Прочитайте онлайн Танец с огнем | Глава 17в которой Максимилиан Лиховцев гонится за ускользнувшей Любовью, а Атя управляет ездовыми собаками.

Читать книгу Танец с огнем
3618+4458
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 17

в которой Максимилиан Лиховцев гонится за ускользнувшей Любовью, а Атя управляет ездовыми собаками.

Свет позднего утра проникал сквозь неплотно сдвинутые шторы.

Черепаха Гретхен сидела на коленях у хозяина квартиры, который пытался скормить ей увядший цветок маргаритки. Гретхен отворачивалась и взглядывала укоризненно-утомленно, по-декадентски вполне.

– Что ж, Максимилиан, как продвигается сбор материалов для следующего номера? Удалось ли раздобыть недостающие средства? Я, как ты и просил, подготовил небольшую подборку стихов, и вот, Жаннет написала эссе о зороастрийских мотивах в творчестве Соловьева. Хочу, чтобы ты взглянул… Твой журнал…

– Какой журнал, Арсений?! О чем ты? Я гибну!

– Да неужели? – Троицкий скептически поднял бровь. – А в чем же это выражается материально? Есть признаки?

– Арсений, общение с этими напыщенными докторишками явно не идет тебе на пользу. Диета, клистир и гимнастика не помощники на тонких планах бытия. Скорее наоборот. Ты поэт, тебе ли не знать?

– Утю-тю, какие у нас зюбки прорезались… – противно просюсюкал Троицкий и твердо добавил. – Одобряю. Сколько ж можно в звездных мальчиках ходить. Надо и взрослеть когда-то, становиться мужчиной… Так что ж – беги тогда за ней, спасай или уж лети в бездну. Она – вызывающе для такой женщины одинока и по краю ходит, это и поэтом не нужно быть, чтобы увидеть. Кантакузин слаб оказался, спрятал голову в своих развалинах. Беги! Может, успеешь еще. Иначе докторишки с клистиром подсуетятся. Ты ж сам толкнул Еву к Адаму. Ха-ха-ха…

Гретхен, стремясь к теплу, заползла под отвернутую полу халата и острыми коготками царапала бледное волосатое бедро поэта.

– Хи-хи-хи…

Смех еще звучал, а Максимилиана Лиховцева в комнате уже не было.

* * *

– Максимушка, да на тебе лица нет! Выпей вот хоть бульончику куриного. Гляди, какие в нем золотиночки плавают… Помнишь, ты сам так в детстве говорил. А теперича вот я тебе… – Фаина, дряхлая служанка Лиховцевых, вырастившая не только Максимилиана, но и его мать Софью Александровну, суетилась и пыталась топотанием старых ног преодолеть явный разлад между двумя своими воспитанниками. Ее голова, по-заячьи, с ушками, повязанная платком, мелко дрожала.

Софья Александровна сидела у стола, в уютном кругу розового лампового света. На ее увядшем, с правильными, но мелковатыми чертами лице недовольство и даже гнев мешались с растерянностью.

Максимилиан стоял у низкого, с частыми переплетами окна. Между ставнями, на пыльной вате кокетливо лежала кисть сушеной рябины и валялась крупная дохлая муха.

– На мне нет лица, Фаина, – это ты удивительно правильно, просто и в самую точку сказала, – ровно, словно шел по проволоке и опасался сорваться, проговорил Максимилиан. – Я его потерял. Потерял лицо. Но надеюсь все же найти… Мама, я знаю все твои доводы, и неужели ты думаешь, что я сам себе их не… но тем не менее я тотчас же поеду…

– Не станем, коли ты не желаешь, говорить о приличиях. Но как же ты поедешь, дорогой? – с тонкой усмешкой поинтересовалась Софья Александровна. – Алексеевский мужик давно отбыл восвояси, торопясь до непогоды.

– Запрягу… а еще лучше – оседлаю, так выйдет быстрее, Казака.

– А вот и нет! – Софья Александровна покачала тонким пальцем и большая тень его мотнулась на стене, обитой выцветшим ситцем. – Казак – наша единственная лошадь, к тому же Антип говорил, что он вчера прихрамывал. С полудня очевидно, что надвигается непогода, метель, может быть, даже буран. Мы с отцом не позволим тебе на ночь глядя рисковать здоровьем Казака ради дурацкой прихоти. Выпей бульону и ложись спать. А вот завтра, на свежую голову, когда погода установится… Тогда и обсудим, не торопясь, стоит ли тебе так уж мчаться к жене своего кузена, который и сам-то уж сколько времени домой носу не кажет, и, уж наверное, неспроста. А она-то здесь, поверь мне, времени попусту не теряет! Если считаешь меня пристрастной, спроси хоть отца. Уж он-то тебе откровенно, по-мужски расскажет…

– Мама, довольно! – Максимилиан поднял руку, как будто заслоняясь от яркого света.

Фаина, глухая как пень, но чувствительная к переживаниям своего любимца, болезненно застонала и снова засовала ему свою чашку с уже простывшим бульоном.

Макс ласково улыбнулся старухе, принял бульон из ее скрюченных пальцев и выпил его одним длинным глотком. Она облегченно вздохнула и просияла ему в ответ темной беззубой ухмылкой. За свой долгий век старая служанка накрепко усвоила нехитрую истину: если дитя отказывалось есть, а потом покушало, значит, теперь все будет хорошо.

– Соня, он что, в Петербурге окончательно рехнулся, что ли?! Надвигается буран, а он ушел на лыжах! Наш сын! Сказал Антипу, что пойдет напрямик, через лес! Но он же никогда толком не умел на них ходить, я помню, еще в отрочестве Юлия и Александр всегда убегали от него вперед, а он обижался. В лесу сейчас снегу по пояс взрослому человеку. Если уж ему так приперло, то почему он не поехал верхом?

– Я ему запретила брать Казака.

– Сонечка, правильно ли это? – Антон Михайлович едва ли не первый раз в жизни усомнился в разумности распоряжения жены, и эта неожиданность ее не обидела, не огорчила, а самым парадоксальным образом испугала почти до паники.

– Антон, Антон, но я же подумать не могла… Хотела только, чтобы он отдохнул, пришел в чувство… Но что же теперь делать? Что делать?! Я же немедленно, прямо сейчас сойду с ума!! Скажи мне, Антон!

Антон Михайлович слегка раздулся от важности и ответственности, засунул большие пальцы за отвороты коричневого жилета и стал похож на старого воробья.

– Я думаю, что можно прямо сейчас послать в Синие Ключи Антипа на Казаке. Там он дождется Максима. А потом…потом мы увидим… И Максим сможет вернуться на лошади, а Антип пешком придет… И они там будут знать…

План, предложенный Антоном Михайловичем, был мало последователен и сомнителен в наивысшей степени, но Софья Михайловна приняла его вполне благосклонно, потому что ничего лучшего в ее распоряжении не имелось. Согласно со своей изначальной природой она предпочитала действие бездействию, а вся предшествующая жизнь научила ее, что довольствоваться имеющимся в наличии куда лучше и здоровее, чем грезить о несбыточном.

* * *

Снег падал с деревьев почти бесшумно, как кисея с плеч обнажающихся великанов. Если попасть внутрь спадающей этой волны, то видимость на пару секунд терялась совершенно, а щеки и лоб кололо, будто крошечными иголочками. Где-то вдали слышался гул, словно шел и непрерывно гудел поезд.

– Вам бы этого не надо, Максимилиан Антонович, – сказал Антип, помогая закрепить лыжные ремни. – До завтрева небось дело терпит, а? По всему: в ночь последний перед весной буран идет. Да еще и наша Синеглазка в ключи под землю уходить не хочет, вдогонку бушевать станет… Почто вам?

Макс, закусив губу, помотал головой.

Дело не просто не терпело. От самого Петербурга внутри, чем дальше, тем больше, разматывался горячий колючий клубок, не дающий жить, говорить, думать, дышать. Единственное спасение – хотя бы немного двигаться в нужном направлении. Тогда становилось чуть легче.

Максу казалось, что он видит лесную, заметенную снегом дорогу с колеями проехавшей еще в начале зимы телеги, и идет прямо по ней.

Стемнело как-то враз, как будто платок набросили на клетку с птицей.

И одновременно завыло и закружилось. Деревья раскачивались и стонали, роняли с ветвей тяжеленные уже пласты снега, те падали с мягкими хлопками, и уходили куда-то в темную глубину. Луна, бледная, размытая и страшная, некоторое время металась над верхушками, пытаясь светить, потом исчезла в отчаянии. С детства исхоженный лес вмиг сказочно ожил и сделался единым и чужим существом – неузнаваемым, борющимся, сосредоточенным на своих делах. Человеку в нем не было места.

Максимилиан понял, что не имеет никакого представления о направлении и ориентирах. Куда он идет и откуда пришел? Остановился у толстого, гудящего как провод под электрическим током ствола и постарался собраться с мыслями. Он понимал отчетливо – если не знаешь, куда идти, то лучше всего оставаться на месте. Но это казалось решительно невозможным. Тело, мозг, душа требовали движения.

Где-то неподалеку с ужасным грохотом повалилась вывороченная с корнями огромная ель. Скрип, вой, особый гул северного ледяного ветра рвет уши. Обломанные сучья как протянутые руки, с немой злобой цепляющиеся за одежду.

Дорога потерялась окончательно. То и дело приходится обходить засыпанный снегом валежник. Один раз наткнулся на свежий лыжный след, не успел обрадоваться, как понял: следы свои собственные, замкнул круг.

Где-то радостно и торжествующе, явно приветствуя предвесеннее беснование стихий, провыл волк. Ему ответили. Казалось, что жуткие и чарующие звуки идут сверху, словно серые разбойники расселись на деревьях.

Постепенно, с течением времени точность движений снижалась, и в конце концов загнутый носок лыжи попал в щель между присыпанными снегом валежинами. Упал лицом вперед, довольно мягко, сзади раздался хруст дерева. Лыжина расщепилась вдоль и потеряла треть длины. Снял ее, попытался замотать ремнем, сразу провалился почти по пояс. Потом пытался идти на полутора лыжах, но довольно быстро оступился, сломал вторую лыжу и подвернул ступню. Не особенно уже размышляя над происходящим, продолжал идти, утопая в снегу. Еще позже обнаружил, что ползти – намного легче. Полз, извиваясь и в подступающей горячке почти гордясь своей змеиной ловкостью. В какой-то момент на снег перед потерявшим чувствительность лицом лег непонятный отблеск. Поднял голову и между деревьями увидел светящийся силуэт девушки в белом платье, с длинными рукавами и струящимися, как ручей волосами. Понял: ледяная девка Синеглазка пришла поглядеть на его гибель. Постояла, полюбопытствовала и ушла. Последняя мысль была: «Все правильно, все так и должно быть».

Потом – темнота.

* * *

Атя еще с обеда металась по усадьбе как наскипидаренная. Дергала Ботю, довела до слез Капочку, получила поварешкой от Лукерьи и тряпкой – от Насти. Тут же, явно от нервов, обострился ее вечный понос. Один раз даже до горшка не добежала. Тогда и вовсе нрав показала – разревелась, разругалась в пух и прах и даже подралась немного с чистюлей-Феклушей.

– Непогода идет, – объяснил происходящее ветеринар. – Скотина вот в стойлах так же – чует веяния в атмосфере и тревожится. Приспособительная в сущности реакция. Кто вовремя почует природный катаклизм и убежит-спрячется – тот спасется.

– Чего ты бесишься-то, объясни толком, – рассудительно попросил сестру Ботя.

– Где-то, чего-то… – сквозь зубы пробормотала Атя. – Дурное…

– С Люшикой?

– Как бы и нет, а как бы и да…

– Пойми тебя, – Ботя разочарованно отошел и вернулся к наблюдениям за большим пауком, который ткал свою сеть в углу подоконника.

Ботя пытался зарисовывать паучью сеть по мере ее возникновения, и он же, поневоле глядя в окно, первым заметил всадника, возникшего под зажженным фонарем прямо из клубящейся и завывающей на разные голоса метели.

– Атя, гляди! Кто это?

Фрол увел дрожащего мелкой дрожью Казака в конюшню – оттирать соломой, отпаивать и кормить распаренным овсом. Лукерья, против обыкновения молча, поставила перед Антипом тарелку мясных щей со сметаной и налила большую стопку водки.

– Барич из Песков с ранних лет блажной был, – презрительно цыкнув зубом, сказал Степан. – Вздумал тоже – в снеговерть на лыжах идти! Охотник-следопыт и то не пошел бы, ждал до утра! А уж ему-то…

– Баре, они такие, – невнятно поддакнул Антип, выпил водку, крякнул и с удовольствием погрузил ложку в густые трехсуточные щи. – Им если втемяшится, так вынь разом да положь…

– Привыкли за столько-то лет… Что ж, сгибнет теперь – его охота! – ухмыльнулся Степка.

– Стой! Стой, оглашенная! Куда? Ку-уда-а-а?

– Хоть! Хоть, собаки! Хоть, Жулик! Хо… – пронзительный клич Ати смолк в метели, как будто захлопнулась чья-то огромная пасть.

Оставшийся на месте фонарь равнодушно освещает беснующийся за окном снег. Словно сумасшедшая прачка с огромной силой выкручивает, а потом рвет на части белые кружевные полотна.

– Кликнула своих собак и умчалась в ночь, неизвестно куда! – задыхаясь, едва выговорил ввалившийся в кухню Фрол. Вместе с ним в теплое душное пространство влились запахи навоза, размятой кожи и холодной воды. – От бисова дочь! Не найдешь ведь теперь, следы мигом заметает…

Степан выругался грязно, как ругаются городские мастеровые.

Лукерья неодобрительно поджала губы.

– Девочка на собаках? Хозяйская дочка?! Кто ж ее пустил?! – вылупил глаза Антип, незнакомый с усадебными обычаями Синих Ключей. – И куда же она?..

– Что делать-то? – спросила Феклуша и спрятала руки под фартук.

– Надо поднимать всех, – отчужденно, глядя куда-то в угол, сказала Настя. – Верхами, цепью, как барышню когда-то искали, когда она в лес сбежала. Если с ее Атькой чего недоброе случится, она нам не простит и всех без пропуску со свету сживет. Я знаю.

– Ты, Степка, к Мартыну езжай, – продышался наконец старый конюх. – У него собаки след обучены брать. Факелы в сарае должны быть, с бала остались. Грунь, ты чего мычишь?

– Голубку, – обуздав волнение, почти членораздельно выговорила спустившаяся со второго этажа Агриппина. – Голубку выпустите сейчас. Она не хуже собаки следы различает. Я с ней пойду. Ты, Фёкла, с Капки глаз не спускай, в лесу от тебя проку нет.

Когда порядок действий определился, всем стало легче.

Ветеринар с агрономом повели через парк редкую цепь перекликающихся между собой слуг с горящими факелами. Антип выпил еще полстакана водки, доел щи и присоединился к остальным. Двигались страшно медленно – глубокий снег и ветер затрудняли продвижение почти до его невозможности.

Похожие на призраков, ни на что не откликаясь, куда-то в темную круговерть убрели через сходящуюся воронку парковой аллеи встряхивающая гривой Голубка и держащаяся за ее хвост Груня в светлом полушубке, в белых валенках и белом же, повязанном крест-накрест платке.

Степка на храпящем от возбуждения Эфире поехал к Мартыну.

Фрол на могучем мерине Матросе отправился в Черемошню за подмогой.

Ботя, о котором в суматохе попросту позабыли, дождался, пока все разошлись и разъехались, посадил в кошелку завернутую в шерстяную кофту и тревожно поскуливающую Феличиту и отправился на конюшню. Там он первым делом обшарил снятую с отдыхающего в деннике Казака седельную сумку, нашел то, что искал, и двинулся дальше, время от времени призывно посвистывая. Довольно быстро на зов и свист мальчика отозвался тот, кто был ему нужен…

– Эй, эй, Максим! Сарайя! Как там тебя еще! Очнись, да очнись же ты! Змерзнешь враз! Мне ж самой тебя с места не поворотить! И на санки не втащить ни разу. Дядька Максим!

Атя белкой скакала вокруг лежащего мужчины и довольно бестолково тягала его со всех сторон и за все части тела. Потрясла за плечи, подергала за ногу, похлопала по щекам, оттянула веко, довольно безжалостно потянула двумя пальцами за нос… Снег вокруг уже был ею частично разгребен, частично притоптан. Санки стояли поодаль. Жулик возбужденно повизгивал и ронял слюну с высунутого языка. Суки лежали, вытянув лапы, и лизали снег. Лохмач свернулся в клубок и спал в укрытии под вывороченными корнями, накрыв нос пушистым хвостом.

Долетели быстро – недавний наст держал и сани, и собак, и легкую Атю.

Но что теперь? Найденный Атей человек никак не желал приходить в себя.

– Э-э-э-й! – звонко завопила Атя. – Сю-у-у-да-а-а!

Прислушалась к гулу метели, к треску падающих где-то деревьев.

Пожала плечами.

Села, обхватив колени руками, привалилась спиной к лежащему на снегу человеку, рупором приложила ладони ко рту и продолжала кричать через равные промежутки времени.

Внезапно из-за деревьев с утробным рычанием выскочил какой-то зверь, покатился по снегу мохнатый клубок.

– А-а-а! – завизжала Атя, вскакивая в уверенности, что на Жулика напал волк. Обе суки тоже вскочили и вздыбили загривки, избегая, однако, вмешиваться в неожиданную свару.

– Жулика, Жулика держи! – крикнул появившийся из леса Ботя и обеими руками вцепился в загривок предполагаемому волку.

Довольно быстро собак удалось растащить и привязать ремнями к деревьям.

Маленькая черная лошадка переступала мохнатыми ножками и перебирала губами веточки.

– Ага! – удовлетворенно сказала Атя брату. – Это ты. А вот Максим лежит. А как ты меня нашел?

– Я для надежности взял всех, кто может искать, – ответил обстоятельный Ботя. – Феличита искала тебя по твоей кофте. Бывший вожак, которого за злобу от дела отставили, по ремням искал Жулика, чтобы порвать его в клочки, и Максима по его перчаткам, которые я в сумке нашел. Черныш искал упряжку целиком, он же привык с ними гулять. Ну а я ими всеми командовал…

– Очень хорошо, – похвалила брата Атя. – А что мы теперь будем делать? Максим без памяти лежит, я его разбудить не сумела. Может, он помер уже. Но так вроде теплый…

– Уши терла? – деловито спросил Ботя.

– Не-а. А надо уши? Я щас! – воодушевилась Атя. – А чем тереть? Снегом? Или просто руками?

– Лучше варежками. А я пока костер разведу…

Ботя оказался прав – после энергичного растирания ушей Максимилиан застонал и на мгновение приоткрыл глаза.

– Ты Синеглазка? – еле слышно спросил он склонившуюся над ним Атю.

– Не, я Бабка-Ёжка! – ответила Атя, продолжая свои «оживляющие» мероприятия, и крикнула брату. – Живой он! Разговаривает! Согреть его надо!

Ботя между тем наломал мелких веток, достал из сумки завернутые в рогожку спички и с помощью бересты развел маленький костерок, который все время норовил провалиться под снег.

– Вот, лыжину евонную подложи, – посоветовала Атя. – И палки. Заодно топливо будет. Я их тут недалече нашла, по следу. Он недалеко уполз-то…

– Не, жалко, – сказал хозяйственный Ботя, и тут же сообразил. – Лыжа – это хорошо. Гляди: на таком костре мы его никак не согреем. Он помрет раньше, у него же нынче кровь в членах не движется никак и как раз замерзнет. И на санках нам его безпамятного не удержать. А вот на лыжи мы его с тобой закатим вполне, привяжем собачьими ремнями, а Черныш потащит. А собаки пусть вперед бегут, дорогу уминать. Они у тебя команду «Домой!» знают?

Атя улыбнулась и кивнула:

– Да если тот сзади будет, так Жулик и без команды побежит, только пятки засверкают! Сейчас я его отвяжу и Лохмача попробую растолкать…

– Вот и ладно. Давай-ка поскорее, пока свет от костра есть. У меня в сумке факел припрятан, но он еще пригодится, чтоб не заплутать…

Старая Голубка и могучий Эфир нашли друг друга и общую пропажу почти одновременно, перед рассветом.

Освещая факелом сереющий снег, маленькая процессия двигалась с комичной важностью гномьего шествия. Впереди всех, злобно огрызаясь на весь мир, шел крупный пегий пес. За ним Ботя вел под уздцы с трудом ступающего по глубокому снегу пони. Оба – и ребенок, и маленькая лошадка – явно были на пределе своих сил. Легконогая Атя бодро подпрыгивала вокруг странной волокуши, из-под которой в разные стороны торчали обломки лыж, палок и прочей амуниции. На волокуше лежал густо обсыпанный снегом и обмотанный ремнями и шарфами Максимилиан Лиховцев. Позади всего Лохмач тащил маленькие санки и как будто бы спал на ходу. В санках сидела Феличита и тоненько простуженно поскуливала.

Степка с Агриппиной не обменялись ни единым словом, взглядов и жестов им вполне хватило. Максимилиана согласно взвалили на Эфира впереди Степки, Ботю посадили на Голубку (мальчик сразу же склонился к ее шее и как будто сомлел), туда же хотели отправить и Атю. Но девочка воспротивилась, сноровисто распрягла Лохмача («Он один и к завтрему не доедет!»), приладила упряжь на бывшего вожака, сунула за пазуху Феличиту и в вихре снежной пыли, не взрывая наст и потому обгоняя всех, с пронзительным каюрским криком: «Хоть! Хоть! Хоть!» – понеслась к усадьбе.

Лохмач и Черныш, которых люди за ненадобностью позабыли в рассветном лесу, деловито обнюхали друг друга (они были в общем-то сравнимого размера и по мохнатости совершенно не страдали от холода), встряхнулись и не торопясь, бок о бок потрусили по уже протоптанной дороге в сторону дома.

Звезды на ресницах были ему знакомы. Но сами глаза другие – круглые, ореховые. Белочка-попрыгушка…

– Ты кто?

– Я – Атя!

– Ваша спасительница! – подоспел Антип («Я дома? Но откуда же Люшина приемная дочь»?) – Это она вас в лесу отыскала и вместе с братом большую часть пути до Синих Ключей по снегу волокла…

Синие Ключи! Все-таки добрался! Но – бедные дети… Они, получается, в лесу, в метель, из-за меня…

– А как ты меня нашла?

– Запросто. Мне Люшика рассказывала, как вы ее когда-то за оврагом под елкой нашли, и гулять мы туда ходили. Я так и подумала сразу, что вы как заблудитесь совсем, так вас Лешак на то место и приведет. Туда я и собак правила…

– Спасибо тебе…

– Уж Лешак там или не Лешак, этого я не знаю, но воистину Божьим попущением живы остались, – строго вступил в разговор ветеринар. – Безумие ваше в такую пору в лес соваться. И по всем показателям физиологии должны были замерзнуть насмерть, или серьезно поморозить что. Однако… Откуда-то тепловые калории взялись, хотя и жировой прослойки, как у северных животных, я у вас особой не наблюдаю. Не знаю…

«Это любовь… – хотел было сказать размягченный полубеспамятством Максимилиан. – Она согревает и спасает…»

– Бульон, – сказал он вслух. – Перед выходом я выпил большую чашку жирного куриного бульона. Старая служанка заставила меня…

– Вот! – радостно поднял палец ветеринар. – Вот, я же говорил, что-то должно быть! Этому бульону и этой служанке вы тоже обязаны жизнью!

– Да, – Максимилиан прикрыл глаза, для которых даже неяркое освещение в комнате казалось слишком резким.

Да! Ведь это все равно она, любовь… Пусть не волшебно прекрасной женщины, а скрюченной древней старушонки в смешном платочке с ушками, из последних сил заботящейся о своем давно выросшем питомце… Глаза Макса сами собой увлажнились…

–. А где же Люба… Любовь Николаевна?

– А нету ее, – отвечает высокая служанка с подсохшим, но все еще красивым, хотя и недобрым лицом. Как же ее зовут? Ведь он же наверняка знал когда-то… Если обратиться к ней по имени, то она скажет толком… Голубое платье, белый передник, накрахмаленный воротник… Анисья? Таисия?

– Сбежала ваша Любовь Николаевна, скрылась в неизвестном направлении, и приветов передавать не велела, – усмехнулась Настя. – Так что зазря вы торопились…

Ее лицо ослепительно вспыхнуло и погасло вместе с сознанием Максимилиана.

Ветеринар недовольно прикрикнул на Настю, взял за руку больного и принялся, шевеля губами, считать пульс.

Настя, подняв острый подбородок, удалилась, вполне удовлетворенная исходом всех событий.

В углу незаметно, как заводная игрушка, в которой кончился завод, сползла по стенке Атя. Старый Трезорка подобрался к ней, поставил лапки на колени и тихо лизал залитое слезами лицо.