видела все самое страшное, что только может произойти в жизни.

— Почему ты пришел за мной? — тихо спросила она.

— Соскучился по твоим оскорблениям. Уж больно давно ты в последний раз называла меня собакой или трусливым чамом.

— Нет, я серьезно. Скажи мне, почему ты это сделал?

Он отодвинул нависший над тропой стебель бамбука; со лба его капал пот.

— Потому что, моя госпожа, во время боя я мог думать только о тебе.

Лицо ее расцвело в улыбке.

— И что ты думал обо мне?

— Я не мог вынести мысль, что тебе могут причинить вред.

— Но такое уже случалось со мной раньше.

— Но тогда рядом с тобой не было меня.

Она кивнула и в этот момент заметила отпечатки звериных лап в засохшей грязи. Хотя она и не умела охотиться, но догадалась, что следы эти принадлежат тигру.

— Там, в Ангкоре, — сказала она, — я готовила для тебя подарок.

— Правда?

— Да, это было ожерелье. Я украсила его кусочком нефрита. И все для того, мой господин, чтобы показать, как я к тебе отношусь.

— Мой господин?

— Ну, если я для тебя госпожа, то ты — мой господин.

Улыбнувшись, он повернулся и широким жестом обвел подступавшие к ним со всех сторон джунгли.

— И мы с тобой правим всем этим королевством? Этими растениями и животными?

— Да, мой господин. Это наши владения. Правда, наши подданные разбегаются от нас врассыпную.

Он рассмеялся, и этот смех удивил ее. Он был глубоким и гортанным, она никогда раньше не слышала, чтобы он смеялся.

— А как же наши троны? — спросил он.

— Пойдем, — ответила она, взяв его за руку. — Я тебе сейчас покажу.

— Сделай милость.

Она улыбнулась и повела его за собой, чувствуя необыкновенную легкость в ногах. Сначала Воисанна просто шла, но потом, устав от предосторожностей, она, продолжая держать его за пальцы, побежала по тропе. Он снова засмеялся, и она побежала еще быстрее, не обращая внимания на ветки, хлеставшие их по рукам, и тревожные крики обезьян над головой. Она бежала, как в детстве, — не с целью побыстрее попасть из одного места в другое, а чтобы ощутить радость движения, почувствовать бьющий в лицо ветер. Кусты по бокам расплывались, под ногами мелькали корни деревьев, а она все бежала, чтобы он увидел ее силу, чтобы понял, что она не боится неизвестности. Она все бежала и бежала, с фонтанами брызг перескакивая ручьи и не отпуская его руку. Ее переполняли радость, восторг, и было непонятно, происходило это из-за того, что она жива, или же потому, что они с ним остались наедине. Они уже оставались одни в его комнате, но от этой уединенности в джунглях веяло свободой и очищением. Никто не следил за ними, никто их не слышал. Они действительно были королем и королевой в этих бесподобных владениях.

От быстрого бега грудь ее тяжело вздымалась, на плечах блестел пот. Замедлив шаг, она пошла по ручью, который вел к глубокой заводи под большим баньяном. Отпустив наконец руку Асала, она бросилась в воду и нырнула. Прохладная вода наполняла тело энергией. Она позвала к себе Асала и весело захохотала, когда он ринулся было к ней, но затем вспомнил о своей сабле и быстро вернулся на берег, чтобы отцепить ее и прислонить к большому камню. Вскоре он был уже рядом. Она брызнула в него водой, попыталась уклониться от его немедленного ответа, а затем внезапно оказалась в его объятиях.

То, что произошло потом, удивило ее саму: она, не задумываясь, подалась вперед, стерла брызги с его лица и поцеловала его. Губы у него были мягкими, но она не замечала этого, как не чувствовала прикосновения воды, омывавшей ее грудь, или лучика света, ласкавшего ее плечо. Вообще ничего не чувствуя, кроме обжигающего желания, она притянула его к себе. Он приподнял ее, они оплели друг друга руками, ее груди крепко прижались к его груди. Ноги ее оторвались от песчаного дна, она стала невесомой. Склонившись к нему, она целовала его так же, как только что бежала, — в радостном возбуждении, с восторгом, рожденным надеждой. Он был единственным, что сейчас имело для нее значение, поскольку в нем она нашла то ощущение единения, которое некоторые люди называют любовью.

Неутоленное желание переполняло и захлестывало ее, она продолжала целовать его, крепко прижимаясь к нему. Застонав, она обхватила его ногами и еще сильнее прижалась к нему. Их движения становились все более неистовыми. Он покачнулся, но удержался на ногах и понес ее на берег, где попытался уложить. Но она стала на колени, не переставая целовать его. Он склонился над ней, и его губы двинулись сначала к ее шее, а затем к груди. Выгнувшись дугой, она, вцепившись в узел его волос, вскрикивала, когда он целовал и ласкал ее.

Они перекатились вправо, и она оказалась на нем. Руки его скользнули под ее юбку, сжав ее бедра у основания тугих ягодиц. Она застонала и поцеловала его сначала в губы, потом в шею. Рот ее приоткрылся, и она укусила его за плечо, словно хотела съесть его целиком. Сжимая ее все крепче, он шептал ей на ухо, как он хочет ее, как много дней и ночей мечтал о том, чтобы прикоснуться к ней.

Его слова понудили ее двигаться быстрее — мысли ее путались, но инстинкты требовали решительных действий. Они еще раз перевернулись, и теперь уже сверху оказался он. Разорвав шнурок, удерживавший ее юбку, он отбросил ее в сторону. Пальцы лихорадочно разбирались с собственной одеждой, и вскоре он тоже оказался голым.

Воисанна всегда считала, что перерождение придет к ней после смерти, но, сгорая в огне страсти, она чувствовала себя так, будто уже путешествует из одной жизни в другую.

* * *

К северу от них, но все еще на расстоянии дневного перехода от Бантей Срея, или Цитадели женщин, как это место называли в народе, Вибол, Прак, Сория и Боран сидели рядом и смотрели на останки лошади. Они поджидали кхмерских воинов, которые ушли вперед на разведку. Бедное животное, раненное двумя стрелами, похоже, было брошено всадником и само пришло сюда с далекого поля битвы, потому что никаких других следов сражения вокруг не было. Лошадь, лежавшая в густых зарослях папоротника, была то ли добита хищниками, то ли найдена ими уже мертвой, потому что на данный момент от нее мало что осталось. Стрелы были изгрызены и все в крови. Скелет уже был облеплен насекомыми, и очень скоро все это превратится лишь в груду разбросанных костей.

Пока мать прикладывала лечебную мазь к порезу на его предплечье, Вибол думал про эту лошадь, из-за которой всем им стало тягостно на душе. Казалось, что даже глубоко в джунглях и так далеко от чамов война все равно преследует их, крадется за ними по пятам, словно туман прохладным утром. И тогда как Вибол радовался, что лагерь кхмеров уже близко, его мать, похоже, с каждым шагом все больше теряла уверенность. В это утро она сказала ему, что они, как ей кажется, идут навстречу своей смерти и им нужно двигаться в другом направлении. Когда же она заглянула ему в лицо в ожидании ответа, он кивнул и сказал: значит, дальше он пойдет один.

Вибол верил, что ему на роду написано стать воином, а не рыбаком. Он уже попробовал себя в ремесле отца и преуспел в этом. Но когда пришли чамы, крючки и сети никого не смогли спасти. Чамы несли смерть людям, используя свою силу, используя силу, они избивали его, и точно так же, используя силу, их нужно было выгнать из Ангкора.

Вначале Вибол жаждал мести. Ему ужасно хотелось отомстить за свой народ и за себя самого. Но теперь он готов был драться за будущее, потому что считал, что, если не заставить чамов убраться из Ангкора, его близкие всегда будут бояться того, что ждет их впереди. Они никогда не будут чувствовать себя спокойно в присутствии чамов, как и он. И не только потому, что видел, что они сделали, какие страдания уже причинили. Жить в стране, где господствуют чамы, было все равно что ловить рыбу из лодки, полной змей, — рано или поздно кто-то из них наверняка укусит.

Несмотря на то что Вибол был уверен в правильности и необходимости такого выбора, он сожалел о том, что причиняет боль близким людям. Прак был задумчив и постоянно играл на своей флейте грустные мелодии. Мать суетилась вокруг них обоих, чего не делала с тех пор, как они были детьми. А их отец пытался учиться тому же, чему учился Вибол, — рубить саблей и защищаться щитом. Но отец не был воином. Он всю свою жизнь был терпеливым — сидел в лодке и вглядывался в поверхность воды в поисках какой-либо рыбы. Исходя из того, что Вибол уже знал о методах ведения боя, война подходила для людей быстрых умом и телом. А его отец этими качествами не обладал.

— Дальше я должен идти один, — сказал Вибол уже не в первый раз.

Сория перестала обрабатывать рану на его руке и спросила:

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что вы все должны быть вместе. Это я должен уйти, а вы — остаться.

Прак закрыл глаза.

— Ты думаешь, что воды рек так уж отличаются от крови братьев?

— Я…

— Реки связаны. И мы с тобой связаны тоже.

— Но я не хочу вести вас туда, куда вы идти не хотите.

— Не нужно рассказывать мне, чего я хочу, а чего не хочу, — сказал Прак, качая головой. — Ты считаешь, что из-за того, что я не вижу, я не могу помочь? Что я должен просто убежать в джунгли? Так я обуза для тебя, Вибол? Что теперь, когда ты нашел своих героев-воинов, я буду тебя задерживать?

Боран прокашлялся:

— Они говорят, что мы всего в одном дне пути от храма, от наших. Ты не задерживаешь нас, Прак. Ты никогда нас не задерживал, никому даже в голову это не приходило.

— Но все ожидают, что я убегу.

Вибол протянул руку к брату; он сейчас очень жалел, что Прак слепой, и ему ужасно хотелось, чтобы это было не так, но он прятал это желание очень глубоко, потому что брат не должен был его почувствовать.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной. И я всегда хотел этого, — сказал Вибол.

— Может, глаза мои подкачали, зато слух у меня острый. И я не верю тому, что ты говоришь.

— Тогда ты просто не слышишь меня.

— Неужели?

Вибол отмахнулся от комара.

— Не слышишь. Потому что…

— Оставь меня в покое!

— Потому что, когда мы вместе, у нас работают твой ум и мои глаза. Так было всегда, когда мы ловили самую большую рыбу, выторговывали лучшую цену, находили в себе смелость заговаривать с девушками, живущими во дворцах. Все это мы с тобой делали вместе, и ты участвовал в этом так же, как и я.

Прак отвернулся, сморщившись: от останков лошади исходило зловоние.

— Что, по-твоему, я должен сделать?

«Я хочу, чтобы ты выжил, — подумал Вибол. — Хочу, чтобы ты поддержал мать, если со мной что-то случится. Если рядом будете вы с отцом, горе ее не сломит. Может, чтобы справиться с ним, ей понадобится не один месяц или даже год, но когда-нибудь это все же произойдет».

— Я хочу, чтобы ты делал то, что хочешь делать сам, — наконец ответил он.

— Я хочу идти дальше. Я уже думал над тем, как напасть на чамов. И я, как и ты, хочу победить их.

Вибол заметил, что при этих словах мать вздрогнула.

— Мы будем осторожны, — сказал он, глядя ей в глаза. — Обещаю.

Она отвела взгляд.

Со стороны тропы послышались голоса. Это возвращались воины. Боран взял своих близких за руки и притянул их ближе друг к другу.

— Я всегда пытался, — тихо сказал он, — держать наших мальчиков подальше от войны. Потому что сильные, но бедные мальчики часто уходят на войну. Там такие мальчики могут создать себе имя, могут заработать на жизнь. Но война отвратительна, как туша животного, плавающая в воде. Она портит чистых. Она калечит невиновных. Возможно, вы восхищаетесь этими воинами и берете с них пример — может быть, так и должно быть. Похоже, они достойные люди, но простые, незнатного происхождения, как и вы. И когда начнется битва, когда бедные окропят землю своей кровью, богатые будут стоять наготове, чтобы схватить то, что уцелеет. Такова природа войны. Вы будете драться, страдая и истекая кровью. А плоды будут пожинать те, кто наблюдал за всем этим со стороны.

— Но, отец, — сказал Вибол, — есть войны, которые нужно вести.

Боран кивнул:

— Погоди, сынок. Погоди минутку. Я думал об этом столько, что за это время можно было бы расставить сотни сетей, и хочу поделиться своими мыслями. Я согласен с тобой — некоторые войны действительно нужно вести, хоть таковых и немного. Мне кажется, что королевство вообще — это хорошо, но иногда королевством правит человек со злобой в душе. И тогда такой король нападает на соседа, а сосед вынужден защищаться, иначе его народ может прекратить свое существование. Наши дома уничтожены, наши люди убиты или попали в рабство. Да, я хотел убежать от этой войны, обнять вас всех и увести куда-то далеко, где спокойно и красиво, но я не могу уйти в такое место. Я не могу этого сделать, потому что способ нашей жизни важнее, чем моя собственная жизнь. И если при этом мне придется умереть ради того, чтобы ваши дочери и сыновья были свободными людьми, живущими по нашим законам и под нашими флагами, что ж, значит, так тому и быть.

Сория молча встала и отошла в сторону, а Вибол пристально смотрел на отца, только теперь поняв причину и смысл его действий. Долгое время он боялся, что его отец трус. Страх этот заставил его отвернуться от человека, которого он всегда любил. И только сейчас Вибол понял, что его отец такой же отважный человек, как эти возвращающиеся воины, как все остальные. Его отец не хотел драться, но будет это делать. И не ради себя, а ради детей своих детей.

Виболу стало стыдно, что он усомнился в собственном отце, человеке, который научил его ловить рыбу, читать послания ветра и воды. Они вместе смеялись, вместе плакали, и его отец вовсе не был трусом.

— Прости меня, — прошептал он, потянувшись к отцу и сжимая его крепкую, покрытую шрамами руку, которая была ему так хорошо знакома. — Прости меня, я был таким дураком!

Отец в ответ тоже сжал его руку.

— Ты только оставайся рядом со мной, сынок. Когда начнется бой, старайся держаться неподалеку, и тогда мы с тобой сможем защитить друг друга.

* * *

Сидя на своей раненой лошади, Индраварман вытирал с лица брызги крови своих врагов; он до сих пор был в ярости, что его армия попала в засаду и понесла существенные потери. Хотя в его распоряжении были еще тысячи воинов, оставшихся в Ангкоре, он рассчитывал вернуться из похода, ведя Джаявара на цепи, а вместо этого получил сокрушительный удар по репутации и подорвал уважение к себе. Несомненно, весть о том, что его унизили сиамцы, вдохновит кхмеров.

Индраварман то и дело смотрел по сторонам. Он ненавидел эти джунгли. Он устал от всех этих насекомых, летучих мышей и колючих растений. Несмотря на отчаянное желание сразиться с врагом, он хотел воевать на открытой местности, где мог видеть противника, где сила могла схлестнуться с силой. А война в джунглях была для трусов, потому что здесь можно прятаться в лесу и убивать из укрытия.

Когда Индраварману удалось собрать своих людей и контратаковать сиамцев, те тут же бросились врассыпную, как стайка мелкой рыбешки, завидевшей цаплю. И все же урон ему был нанесен немалый. Голова колонны, которая должна была уподобиться наконечнику копья, была смята. Там находились Асал и другие высшие военачальники, и все они подвели своего короля, позволив врагу атаковать так, что это оказалось полной и обескураживающей неожиданностью для всех. Четыре сотни чамов были либо убиты, либо тяжело ранены. Но хуже всего было то, что Джаявар был по-прежнему жив.

Разъяренный Индраварман с силой ударил свою лошадь по крестцу открытой ладонью. Животное, раненное саблей, раздуло ноздри и лишь очень ненадолго ускорило шаг. Индраварман подозвал к себе По Рейма, вспомнив, как тот простым тычком копья вывел из строя сиамского командира. Позже этот сиамец сломался под пытками ассасина и умолял даровать ему жизнь, рассказав во всех подробностях о предложении Джаявара. Этот человек продался за золото, и, когда По Рейм наконец закончил с ним, Индраварман лично сунул ему в горло монету, а потом смотрел, как тот, задыхаясь, умирал.

Тропа была достаточно широкой, чтобы По Рейм смог догнать его, и вскоре их лошади уже ехали рядом.

— Вы звали меня, о великий король?

— Почему меня окружают такие слабаки?

— Я не…

— Джаявар, обещая золото, которого у него нет, привлек на свою сторону сиамцев, тут же слетевшихся сюда, как стая мух на падаль. А мои люди, едва завидев врага, бросились наутек, словно дети!

По Рейм про себя ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— Где Асал? — требовательным тоном спросил Индраварман и снова ударил лошадь, чтобы отъехать подальше от своих людей. — Почему его позиция была смята?

— Его женщина сбежала, король королей. Люди говорят, что он пришел за ней еще до того, как начался настоящий бой.

Индраварман выругался, вспомнив, как Асал беспокоился по поводу своих пропавших разведчиков.

— Если он бросил свой пост и если то, что ты слышал, подтвердится, он умрет на костре. Трусов всегда лучше убивать огнем.

— А его шлюха?

— Она умрет вместе с ним.

— Что ж… подходящая участь.

— А ты хотел бы получить их в свои руки, чтобы сделать с ними то, что хочется тебе?

По Рейм кивнул:

— Я бы, о великий король, предпочел смотреть им в глаза, когда они будут умирать. А огонь будет держать меня на расстоянии.

— Но почему? Почему тебя так интересует чужая смерть?

— Потому что, умирая на твоих руках, человек отдает тебе свою душу.

— Так ты забираешь чужие души, По Рейм? Считаешь себя Богом?

— Я…

— Думаешь, и мою душу можешь забрать?

— Ваша душа, король королей, будет существовать вечно.

В рот Индраварману попала пыль, и он сплюнул.

— Я презираю джунгли, По Рейм. Ты, похоже, получаешь удовольствие, прячась в зарослях, но я и презираю и ненавижу их. Я бы предпочел открытое поле битвы, где мог бы видеть своих врагов.

— Джунгли хороши для крестьян, мой король. Что же касается ваших врагов, позвольте мне убить их, прежде чем они смогут еще раз вас огорчить.

— Ты говоришь об Асале?

Сквозь кроны деревьев над головой пробился солнечный луч и упал на лицо По Рейма. Он поднял руку, прикрывая глаза от солнца.

— Этот любитель кхмерок сбежал, когда был крайне необходим вам, когда ваша жизнь была в опасности. Мне доложили, что он так и не вынул саблю из ножен.

— Но до последнего времени все его советы были весьма ценными, По Рейм. Ведь это он посоветовал мне подойти к Ангкору на лодках, это он вел моих лучших людей от победы к победе.

— И где же он теперь, мой король?

— С этой кхмеркой, — ответил Индраварман. — И поэтому она должна умереть. Но вот он пусть немного поживет. Он мне еще нужен. Я хочу получить Джаявара живым, и Асал может стать тем человеком, который приведет его ко мне.

— Я бы…

— Мы уже потеряли четыре сотни бойцов, По Рейм. Завтра, когда мы вернемся в Ангкор, выбери четыреста самых подходящих кхмеров и всех, кого только сможешь найти. Поставь их во внутреннем дворе храма, пусть наши люди потренируются на них в метании копья и стрельбе из лука. И там ты можешь собрать столько душ, сколько захочешь.

По Рейм прищелкнул языком.

— А что потом? Должен ли я искать этого труса?

— Нет. Потому что он вернется, как всякий преданный хозяину пес. Если его объяснение по поводу своего отсутствия меня удовлетворит, он останется жить. И не потому, что я такой милостивый, а потому, что его ум острый, как стальной клинок. И пока что мне просто необходимо иметь при себе несколько светлых голов.

— Но как только фальшивый король…

— Я уже говорил тебе: когда Джаявар будет моим, Асал станет твоим.

— Благодарю вас, о великий король.

— Так что молись своим богам. Молись себе самому, По Рейм, чтобы все это закончилось побыстрее. Потому что терпение мое на исходе. Оно уже покидало меня ранее, а когда это происходит, сознание мое затуманивается, я забываю о великодушии и люди вокруг меня начинают умирать.

* * *

Костер был маленьким, слабое пламя колыхалось от малейшего дуновения ветерка, отгоняя темноту ночи лишь на несколько шагов. Асал развел его не для того, чтобы греться, поскольку было очень тепло, а чтобы держать на расстоянии москитов. Он и Воисанна отдыхали у ручья под выступающим из известнякового склона козырьком. Эта полупещера была достаточно глубокой, чтобы они могли улечься в ней, и только ноги их высовывались наружу. По другую сторону костра он установил щит из бамбука, скрывавший огонь. Чтобы заметить костер, нужно было подойти почти вплотную, а поскольку они с Воисанной давно ушли со звериной тропы, он не очень переживал, что их найдут в этом уединенном месте. Хотя, разумеется, и сабля и щит были у него под рукой.

Асал нарубил листьев папоротника и выстлал ими пол их укрытия — получилось неплохое ложе. Они ели плоды диких фруктовых деревьев и орехи, купались в заводи и установили вокруг своего нового жилища заостренные колья — на случай, если в темноте к их лагерю попробует подойти человек или зверь. С заходом солнца они вместе помолились, попросив у богов милости в большом и малом. Обратившись с просьбой к богам защитить Воисанну, Асал также помолился за своих людей. Он всегда сражался, думая о них, а теперь, впервые в жизни, чувствовал себя так, будто предал их. Он должен был заранее почувствовать опасность, должен был отвести своих людей на позицию, более пригодную для отражения нападения. Но хуже всего то, что он вынужден был бросить их на произвол судьбы, чтобы защитить Воисанну. Его эмоции взяли верх над чувством долга, и, хотя Асал считал божьим благословением то, что ему удалось спасти Воисанну, он горько сожалел, что не мог также спасти многих своих людей — смерть некоторых из них под саблями сиамцев он видел собственными глазами.

Теперь же, когда они с Воисанной, скрестив ноги, сидели у костра, он поглядывал по сторонам, чтобы убедиться, что должным образом подготовился к ночи. На расстоянии в несколько длин копья начинались заросли бамбука, доходившие до воды. Стоявшие рядом высокие деревья заслоняли темнеющее небо. Квакали лягушки, стрекотали цикады, повсюду, преследуя насекомых, носились летучие мыши, каким-то чудом не наталкиваясь на ветки деревьев. Тихо журчал ручей, на его поверхность падали слабые отблески огня.

Закрыв глаза, Асал снова вспоминал о битве. Он знал, что во время атаки погибло много его соотечественников, и задавал себе вопрос, были ли убиты или ранены Индраварман и По Рейм. На защиту короля при любых обстоятельствах были бы брошены все силы. И все же существовала вероятность, что случайная стрела или копье могли унести его жизнь. В этом случае многие проблемы Асала решились бы сами собой. Он мог бы убить злобного ассасина, прежде чем тот явится убивать его. А после этого мог бы скрыться с Воисанной и ее сестрой. И тогда он был бы свободен.

Но тут, не желая обманывать себя и строить иллюзии, Асал напомнил себе, что Индраварман — очень опытный и искусный воин. Скорее всего он выжил в этой битве и теперь пытается узнать, почему Асал сбежал. И чтобы оправдаться, Асалу нужно будет за время их путешествия обратно в Ангкор придумать какое-то очень убедительное объяснение.

— О чем ты думаешь? — спросила Воисанна, поворачиваясь к нему.

Он, будто завороженный, смотрел, как отблески костра играют на гладкой коже ее лица, на ее губах. Он уже прочувствовал эти губы, он помнил их чарующую мягкость и хотел прикоснуться к ним снова.

— Возможно, моя госпожа, завтра утром тебе нужно будет скрыться. Твоя сестра сможет к тебе присоединиться — я приведу ее к тебе.

— Нет, я могу скрыться только с тобой.

— Но Индраварман знает про тебя, и уже поэтому тебе угрожает опасность. Он не доверяет мне и, чтобы добраться до меня, может воспользоваться тобой.

— Как король может не доверять своим военачальникам?

— Дело в том, что его способ добиться власти основан на предательстве. Его отец, за которым шли люди, был убит одним из его командиров. Индраварман боится того, что с ним произойдет то же, что и с его отцом; он боится, что то, что он делает с другими, может постигнуть и его самого. Кроме того, он не дал жизнь наследнику, у него нет ни сына, ни дочери. Его кровь не течет ни в чьих жилах, и поэтому он не верит никому на свете. Он прорвался к власти, уничтожая тех, кто мог противостоять ему.

Воисанна устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.

— А ты не пойдешь с нами, со мной и Чаей?

— А куда вы направитесь?

— Я должна найти наших. Не ради себя — ради Чаи. Ей необходимы друзья. Придет день, и ей понадобятся поклонники, которых у нее никогда не будет, если ей придется прятаться в джунглях вместе со мной.

Асал кивнул и обнял ее одной рукой. Хотя он боялся будущего и очень переживал из-за того, что ему, возможно, придется предать своих собратьев, прикосновение к ее нежной коже поднимало ему настроение. Наконец он сказал:

— Твои люди могут мне не обрадоваться.

— Но Джаявар очень великодушный, он умеет прощать. Я дважды встречалась с ним, и он меня вспомнит. А когда я поручусь, что тебе можно доверять, думаю, он мне поверит.

Костер начал затухать, и Асал подкинул в него пару веток; затем он стал всматриваться в джунгли, чтобы убедиться, что им не грозит какая-нибудь опасность.

— Было время, когда я с радостью отдал бы жизнь за свою родину. А сейчас я раздумываю над тем, не отказаться ли мне от нее.

— Прошу тебя, не делай этого ради меня.

— Если это случится, моя госпожа, я сделаю это ради нас обоих.

— Но, может быть… риск для тебя слишком велик. Может быть, тебе следовало бы вернуться.

Произнося это, она отвела взгляд в сторону, и он не поверил, что она действительно так думает.

— Большую часть своей жизни, — заговорил он, вновь подкармливая огонь хворостом, — у меня было ощущение, что боги бросили меня.

— Почему?

— Я чувствовал себя обманутым, потому что всех, кого я любил, у меня отняли. Моя мать, мой отец, мои братья и сестры — все они умерли. У меня от них остались только расплывчатые воспоминания, даже слишком расплывчатые. Но хуже всего то, что запечатлевшегося в моей памяти на самом деле могло никогда и не быть. — Сделав паузу, он повернулся к ней, сам удивляясь тому, что делится с ней сокровенным, но все же чувствуя необходимость рассказать об этом. — Я пытался убедить себя в том, что я не был одурачен и что лучшие черты моих близких живут во мне.

— Так оно и есть.

— Наверное. Я действительно люблю море, как любила его моя мать. А мой отец много рассказывал мне про ястребов, и я до сих пор постоянно ищу их в небе.

— Я заметила, что ты поднимаешь глаза вверх… время от времени.

Он улыбнулся:

— Я высматриваю их ради него, а плаваю — ради нее.

— Вот видишь, такие вещи нельзя отнять.

— Я пытался убедить себя в этом. Но после боя, во время которого я испытал одиночество и разочарование, я вновь почувствовал, что меня обманули, что боги относятся ко мне с презрением.

Она пододвинулась к нему.

— Я не всегда понимаю богов, — сказала она, проводя рукой по его бедру, — но я думаю, что они не могут быть настолько непостоянными, чтобы в один момент дарить нам свою милость, а в следующий — игнорировать наши мольбы.

В костре треснула ветка, и в черное небо полетели искры.

— То, что ты сказала, — правда. Потому что теперь я чувствую себя не обманутым, а получившим благословение. Боги привели меня в Ангкор, затем они сделали так, что я встретил тебя. Таким образом некоторые несправедливости моей жизни были исправлены. И поэтому, моя госпожа, я пойду с тобой. Я не настолько глуп, чтобы отказываться от такого благословенного дара.

— Ты правда так относишься… ко мне?

— Я отношусь к тебе… как к чему-то такому, что заполняет пустоту внутри меня, согревает в холод и светит в ночи.

Она улыбнулась, продолжая гладить его по ноге.

— Воин-поэт. Я нашла себе воина-поэта.

— Моя госпожа, я в гораздо большей степени воин, чем поэт.

— Тогда я не хочу быть твоим врагом.

Пришел его черед усмехнуться.

— Когда мы вернемся в Ангкор, я найду для нас способ бежать. Но на это может уйти какое-то время. Ты должна быть терпелива и никому не рассказывать о наших планах. Даже своей сестре. Когда наступит час, мы просто придем за ней и заберем с собой.

— А потом мы вместе убежим? К моему народу?

— Да. Мы будем бежать дни и ночи, и я не знаю, куда приведет нас этот путь.

В темноте заухала сова, побудив Воисанну бросить в огонь еще одну ветку.

— Мне кажется, ты должен провести Индравармана, — сказала она. — Если он настолько недоверчив, как ты об этом говоришь, нужно убедить его в том, что его намерен предать кто-то другой. Мы могли бы подговорить Тиду шепнуть ему, что тебе известно о существовании предателя и что у тебя есть план, как выследить его, когда он пойдет на север для встречи с кхмерами.

— Да… такой вариант может сработать. Но будь осторожна, моя госпожа. Очень осторожна. Предательство — это как раз любимый способ Индравармана достигать цели, и если мы начнем сражаться с ним его же оружием, оно вполне может обернуться против нас.

— Тогда, может быть, нам следует просто незаметно выскользнуть ночью и убежать.

— Терпение, моя госпожа. Ты должна иметь терпение, хотя тебе оно совершенно не идет.

Он бросил в костер еще одну ветку, и вновь в небо взметнулись искры.

— Что я действительно должна сделать, так это убежать с тобой, потому что боги, так же как и тебя, обманывали и одаривали меня — мы с тобой не можем упустить этот такой нежданный подарок небес. Второго такого случая может не быть.

— Ты сама — уже подарок, — сказал он, целуя ее в губы. — Подарок, который я вижу, слышу и… что самое приятное… ощущаю.

Откинувшись назад, она легла спиной на листья папоротника и теперь смотрела на него снизу вверх. Он наклонился над ней и снова поцеловал, двигаясь спокойно и неторопливо, как языки пламени в их костре. Он пытался заставлять себя действовать медленно, потому что в прошлый раз они в горячке неистово накинулись друг на друга, и теперь ему хотелось наслаждаться подольше. Боги все-таки благословили его, и ему хотелось воздать должное как им, так и Воисанне. Она заслуживала того, чтобы ее лелеяли и почитали, а он не сделает ни первого, ни второго, если утратит контроль над своим желанием.

Его руки и губы касались ее тела, красноречиво говоря ей о его чувствах. Когда он ласкал ее, никакие слова не были нужны. Хотя сердце его таяло от счастья при виде ее, где-то в глубине души он боялся, что ее заберут у него, что двое людей не могут остаться невредимыми, попав под жернова войны.

Очень скоро они вернутся в Ангкор, где он уже не сможет защитить ее, не сможет делиться с ней своими чувствами, как делает это сейчас.

Асал оторвал от нее свои губы. Сердце бешено стучало в груди, и ему хотелось придержать его, хотелось остановить время, чтобы все навек осталось так, как было сейчас. Но костер продолжал гореть, над головой качали ветками деревья, и он снова наклонился, чтобы поцеловать ее, а его руки стали двигаться быстрее; его сознание, тело и душа уже торопились взять то, что могла предложить ему Воисанна.