Прочитайте онлайн Таинственные следы | Часть 9

Читать книгу Таинственные следы
2712+1198
  • Автор:
  • Перевёл: Юрий И. Стадниченко

9

Войди, о друг, в мой шатер,

Как солнечный теплый луч,

И радость охватит меня

При виде лица твоего.

Войди, о друг, в мой шатер,

Поведай заботы свои,

И я их с тобой разделю.

Песня Дружбы

Было ещё темно, когда Танто разбудил нас, вылив нам на головы воду из кожаного мешка. Мы повскакали так стремительно, словно он бросил между нами гремучую змею. Танто, смеясь, погнал нас к реке.

– Пусть храбрые охотники освежат свои утомлённые тела в горной воде!

Мы разделись и уже собирались прыгать в холодную воду, но в последнее мгновение нас удержал брат:

– Погодите! Вы заключили дружбу, но где же вы оставили ненависть?

Белые с удивлением смотрели на брата. Я объяснил им, что старшие в знак дружбы выкуривают калюмет – трубку дружбы, а затем вонзают в землю свои ножи.

Мы слишком молоды, чтобы отметить нашу дружбу священным дымом – Пукваной. Однако есть иной способ изгнать из себя духа несогласия.

К нам подошёл Танто и разрисовал наши тела жёлтыми и красными полосами.

– Теперь входите в реку и смывайте чистой водой цвета ненависти. Пусть уплывут они от вас мутными струями, вы же останетесь чистыми в дружбе, как омывающая вас вода!

Мы бегом бросились в реку и начали натирать друг друга речным песком; вскоре от краски не осталось и следа.

Из воды мы вышли свежими душой и телом, а когда брат позвал нас отведать жареной медвежатины, бросились на еду, Как голодные волки. Если бы не сломанная рука Захана, счастье было бы полным.

Снова оседлали мы коней и продолжали наш путь в тени лесных великанов. Антачи и Захан не могли надивиться нашему знанию чащи, нашему зоркому взгляду, от которого не могла укрыться ни малейшая вещь и который видит малейшее движение там, где они, белые, ничего не увидят – хоть целый час гляди.

Они осматривали наши луки и восхищались меткостью наших стрел. Но особенно их изумил Танто, который на полном скаку метал томагавк, а затем ловил его, одновременно подхватывая другой рукой отсечённую томагавком еловую ветку. Захан забыл о своей сломанной руке и восторженно кричал по-своему:

– C'est magnifique, c'est magnifique!

Теперь мы ехали берегом реки. На расстоянии, пяти полётов стрелы от нас вдруг появились тёмные передвигающиеся пятна. Я обратил на них внимание Антачи:

– Смотри!

– Что это? Собаки?

– Нет! Лоси! Смотри, смотри же: впереди идёт лосиха: видишь, как она ступает? Лоси никогда не передвигаются рысью или галопом, как олени, а ступают одновременно обеими правыми, затем обеими левыми ногами. Рядом с лосихой идёт телёнок. Не смотри, что он величиной почти с мать: видишь, прыгает! Телёнок, даже став взрослым, до трёх лет держится около матери, а потом уходит и начинает самостоятельную жизнь… Не шумите, возможно, они нас подпустят ближе, когда станут объедать почки на тополях.

Ветер нам благоприятствовал, и мы, избегая открытых мест, медленно приближались к животным. Вдруг лосиха перестала есть и повернулась носом в нашу сторону.

– Неужели она почуяла нас на таком расстоянии? – прошептал удивлённый Захан. – Ведь до них около четверти мили!

Брат усмехнулся.

В этот миг лосиха беспокойно завертелась на месте и, подталкивая перед собой телёнка, исчезла среди деревьев.

– Посмотри, Антачи, мать заслоняет собой своё дитя. Лоси умные, – сказал я. – Сперва она шла впереди, чтобы в случае какой-либо опасности первой встретить её. Когда же она почуяла опасность с нашей стороны, она послала телёнка вперёд, а сама пошла сзади.

– У людей такое не всегда встретишь, – заметил Антачи.

– А как самоотверженно защищает лось свою лосиху даже перед целой группой охотников! – продолжал я рассказывать. – И если лосиха упадёт первой, лось становится между ней и охотниками, роет копытами землю и грозно сверкает глазами, пока стрелы не продырявят его, как старую шкуру. Я видел однажды самку, раненную в шею. Лось целый час так искусно заслонял её собой, что, когда он в конце концов упал, мы убедились: все наши стрелы вонзились в него.

– Я столько лет живу на границе леса, но и половины того не знаю, что знаешь ты, Сат-Ок.

– Если бы ты и вдвое больше прожил, всё равно бы не постиг тайны чащи. Белые не умеют жить в ней, чувствовать её сердцем и душой так, как мы. Мы такая же часть этих лесов, как деревья и скалы. Мы не противопоставляем себя лесной чаще, а составляем с нею одно целое. Видишь вон ту рыжую белку? – Я показал рукой. – Так вот знай: когда мы подъедем ближе, она сразу же перепрыгнет на соседнее дерево, затем дальше и дальше, пока не исчезнет из глаз. Если бы с нами не было вас, она бы только перепрыгнула на другую ветку, выше, и осталась бы там, причмокивая и ругаясь на своём языке.

– Разве животные имеют свой язык? – спросил Антачи.

– А как думает мой белый брат?

Антачи молча пожал плечами.

– Ведь они должны как-то понимать друг друга, и если у них есть голос, значит, должен быть и свой язык… Когда-то нас воспитывал воин по имени Овасес. Он был очень старый и знал язык животных. Он в жизни своей не убил бобра и нам не позволял. «Это маленькие люди, наши братья», – говорил Овасес. Я сам был свидетелем его разговора с маленькими братьями. Тогда я ещё был ути без имени. Мы жили у озера, где было много домиков бобров. Однажды я долго искал Овасеса и, не найдя его в селении, пошёл к озеру. Старый воин любил сидеть у воды. Я шёл по тропинке, вытоптанной лосями. Мягкая земля поглощала звук моих шагов, со стороны озера тянул лёгкий ветерок, тихо шелестели листья. Я издали услышал, как бобры грызут древесные стволы. «Они строят свои домики», – подумал я и удвоил осторожность, чтобы не вспугнуть маленьких братьев и увидеть их работу. В тот миг я забыл о старом воине, думал только о бобрах. Я старался как можно осторожнее подойти к берегу озера. Начали попадаться обгрызенные конусом пни деревьев. «Значит, уже близко. Ещё несколько шагов – и увижу бобров», – думал я. Дальше я ползком пробирался в густом кустарнике, и когда наконец высунул голову из кустов, увидел зрелище, ошеломившее меня: среди бобров сидел Овасес. Одни уже взобрались к нему на колени и передними лапками держали его за пальцы, другие вертелись вокруг, остальные работали, перетаскивая ветки на берег, к воде. Некоторые бобры плавали по озеру, подталкивая мордочками плотики из небольших веток. Удивлению моему не было границ… Потом бобры начали пищать тоненькими голосами, напоминавшими плач ребёнка, а Овасес, мой учитель Овасес, отвечал им таким же голосом. Этот странный «разговор» между бобрами и старым воином длился какое-то время, но я не мог больше выдержать, и из моих уст вырвался крик удивления. Бобры, словно испуганные птицы от хищного ястреба, метнулись прочь. Послышался плеск, и на поверхности озера остались только большие расходящиеся круги. Овасес поднялся, а я сконфуженно вышел из-за укрытия. Старый воин направился ко мне, и я, опустив голову, молча ожидал наказания. Рука учителя легла на моё плечо, я медленно поднял голову и взглянул в его старое сморщенное лицо, в его добрые глаза. В них не было и тени гнева, а на губах играла лёгкая улыбка. «Сын Высокого Орла, – сказал он мне, – ты видел то, чего не видел ещё никто в твоём возрасте. Обещай, что отныне ты никогда в жизни не убьёшь бобра». – «Да, отец», – прошептал я, так как ничего больше не мог промолвить. С тех пор бобры стали и моими маленькими братьями…

Некоторое время мы ехали молча.

Я вспомнил старого воина, Антачи размышлял об услышанном. Наконец он прервал мою задумчивость:

– Мне трудно поверить тому, что ты рассказал, но сегодня я клянусь, что никогда уже не буду охотиться на бобров. Мы так мало ещё знаем друг друга, а я столь многому хорошему научился у тебя. Раньше я всегда считал, что индейцы – люди безжалостные, с каменными, бесчувственными сердцами.

– Ты сильно ошибался, брат. Люди наши очень добры, но они умеют скрывать свои чувства от чужих глаз. Они любят храбрость, отвагу и мужественно переносят боль. С самых ранних лет наши мальчики подвергаются суровым испытаниям. Потом юноши проходят Посвящение, которое иногда оканчивается даже смертью. Но это не значит, что мы жестоки. Посвящение у нас – это священный обряд, ему сотни, а может быть, и много сотен лет. Юноши, как большой чести, ждут этого дня, когда они смогут пройти испытание кровью. Посмотри на грудь моего брата: видишь эти шрамы? Это знаки Посвящения. Как я завидовал брату в тот день, когда он плясал танец мужчины! Как мне хотелось вместе с братом под грохот бубнов пройти испытание! То, что белым кажется кровавым обычаем, для нас – естественно.

Мы молчали.

– А сколько есть обычаев у белых, – продолжал я через минуту, – с которыми мы не можем согласиться и считаем их неестественными.

В беседе время проходило быстро, и наконец показалось наше селение. Танто привстал на коне и трижды издал крик ястреба. Услышав ответный крик, он поднял вверх сжатые кулаки, затем прижал их к своим щекам. Это был знак для воинов-часовых, что мы едем с друзьями.

Проезжая мимо одной из скал, мы увидели на её вершине трёх воинов в цветных попонах. Они внимательно к нам присматривались. Миновав их, мы уже прямой дорогой направились к виднеющимся шатрам селения. Антачи и Захан стали какие-то неспокойные, и я сказал им:

– Мои белые братья напрасно тревожатся – ведь они едут к друзьям.

Они улыбнулись мне, но за улыбкой таился страх.

Тауга давно умчался вперёд и уже, наверное, возился с другими собаками у шатров.

Наконец мы въехали в селение. Воины и женщины не обращали на нас внимания, как будто белые ежедневно гостили здесь. Только дети при виде группы бросали свои игры, с разинутыми ртами смотрели на нас своими чёрными, как угольки, глазёнками.

Остановились мы перед шатром брата. Навстречу нам выбежала Тинглит, но, увидев сидящих за нашими спинами белых, застыла на месте.

– Пусть моя жена поднимет голову и приветствует бледнолицых – они друзья.

Тинглит кивнула юношам и подняла в приветствии руку.

Мы соскочили с коней и пронзительным свистом погнали их в пасущийся недалеко табун. Брат пригласил нас в шатёр, к пылающему огню. Белые юноши с любопытством рассматривали внутренность типи, взгляды их скользили по кожаным щитам, по лукам и по копьям, украшенным сверху донизу орлиными перьями. Они присматривались к глиняной утвари, разрисованной цветными узорами, к мехам, к циновкам, отделанным шерстью карибу. Всё их занимало и удивляло.

– Мои братья впервые в индейском селении? – спросил я.

– Впервые, – ответил Антачи, – хотя охотников из разных индейских племён мы видели у отца Жана. Отец его служит в одной из факторий компании Гудзонова залива. Там индейцы обменивали у него меха на изделия белых. А в индейском селении нам ещё не приходилось бывать.

Во время нашего разговора Танто вышел из шатра и через несколько минут вернулся с Горькой Ягодой. На голове у колдуна был скальп бизона с рогами, покрашенными в красный цвет, с его плеч свешивалась мягкая оленья шкура, слегка подпалённая над огнём до светло-бронзового цвета. Из-под лохматого скальпа на белых смотрели чёрные, глубоко сидящие блестящие глаза, полуприкрытые веками. Мрачный колдун даже на нас произвёл неприятное впечатление, о белых же юношах, впервые встретившихся с Горькой Ягодой, и говорить не приходится.

Он постоял молча и неподвижно в красных отблесках огня, похожий на лесного духа или на одну из резных фигур на тёмном столбе – тотеме, и наконец заговорил на языке кенаев. Его глубокий голос, казалось, звучал тоже не поземному:

– Пусть белые юноши спокойно отдыхают среди шеванезов. Пусть ненависть никогда не войдёт в их сердца, а любовь и доброта победят зло.

Слова эти как-то не шли к грозному виду колдуна, однако сказал их он, они родились из его уст, как чистая вода из горного родника.

Он подошёл к Захану, присел около него на корточки, снял ремни, скреплявшие лубки, внимательно осмотрел сломанную руку и приказал жене Танто нагреть воду. Когда вода начала кипеть, он бросил в неё немного какой-то травы и кусочек медвежьего жира.

Я с удивлением посмотрел на колдуна: зачем бросать траву в воду? Горькая Ягода заметил мой вопросительный взгляд.

– Бледнолицые не привыкли переносить боль, – ответил он на мой немой вопрос, – а эта трава смягчает боль.

Когда вода немного остыла, Горькая Ягода приказал юноше погрузить в неё сломанную руку. Прошло время, достаточное, чтобы спеть одну песню, и колдун приказал вынуть руку: она покраснела, от неё шёл пар. Затем Горькая Ягода приготовил широкие полосы из свежего лыка и две тоненькие дощечки – такие женщины применяют для коромысел, чтобы носить младенцев. По его знаку Захан приблизился к нему, колдун поудобнее взял руку юноши в свои сильные ладони и начал тщательно ощупывать её вблизи сломанной кости. В какой-то миг он сильно нажал пальцами на место перелома и молниеносно натянул руку. Раздался еле слышный треск и громкое восклицание юноши. Колдун беззвучно рассмеялся и, искусно наложив дощечки, перевязал лыком место перелома.

– Мехец (готово), – кратко произнёс колдун, встал и вышел так же тихо, как и вошёл.

– Са faisait mal? (Это больно? (франц.)) – спросил Антачи своего друга.

– Pas du tout! (Совсем нет! (франц.)) Я только испугался – что-то вдруг хрустнуло в моей руке.

Они говорили на своём языке, очевидно стесняясь нас.

Вошла Тинглит и принесла печёные оленьи рёбра. От вкусного запаха у нас засосало под ложечкой. Ведь мы почти целый день не ели!

Свежая оленина быстро исчезла, настроение улучшилось. Испарилось непонятное беспокойство, вызванное в нас шаманом.

– Когда друзья моего мужа почувствуют голод, – обратилась Тинглит к белым на языке кенаев, – они могут утолить его в любую минуту в любом шатре.

У нас едят тогда, когда чувствуют голод. Специального времени для приёма пищи, как у белых, нет. Еда в каждом шатре доступна всем, и можно, не спрашивая владельца, распоряжаться его запасами.

Затем к нам в шатёр пришёл отец. Он сел вблизи огня, закурил трубку и, помедлив, спросил:

– Расскажут ли мои сыновья о борьбе с серым медведем и о спасении двух белых юношей?

Я посмотрел на Танто: ему, как старшему, следовало рассказывать.

Брат посмотрел сперва на меня с отцом, затем на Антачи и Захана и наконец начал говорить.

Короткими фразами, помогая себе жестами, Танто рассказал о борьбе и смерти гризли. Свой рассказ он закончил описанием обратного пути и упомянул о разговоре с белыми юношами, из которого стало известно, что обнаруженные нами следы принадлежали им.

Отец улыбнулся и спросил белых, тоже на языке кенаев:

– Что же, каждое лето проводят в лесах друзья моих сыновей?

– Да, мы очень любим леса, хотя ещё не изучили их хорошо, а летом у нас перерыв в учёбе, – ответил Антачи. – День, когда мы познакомились с Сат-Оком, Неистовой Рысью и Танто, будет для нас большим днём. За это короткое время мы лучше узнали вашу жизнь, чем могли бы узнать, прочтя сотни книг о вашей жизни и обычаях.

– Что такое книги? – спросил я.

Мне ответил Захан:

– Книги составляются из многих говорящих бумаг, на которых чёрными значками описана история какого-нибудь народа.

Больше я не посмел спрашивать, потому что и так слишком много разговаривал в присутствии белых, а это мужчине не пристало.

Отец всё это время сидел в молчании, прислушиваясь к нашему разговору. Иногда он бросал быстрый взгляд на лицо Антачи, потом снова слегка опускал голову и прислушивался к словам белого юноши.

Танто первый заметил странное поведение отца. Он положил мне руку на плечо и «языком пальцев» обратил моё внимание на отца. Затем я положил руку брата на бедро и, нажимая и проводя пальцами соответствующим образом, ответил: «Отец что-то заметил у нашего белого друга, но, наверное, ничего важного, иначе он сказал бы нам». Я снова ощутил на плече нажим пальцев брата: «Будем терпеливо ожидать и всё узнаем». И мы как ни в чём не бывало продолжали разговаривать с белыми, но время от времени посматривали на отца.

Он продолжал курить трубку, но нахмуренные брови и склонённая голова говорили о его размышлениях. Наконец он встал и тихо вышел.

Брат посмотрел в щель между шкурами:

– Пошёл в свой шатёр, – шепнул он мне.

Никто, кроме нас, не обратил внимания на странное поведение нашего отца. Юноши рассказывали о каменных городах белых людей, и мы были так увлечены этим рассказом, что даже не заметили, как кто-то вошёл в шатёр.

Только лёгкое дуновение ветерка, коснувшееся наших лиц подобно крылу летучей мыши, обратило наше внимание на откинутую до половины шкуру у входа.

Там стояла мать.

– Femme blanche! (Белая женщина! (франц.)) – прошептал Захан.

На мгновение наступила тишина, которую прервал Танто:

– Это Та-ва, Белая Тучка, наша мать.

Мать кивнула головой и молча приблизилась к огню, неподвижно глядя на белых юношей.

Мы никогда не видели у матери такого лица: оно было похоже на каменное изваяние, щёки то покрывались румянцем, то снова бледнели, как свет луны, глаза блестели.

Она медленно подошла к Антачи.

В тишине слышалось только её учащённое дыхание и шелест платья. Она опустилась около Антачи на колени, положила свои ладони на его ладони и, глядя юноше прямо в глаза, прошептала что-то на языке, на котором часто разговаривала с нашей сестрой Тинагет.

О чудо! Антачи, сперва проглотив слюну, ответил матери на этом же самом языке.

В глазах матери заблестели слезы, это были слезы радости и счастья. Она обняла белого юношу. Прерывающимся голосом она обращалась к нему, а он отвечал на незнакомом нам языке.

Мы не хотели мешать им, вышли из шатра и сели вблизи на перевёрнутое каноэ. Долго сидели молча, никому не хотелось разговаривать. Наши мысли были там – внутри типи. Наконец шкура у входа поднялась и вышла мать, помолодевшая, казалось, на несколько лет.

Она дала нам знак, чтобы мы вошли в типи, а когда мы заняли свои места, начала говорить:

– Этот белый юноша родом из моей страны за Большой Солёной Водой, из страны, где я родилась, где живёт моя семья, из страны, которую я люблю… Много Больших Солнц моя страна была в неволе. И вот теперь Анджей сказал мне, что моя отчизна свободна. Счастливый сегодняшний у меня день. Уважайте и любите этих юношей, ведь они вернули мне полжизни… Отец ваш, великий вождь, – продолжала мать, – прислушиваясь к речи Анджея, догадался, что Анджей знает мой язык.

Мать помолчала минуту.

– Я пойду, чтобы наедине с собой мыслями побывать в моей отчизне. Столько лет, столько лет я ничего не знала! – И с этими словами она вышла.

– Я всё знаю о вашей матери, – промолвил Антачи. – Она рассказала мне о своей жизни. Мой отец – поляк. Он приехал в Канаду в тысяча девятьсот двадцать четвёртом году в поисках работы. Я тогда был отроком. Отец часто рассказывал об отчизне. Я поведал всё это вашей матери. Она была взволнована. Желаю ей ещё когда-нибудь посетить свою родную страну, за счастье которой ваша мать боролась.