Прочитайте онлайн Танец с огнем | Глава 10,в которой дамы посещают оперу, Надя Коковцева думает о счастье народа, а Юлия фон Райхерт – о рубиновом ожерелье.

Читать книгу Танец с огнем
3618+4513
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 10,

в которой дамы посещают оперу, Надя Коковцева думает о счастье народа, а Юлия фон Райхерт – о рубиновом ожерелье.

В театре Зимина давали «Орлеанскую деву». Спектакль был не премьерный, потому и явились – правда, в немалом числе – главным образом преданные поклонники Чайковского и Цецилии Добровольской. В числе коих оказалась и Лидия Федоровна фон Райхерт. С величавым и несколько отстраненным видом, подобно Иоанне д’Арк, внимающей голосам святых перед битвой, шурша шлейфом по коврам и едва кивая знакомым, она миновала фойе. Такая холодность могла объясняться тем, что направлялась госпожа фон Райхерт в княжескую ложу; однако это было вовсе не в ее характере, и причина заключалась в ином. Во-первых, Лидия Федоровна ужасно боялась этого здания, такого же роскошно-несуразного, как тот купец, по чьему заказу оно было когда-то возведено и с тех пор, как уверяли знающие люди, не развалилось только чудом.

А главное… главное, слишком многое должно было решиться сегодня.

О том, что этот разговор непременно состоится, она давно знала. Вернее, ей казалось, что знала. На самом деле это были ее собственные планы, не основанные ни на чем, кроме убеждения, что именно так будет хорошо и правильно абсолютно для всех. И сегодня, получив от княгини Бартеневой приглашение послушать оперу в ее ложе, она изумилась так, что уронила глянцевый листок и даже некоторое время не хотела его поднимать. Почему-то в тот момент ей стало совершенно ясно, что планы ее пусты, нелепы и, прости, Господи, безнравственны. Это убеждение продержалось довольно долго, не мешая ей, впрочем, собираться в театр.

Княгиня Ольга Андреевна Бартенева была в ложе одна. В сумраке, пронизанном шорохами, сполохами, ароматами – ну, как это полагается в театре, – она выглядела аккуратной, молоденькой и хорошенькой, как сахарная фигурка в витрине кондитера. Явление громоздкой Лидии Федоровны в кружевах и фестонах цвета бирюзы моментально разрушило гармонию. Гостья это, конечно, почувствовала – и княгиня тоже, и обе не показали вида. И это их сразу сблизило. Почему-то вдруг оказалось, что можно обойтись без малоприятных предисловий.

– Садитесь же скорее, – шепотом сказала Ольга Андреевна. – Уже сейчас начнут, будет темно, и мы сможем спокойно поговорить.

И впрямь – люстры начали гаснуть. Шорохи стихли. Умолк разнобой оркестра. Долгая минута тишины… И вот – вступили флейты и скрипки. Музыка наполнила зал – сначала неторопливая, легкая, слегка причудливая, эдакая игра в старину… но с каждым тактом – все тревожнее, все мрачнее. Лидия Федоровна поежилась и открыла было рот, чтобы произнести что-нибудь подходящее к случаю, но ничего не сказала, только вздохнула, и они молчали до тех пор, пока увертюра не закончилась.

Да и тогда первой заговорила не она, а княгиня:

– Кто бы знал, как трудно начинать такие разговоры… Хотя я ведь ни в чем не иду против традиций, верно? Простите, что не пришла к вам с визитом, а решилась встретиться в… нейтральном месте.

Лидия Федоровна снова вздохнула и высказалась в том духе, что театр – лучшее место встречи, какое только можно представить.

– Только мне все кажется, что этот театр непременно рухнет, – не удержалась она от жалобы. – Он построен без всякого равновесия.

– Так ведь сейчас иначе не строят, – отозвалась княгиня, глядя на сцену, где медленно, как в тумане, двигались фигуры хора. – Разве вы не замечали – в какое новое здание ни войдешь, тотчас кажется, что потолок вот-вот упадет на голову.

Лидия Федоровна только кивнула, поражаясь точности замечания. Она-то думала, что это ее невыносимое существование рождает ощущение катастрофы, а выходит – просто так строят! Так ведь неспроста же это – что-то творится в мире, что-то приближается… Она опять было собралась высказаться к случаю – о знаменитых предсказаниях конца света и последнем спиритическом сеансе, в котором лично принимала участие… но покосилась на княгиню и промолчала. Отчего-то показалось неловко обсуждать такие темы в ее обществе, тем более, когда и говорить-то следовало совсем о другом.

– Однако же хотелось бы и музыку послушать, – сказала Ольга Андреевна, оборачиваясь к собеседнице. Ее большие глаза казались в полумраке совсем темными и смотрели как-то по-особенному мягко. Точно такой же взгляд был и у ее сына… Лидия Федоровна всего пару раз встречалась с молодым князем Бартеневым, однако это сразу отметила. И не захочешь, а все ему простишь.

А у Бориса, ее мужа – разве не подобной же неотразимой теплотой светились глаза… когда-то давно, когда ей и прощать-то ему было еще нечего?!

На миг она пришла в ужас и едва не вскочила, чтобы немедля уйти прочь. И тут же представила, как опрокидывает юбками кресла… Порыв угас, едва зародившись.

– Сейчас я выскажу все, что должно, и мы уже не станем отвлекаться от Чайковского, – решительно заявила княгиня. – Но к вам у меня большая просьба, дорогая Лидия Федоровна: если вы сочтете, что вопрос бессмыслен или неуместен, скажите сразу, и дело с концом, хорошо? Собственно, я здесь выступаю не столько от себя, сколько от моего сына…

Вот. Вот оно. А она, оказывается, до сих пор сомневалась, что княгиня Бартенева именно для этого пожелала встречи! И впрямь, для чего еще, не Чайковского же вместе послушать!

– …Важнее счастья ребенка для матери ничего нет, вы ведь понимаете. Я долго думала… У Сережи своеобразный нрав, сам бы он еще век не решился. А для меня теперь очевидно, что никто не может составить его счастья, кроме вашей дочери.

Лидия Федоровна слушала молча, непроизвольно кивая, прижав к груди пухлые руки в черных кружевных перчатках. На короткое время, должно быть, под влиянием теплого взгляда и мелодичного голоса княгини она успокоилась. Все и впрямь шло как должно, пристойно и правильно. В самом деле, кто как не Юлия может составить счастие Сережи Бартенева?

Не камердинер же его… или актер какой, прости, Господи.

– Однако же я не знаю, каково ее расположение и тем более ваше.

Ольга Андреевна умолкла – пришло время выступить и другой стороне. А как? Ах, Боже ты мой, как тут верно высказаться? Чтобы не спугнуть, но и не радоваться слишком… Ведь чему радоваться-то? Нечему! Это для Юленьки-то, бесценного сокровища – никчемный мальчишка, вся Москва болтает о его содомских загулах… Юленька станет княгиней… Сережа – не Борис, его в руках удержать нетрудно… особенно в Юлиных руках…

Ох, а его матери-то, матери каково?!

Лидия Федоровна зажмурилась, от полноты чувств забыв ненадолго, что надо следить за выражением лица. Ни за что на свете не хотела бы она оказаться на месте княгини Бартеневой.

Впрочем, на своем собственном месте ей было не легче.

Сладкий голос поплыл со сцены, убеждая и успокаивая…

«Пусть по-прежнему свободноМолодая жизнь течет.Если сердцу неугодно…»

– Признаться, и я не знаю, что угодно сердцу моей Юлии, – услышала она свой голос, хоть и не тенор, разумеется, но почти столь же напевный и сладкий. – Но я непременно поговорю с ней в ближайшее время. Она очень сдержанная девочка, но с матерью всегда откровенна, скрывать не станет. Так что, если обнаружится обоюдная склонность, я со свой стороны буду… не стану препятствовать.

Она собиралась сказать немножко иначе: «буду рада породниться». Но сочла, что это уже чересчур. Судя по улыбке княгини, сказала она именно то, что следовало. Стало быть, дело решено, самое трудное позади, и можно вздохнуть с облегчением. Да, еще же Юлия… Ну, об этом можно сейчас не думать. Есть вещи и поприятнее! Свадьба…

Ах, Боже мой, свадьба! Да какая – можно вовсе не думать о деньгах, дать себе волю, наконец-то, наконец, впервые за Бог весть сколько лет, да что там – первый раз в жизни!

Стремительная волна счастья окатила Лидию Федоровну. А посмотрев в теплые глаза Ольги Андреевны, она увидела в них облегчение – и они снова поняли друг друга…

И, самым непочтительным образом забыв о Чайковском, сперва осторожно, а потом все увлеченнее занялись обсуждением деталей будущего торжества. Напрасно Иоанна д’Арк взывала к ним своим серебряным меццо-сопрано, беды Франции остались от них очень далеко.

* * *

Сапфировое ожерелье.

Юлия смотрела в мутноватую глубину зеркала, откуда словно бы тянуло едва ощутимым запахом плесени. Впрочем, этим запахом был пропитан весь дом. Маменька демонстративно заявляла, что не чувствует ничего подобного, но при ссорах с папа непременно кидала ему обвинение и в том, что по его милости дом гниет и разваливается. Юлия же ощущала этот запах каждую секунду. Ее терпение уже давно было на исходе.

Смотреть на собственное отражение, такое совершенное в его плавной холодноватой гармонии – тонущее в мути нечистого зеркала… Это было просто физически непереносимо. Но Юлия, разумеется, и вида не подавала. В самых непереносимых обстоятельствах держать лицо – это было главное, чему она научилась в родительском доме.

– Сапфировое ожерелье, – повторила она вслух с чуть заметной улыбкой.

Лидия Федоровна, сидевшая поодаль, пристально наблюдая за дочерью, встрепенулась и подалась вперед, выбираясь из развалистых недр кресла.

– Сапфировое, рубиновое и любое, какое захочешь! – подхватила она, покусывая губы от нетерпения. – Все, что угодно. Юленька, я честна с тобой. Они счастливы будут с нами породниться… А что толку в том, что я вышла за твоего отца, бонвивана и красавца? Была ли я счастлива хоть день? А ты будешь более чем счастливой, ты в этом браке будешь свободной!

Юлия уже далеко не в первый раз слышала эти бессвязные сентенции. Маменька в последние дни вела почти беспрерывный разговор с самой собой – то мысленно, то вслух, полагая при этом, очевидно, вполне искренне, что занята делом. Уговаривает дочь вступить в несчастный брак. Пожертвовать собой во имя блага семьи.

Фи, как пошло.

– Сапфировое, – бросила Юлия через плечо, почти не оборачиваясь. – Бриллианты, впрочем, тоже… Огромный желтый алмаз… увы, он недостижим, поэтому остаются сапфиры. Надя Коковцева изрядно чертит, она сделает с моих слов эскиз. Ожерелье, в котором я намерена венчаться.

– Юленька?!.. – Лидия Федоровна, как бы не веря своим ушам, всплеснула пухлыми руками и вновь сделала попытку выбраться из кресла. Дочь, наконец обернувшись, посмотрела на нее со спокойной улыбкой.

– Маменька, ну, право, к чему это все? Вам было с самого начала прекрасно известно, что я соглашусь. Дело за малым…

– Да господь с тобой, Юленька.

Лидию Федоровну, кажется, наконец-то проняло. Откинувшись в кресле, она уставилась на Юлию почти невидящим взглядом, будто пыталась понять, кто это перед нею стоит.

– Дело за малым, – повторила та, продолжая улыбаться. – Уговорить Сережу. Не уверена, что это будет легко. Впрочем, он отнюдь не дурак и, думаю, так же, как и я, поймет выгоду… обоюдной свободы.

– Ох, какие ты кошмарные вещи говоришь, – пробормотала Лидия Федоровна.

– Отчего это, маменька, в вас так внезапно проснулся моралист? Вот как-то вовсе внезапно. Судя по тому, что вы сами только что…

– Так то – я, а то – ты, большая разница! Я знаю жизнь!

Юлия слегка пожала плечами. Отвечать на это заявление не было никакого смысла. Лидия Федоровна же чем отчетливее осознавала, что ее уговоры – или что-то иное – возымели действие, тем больше пугалась.

– Разве о таком браке для тебя я мечтала? – она чуть прикусила губу, готовясь всхлипнуть, но все-таки сочла, что это лишнее. – Нет, ты все-таки подумай. Подумай хорошенько. Быть может, есть кто-то другой…

– О да, конечно, есть, – безмятежно отозвалась дочь, которая ни в коем случае не собиралась играть в эти игры. – Алекс Кантакузин. Но мы, кажется, уже обсудили эту кандидатуру, маменька?

Она вновь отвернулась к зеркалу. Тонкая цепочка на груди, вместо которой должно было сиять сапфировое ожерелье, поблескивала неясно и скучно. Она вспомнила это ожерелье – так, будто только вчера держала его в руках, и Алекс застегивал маленький замочек… и взгляд ненормальной девчонки впился, как жало, в горло возле ключиц.

* * *

– Я верно понял, вы меня разыгрываете?

На Бориса Антоновича фон Райхерт было жалко смотреть. Вот только что он расхаживал по гостиной, распевая густым раскатистым баритоном про царицу мира – красивый, вальяжный, пахнущий дорогим табаком и рейнвейном тридцатилетней выдержки. За плечами – очередное выигранное дело, впереди – уютный вечер за зеленым сукном, которое к нему в последние дни благоволило особенно…

И вдруг – растерялся. Нет, он и в голову еще не брал, что известие, которое ему только что сообщили, может оказаться правдой. Такого не могло быть, ибо не могло быть никогда! Но, помилуйте – за что же… Что он такого сделал жене и дочери, чтобы над ним так жестоко шутить?!

– Верно, – с ненапускным весельем в голосе заявила Лидия Федоровна. – Как ты только догадался, Борис? Я же обожаю тебя разыгрывать! Всю жизнь только этим и занимаюсь.

Она встала с козетки, скрипнувшей под ее весом, и тоже прошлась по гостиной. В движениях ее, против обыкновения, не было ничего страдальческого, ничего через силу. Черт возьми, да она изменилась! Как же это он сразу не заметил? Неуловимо и определенно стала другой. Исчезли эти стонущие нотки, и вечного платочка в руках как не бывало. А появилось, наоборот, что-то эдакое… что-то напомнившее Борису Антоновичу его самого, когда он после крупного проигрыша, бывало, примет рюмку хорошего коньяка, и сразу становится ясно, что ничего страшного не случилось, и в душе воцаряются уверенность и свобода.

Так что – Лидия, стало быть… и ведь ничего странного, дамы из общества нынче пьют хуже прачек, уж ему ли не знать. Но Лидия! Нет, нет.

Или это от близости княжеского титула у нее развернулись крылья за спиной?!

Вздрогнув, Борис Антонович шагнул к супруге и направил на нее руку с указующим перстом, точь-в-точь как на обвинителя в суде:

– Радуешься? С чего бы? Я работаю сутками, как ломовая лошадь, я не сплю, я рву нервы вдрызг… я, что, самая подходящая подушечка для булавок?!

Такого краткого грозного рыка обычно хватало для того, чтобы пресечь в зародыше любой скандал. Ну, почти любой. На сей раз не хватило. Лидия Федоровна не зарыдала и не выбежала из комнаты, а, остановившись, посмотрела на мужа с откровенной досадой.

– Это какой-то кошмар. Дочь выходит замуж, впереди столько хлопот, а отец не находит ничего лучшего, кроме как взобраться на подмостки.

– Что?..

Борис Антонович на секунду потерял все мысли. Выходит, это всерьез?..

– Да Боже мой. Ты еще думаешь, что я шучу? Все решено, Борис, и решено без тебя. Я бы и хотела, чтоб ты принял участие, но что ж поделать, раз так вы…

Не говоря ни слова, Борис Антонович круто развернулся и размашистым шагом покинул гостиную. Тут Лидия Федоровна лишилась ненадолго столь новой для нее свободы движений – кинулась за ним, прижав руки к груди, решив, очевидно, что он направляется прямиком в особняк Бартеневых, дабы высказать им все, что думает. Путь его лежал, к счастью, ближе – в комнату дочери.

Юлия, уютно устроившись в кресле под пледом, читала какую-то скучную книжку по механике или физике сфер, принесенную ее несносной подружкой-курсисткой. Родительская беседа на повышенных тонах, которой она не могла не слышать через стену, как обычно, нисколько ее не интересовала. До сих пор Борис Антонович, страдавший от жениных истерик, радовался такому безразличию – теперь же углядел в нем злокозненное лицемерие.

– Так что, это правда?!

Юлия, не вздохнув и не поморщившись, отложила книжку и подняла на отца ясный взор.

– Ты в самом деле… в самом деле намерена выйти замуж за князя Бартенева?

– Папа, – в ровном голосе Юлии скользнуло едва заметное удивление, – а ты в самом деле этому не рад?

– Я должен быть рад? Я – должен быть – рад?!

Он схватился за голову.

– Чему рад? Перспективе стать посмешищем?! Да мне теперь в общество хоть не являйся! А в суде?! О-о-о… – он, закрыв глаза, застонал хоть и театрально, но с искренней мукой. И тут же вновь воззрился на дочь:

– Юленька! Но ты ведь вполне нормальное существо! Не мог же я в тебе так ошибаться!

– Да прекрати же… – попыталась вмешаться Лидия Федоровна. Он ее не услышал, а Юлия чуть заметно дернула плечом, давая понять матери, что прекрасно справится и одна.

– Я что-то делаю не так? – она откинула плед, с неторопливой грацией поднимаясь из кресла. – Папа, мне довольно лет, чтобы вплотную задуматься о замужестве. Чем тебе Сережа Бартенев не жених? Он князь, он богат, он даже не глуп, представь – с ним есть о чем поговорить. Его родители нашей помолвке рады…

– Уже и помолвка была?!

Рывком обернувшись к жене, Борис Антонович уставился на нее. Потом на дочь и – снова на жену. Они были так похожи, черт возьми. Обе – такие спокойные и такие довольные собой! Как же он раньше-то не замечал, что Юлия – вылитая мать, радовался, что дочь пошла в него умом и характером?!

Нет, нет, она – все-таки его дочь, она не может не понимать! Вот сейчас он все объяснит, и она…

Горничная Мариша, с удовольствием приникшая к замочной скважине – для нее господские скандалы были слаще театра, – ни за что бы не сказала, что барин барышне что-то объясняет. По ее впечатлению, это была самая настоящая истерика – одна из тех, на которые господин адвокат был мастер, хоть и задавал их весьма редко. На сей раз у него были все основания. Мариша, как девушка просвещенная, знала, что означает слово «педераст» и вполне одобряла негодование Бориса Антоновича. К барыне, которая (Мариша в том не сомневалась) и затеяла это безобразие, она испытывала искреннее презрение. А вот Юлия… Юлия ее пугала. Да она всегда ее пугала, а сейчас куда больше, чем всегда.

Долго кричать Борис Антонович не смог – голос, хоть и профессионально поставленный, на сей раз подвел. Юлия воспользовалась паузой, чтобы хладнокровно заявить:

– Все это мне известно. И что? Найди молодого человека, чтобы имел деньги и не нюхал кокаин или не путался с… с кем попало. Или чтобы не играл по крупной!

Последняя фраза прозвучала коротко и хлестко, как удар. Хотя Юлия даже голоса не повысила. И вовсе не собиралась производить впечатление.

Но таки произвела. Борис Антонович никогда бы не подумал, что несколько простых слов могут подействовать на него – так. Весь праведный гнев лопнул мгновенно и бездарно, как большой мыльный пузырь. Осталась невыносимая, как чесотка, обида. Уйти немедленно, не видеть этих женщин! Какого черта! Он работает на износ – для них же, он имеет право… До сих пор только Лидия, а теперь и дочь…

– Вот как, значит, – пробормотал он, пытаясь вернуть обличающий пафос и совершенно не в силах это сделать, – ты, значит, полагаешь…

Мариша даже от замочной скважины отвернулась – до того ей стало жалко барина. Ему и самому было себя жалко.

Главное, с чего?! Они обе кругом неправы. А он стоит перед ними, пытаясь собрать мысли, как гимназист, которого маменька застала с порнографической картинкой. Стоит и пытается вспомнить, как это он, совсем вот только что, расхаживал по гостиной, пел про царицу мира, и все было так замечательно.

А кто же он выходит теперь?..

* * *

Шрифт в серой брошюре был бледный и местами смазанный. Надя Коковцева внимательно изучала брошюру уже несколько часов, делая пометки на полях, подчеркивая важные строки и выписывая что-то в отдельную тетрадь.

Зимний полдень просачивался в полуслепое окошко – как раз настолько, чтобы поддерживать скудную жизнь в старом разлапистом столетнике, который, вместе со своим ведерком, занимал весь подоконник. Толстые зубчатые листья столетника покрывала пыль, повисшая над цветком бархатная шторка с бомбошками была того неописуемого цвета, который выходит, когда теряется первоначальный… Зато справочники, бумаги и чертежные инструменты на этажерке возле стола содержались в образцовом порядке, и в этом была вся Надя Коковцева.

– Ты с этой своей нелегальной литературой ослепнешь когда-нибудь, – пригрозила Юлия.

Закутавшись в оренбургский платок, она сидела, поджав под себя ноги, в стареньком, но чувственно удобном кресле, случайно выбранном Надей на распродаже чьего-то имущества, и читала французский роман. В романе развратный маркиз преследовал герцогиню своей любовью, а она нежно покровительствовала скромному художнику. Художник уважал герцогиню и ценил те средства, которые она на него тратила, но был страстно очарован юной продавщицей цветов. Истерзанная ревностью герцогиня поручила маркизу соблазнить, а потом отравить цветочницу. Про мужа-герцога никто и не вспоминал, а он тем временем уже отыскал и нанял в парижских трущобах для маркиза убийцу, случайно оказавшегося единоутробным братом художника, которого в детстве украли цыгане и воспитали в своей среде. Дочитав до описания цыганской жизни и красочных обычаев, которые, как всем известно, свойственны этому дикарскому племени, Юлия недовольно поморщилась и отложила книгу. С цыганскими отродьями у нее были свои счеты…

– Надя, ты ведь изрядно чертишь и рисуешь. Мне нужна будет твоя помощь…

– Конечно, Джуля, я к твоим услугам. Но должна предупредить: чертежи мои и вправду хороши, а вот рисовальщик я неискусный, без фантазии.

– Мне твоя фантазия и не нужна. Своей довольно. Всего и надо, чтоб ты с моих слов нарисовала ожерелье с камнями. Достаточно точно, чтоб ювелир смог понять и по рисунку изготовить…

– Ожерелье с камнями? – Надя подняла голову, сняла очки и поочередно потерла уставшие глаза согнутым пальцем. – С чего бы это? Неужели твой папочка, вопреки обыкновению, не проиграл гонорар за свое последнее дело и решил порадовать тебя подарком ко дню рождения? Я взволнована. Борис Антонович здоров ли?

– Пожалуйста, не волнуйся, – усмехнулась Юлия. – Папа здоров и вполне в своем репертуаре. Просто я выхожу замуж. Ожерелье мне преподнесет счастливый жених.

– О! Мои волнения были не напрасны. Кто же он?

– Сергей Владимирович Бартенев.

Надя закрыла брошюру, заложив очками страницу, на которой остановилась. Плотно оперлась о столешницу ладонями. Юлия обратила внимание на то, что коротко подстриженные Надины ногти почему-то голубоватого цвета.

– Ты с ума сошла?

– Почему?

– Но ты же не можешь его любить! Я никогда не поверю…

– Да причем тут это, Надя! – с досадой сказала Юлия. – По-моему, в наши с тобой годы даже как-то неловко говорить обо всех этих романтических глупостях. Это очень удобный брак для обоих. Твои любимые народоволки в конце прошлого века выходили замуж за случайных людей даже для того, чтобы просто получить образование за границей. Ты сама рассказывала мне об этом и, помнится, совершенно их не осуждала. Я получу намного больше. Свободу…

– Выйти замуж за великосветского обалдуя-педераста, войти в круг бездельников и эксплуататоров, стать ограненной подачками безделушкой, которую его мамочка-княгиня будет показывать в салонах в качестве доказательства полноценности своего сыночка… Какая же это свобода, Джуля?!

– Ничего не дается даром, – флегматично возразила Юлия и отпила остывший чай из чашки с выщербленным краем. – Я к этому готова. Все равно мне нечем себя занять…

– Когда я слышу такое от тебя, и таких как ты, мне хочется визжать и кусаться! – воскликнула Надя, и ее серые глаза блеснули фиолетовыми огоньками. – Столько нужно всего! Неужели ты не видишь, что реакция отступает и именно сейчас есть шанс воспользоваться этим? Умные люди наперечет – а ей, видите ли, нечем себя занять!

– Что ж, если тебе станет от этого легче, покусай меня, я буду даже рада, – усмехнулась Юлия. – Физическую боль я всегда легко могла терпеть, а отвлечься ею на некоторое время вполне можно. Помнишь, у графа Толстого: «Князь Андрей не спал. Боль развлекала его…» – Я это очень понимаю. К тому же, если я пойду под венец с Сережей Бартеневым покусанной лучшей подругой, это будет… это будет по меньшей мере пикантно…

– Тьфу на тебя, Джулька!

– Пойми, Надюша, в отличие от тебя, я с детства не верю в то, что мы можем своей личной или даже коллективной волей что-то по большому счету поменять в окружающем нас мире. Все идет как идет, и будет так, как будет, как бы мы не суетились. Можно считать это проворачивающееся колесо волей Божьей, можно чем-то еще, но мы по сравнению с ним все равно, что муравей в дорожной колее, по которой едет телега… А вот в наших собственных и в ближайших к нам судьбах личные усилия вполне оправдываются. Здесь, если ничего не делать, так ничего и не будет. Поэтому так и происходит: ты действуешь в соответствии с тем, во что ты веришь, а я – в соответствии с тем, во что верю я. Ты – борешься за счастье народа, хотя, как я понимаю, этот самый народ тебя на это отнюдь не уполномочивал, а я – выхожу замуж.

Надя долго молчала, опустив голову. Видно было, что спокойная логика Юлии произвела на нее некоторое впечатление.

– Послушай, Джуля, но ведь ты умна и красива. Если тебе так хочется замуж, ты же могла выбрать себе в мужья кого-нибудь более умного… достойного… В конце концов, такого, с которым есть общие интересы…

– Можешь злиться или смеяться, но мне почему-то кажется, что у меня с Сергеем Владимировичем вполне найдутся общие интересы, – улыбнулась Юлия. – И умные приятели у меня, как ты знаешь, имеются. Вопрос в другом. Чтобы жить так, как я хочу, мне нужны деньги. У нас их давно нет, так как папа́ проигрывает все свои гонорары подчистую. А у Бартеневых они есть… Можно навесить на эту простую мысль всяческих гирлянд и побрякушек, как вешают на рождественскую елочку. Но мне не хотелось бы притворяться хотя бы перед тобой…

– Ты никогда не притворяешься перед собой, это уже много, – задумчиво сказала Надя. – Иногда мне кажется, что я вот не могу этим похвалиться и зачастую обманываю себя… Но так, просто ради денег, зачеркнуть все надежды на личное счастье… Почему ты думаешь, что никогда не полюбишь? Это ерунда, что возраст препятствие…

– Я не умею любить. Знаешь, как бывает, что у некоторых совсем нет музыкального слуха…

– Не наговаривай на себя! Что значит – уметь или не уметь любить? Мы дружим с тобой уже больше десяти лет, за это время я тебя порядочно узнала, и не раз имела случай лично убедиться в том, что на тебя можно положиться в трудную минуту. К тому же мне некоторое время казалось, что тебе вполне по-девически нравятся твои кузены. Сначала один, потом другой…

– Да, ты права, Надюша, они оба были очень юны и милы, у нас было общее взросление, открытия, тайны… Максимилиан освежал мою душу как морской ветер. А Александр был так романтически в меня влюблен… Если бы на нашем горизонте не появилась снова эта сумасшедшая цыганка, все могло бы сложиться совсем иначе…

– Юлия, глупо обвинять безумного ребенка в том, что он выжил вопреки обстоятельствам…

– Ты права: всем было бы лучше, если бы она тогда умерла. А желательно, еще раньше, в младенчестве. Но теперь, если ты помнишь, она давно не ребенок. У нее у самой уже есть дети, прижитые неизвестно от кого. Александр сбежал от нее куда глаза глядят, Максимилиан шатается по свету, пишет потусторонние стихи и сам становится год от года все более безумным. Она же, по слухам, живет в усадьбе (которую, кстати, Александр несколько лет обустраивал для нашей с ним жизни) не то с конюхом, не то с плотогоном, а может быть, и с ними обоими. Ты хочешь, чтобы я всему этому порадовалась? К тому же она периодически исчезает из Синих Ключей в неизвестном направлении и – что? Снова сходит с ума? Оборачивается волчицей? Иным фольклорным персонажем?

– Джуля! Ты что, собираешь деревенские сплетни о Любе Кантакузиной?! – удивилась Надя. – Я думала, после отъезда Алекса ты сто раз выкинула ее из головы…

– Да я иногда и сама себе удивляюсь, – пожала плечами Юлия. – Смешно, право… Впрочем, все это уже не имеет значения. Надя, вот тебе листок бумаги, сейчас я объясню тебе, как приблизительно выглядело то ожерелье…

– Выглядело?! – недоуменно переспросила Надя. – Так ты имеешь в виду какое-то реальное ожерелье? Ты его где-то видела? И куда же оно потом подевалось?

Юлия поколебалась несколько мгновений.

– Да, видела. Это ожерелье когда-то принадлежало Наталье Александровне Осоргиной. Оно шло ко мне, к моим чертам просто загадочно, изумительно. И Алекс обязательно подарил бы его мне… Но… Черт, кто бы мог подумать, что я вообще могу испытывать такое сильное чувство, как ненависть! И к кому? Боже, к кому?!..

* * *