Прочитайте онлайн Таинственная история заводного человека | Глава 1 ЛАТУННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Читать книгу Таинственная история заводного человека
4616+825
  • Автор:
  • Перевёл: Александр Борисович Вироховский
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

ЛАТУННЫЙ ЧЕЛОВЕК

«Солидная награда ожидает того, кто представит любую информацию, которая поможет узнать о судьбе Роджера Чарльза Тичборна, который 20 апреля 1854 года отплыл из Рио-де-Жанейро на корабле „Ля Белла“. С тех пор никто о нем ничего не слышал. Тем не менее в Англию поступило сообщение о том, что некое судно, быть может приписанное к одному из портов Австралии (Мельбурну), подобрало часть экипажа и пассажиров корабля с таким именем. В сообщении не было указано, утонул сэр Ричард Чарльз Тичборн или выжил. В настоящее время ему должно быть около тридцати двух лет, он нежного телосложения, немного выше среднего роста, у него светло-коричневые волосы и голубые глаза. Мистер Тичборн — сын сэра Джеймса Тичборна и наследник всего его состояния».

Объявление в газетах всего мира, 1861

Труп сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона был распростерт у подножия величественной лестницы в вестибюле Королевского географического общества. На груди у него лежал рыжеволосый поэт Алджернон Чарльз Суинберн, казавшийся крошечным. Его голову дурманило крепкое вино, по щекам текли слезы.

Вспомнив о том, что железо надо ковать, пока горячо, Суинберн быстро сочинил элегию. Поэт вскинул голову, его волосы ярко вспыхнули в свете газовой лампы, и он продекламировал высоким пронзительным голосом:

Не знаешь разве ты, скорбит по ком И Англия, и мир огромный весь? Лишь чистой жаждой знания влеком, Прошел он путь, неведомый доднесь. Остановить его никто не мог, Он был скорей не человек, но бог.

Суинберн икнул. Его рука, опиравшаяся о грудь Бёртона, почувствовала выпуклость в виде фляжки; пальцы украдкой полезли в карман сюртука.

— Сей полубог, чей ясный зоркий взгляд, — фыркнув, продолжал он, — читал природы тайные…

— Ужасно! — прогрохотал голос сверху. На площадке лестницы в величественной позе стоял сэр Родерик Мурчисон.

— Убери от меня руки, Алджи, — раздался тихий шепот.

Суинберн посмотрел вниз. Глаза у Бёртона были открыты.

— Ужасное поведение! — опять прогрохотал Мурчисон.

Президент Королевского географического общества начал спускаться, сохраняя достойный вид. Его спина оставалась прямой, как шомпол; лысая макушка сверкала. Он проходил мимо портретов великих исследователей: Джеймса Кука, сэра Уолтера Рэли, Джона Франклина, сэра Фрэнсиса Дрейка (последний покосился, когда Бёртон ударился об него), Уильяма Ховела, Мунго Парка и многих других.

— Я не собираюсь терпеть такое поведение, Бёртон! Здесь респектабельное научное учреждение, а не занюханная таверна Ист-Энда!

Суинберн скатился на пол. Его друг — бывший солдат, исследователь и разведчик, а также лингвист, ученый, писатель, фехтовальщик, географ и королевский агент — с трудом поднялся на ноги и, раскачиваясь, сердито посмотрел на Мурчисона, когда-то бывшего его покровителем.

— Ты живой? — пробормотал поэт, оторопело глядя на своего друга.

Имея рост пять футов и одиннадцать дюймов, Бёртон казался еще выше благодаря широким плечам, могучей груди и гибкому атлетическому сложению. Даже сейчас, пьяный, он излучал силу. Темные гипнотические глаза, выдающиеся вперед скулы, агрессивный рот, черные короткие волосы, зачесанные назад, жесткие усы и дьявольская раздвоенная борода. Глубокий шрам на левой щеке слегка касался нижнего века, и еще был другой, поменьше, на правой: следы сомалийского дротика, прошедшего сквозь его лицо во время кошмарной экспедиции в Берберу.

— Вы просто отвратительный пьяница! — рявкнул Мурчисон, добравшись до низу. Внезапно его узкие черты смягчились. — Вы сильно пострадали?

— Нужно кое-что большее, чем падение с этих проклятых ступенек, чтобы сломать меня! — огрызнулся Бёртон.

С пола поднялся Суинберн. Совсем маленький, всего пять футов и два дюйма, с узкими плечами. На крошечном теле сидела голова, увенчанная гривой морковно-рыжих волос; она казалась чудовищно огромной. С чисто выбритого лица глядели ясные бледно-зеленые глаза. Он выглядел моложе своих двадцати четырех лет.

— Проклятье, — пропищал он. — Теперь мне придется использовать элегию для кого-нибудь другого. Кто-нибудь недавно умер? Заслуживающий элегии. Она тебе понравилась, Ричард? Как тебе: «Прошел он путь, неведомый доднесь»? По-моему, очень подходит.

— Помолчите, Суинберн, — прервал его Мурчисон. — Бёртон, я не пытаюсь сломать вас, если вы это имеете в виду. Стэнли имел намного большую финансовую поддержку, чем вы, и мог разгадать загадку Нила. Мне оставалось лишь добавить поддержку Общества к тому, что́ он получил от газеты.

— А сейчас он исчез, — проворчал Бёртон. — Сколько летающих машин должно исчезнуть над районом центральноафриканских озер, прежде чем вы поймете, что там можно ходить только пешком?

— Я-то в курсе, сэр, и, знайте, я предупреждал Стэнли. Но газета настаивала, чтобы он использовал винтостулья.

— Ба! Я знаю эту область лучше любого человека в Британской империи, но вы решили послать этого дурака-журналиста. Кто следующий, Мурчисон? Быть может, танцевальная труппа из мюзик-холла?

Сэр Родерик застыл на месте. Он скрестил руки на груди и холодно ответил:

— Сэмюэл Бейкер хочет организовать спасательную операцию, и Джон Петерик тоже, но кого бы я ни послал, это будете не вы, Бёртон, можете быть уверены. Ваши дни как географа окончились! Однако как пьяницы — похоже, еще нет!

Бёртон сжал зубы, одернул сюртук, глубоко вздохнул, задержал дыхание, выдохнул, и внезапно его хмельной задор схлынул. Он заговорил примирительным тоном:

— Сэм и Джон хорошие люди, согласен. Они умеют общаться с туземцами. Прошу прощения, сэр Родерик, но я обнаружил, что прошлое всё еще крепко держит меня. Я по-прежнему считаю, что должен найти исток Нила, хотя, откровенно говоря, сейчас я играю новую, совершенно другую роль.

— Ах, да. Ходят слухи, что вы работаете на Пальмерстона. Это правда?

— Так оно и есть, — кивнул Бёртон.

— Объясните?

— Откровенно говоря, очень трудно объяснить. Он называет меня «королевский агент». Что-то вроде исследователя.

— Мне кажется, вы хорошо подходите для этой роли.

— Возможно. И тем не менее, я всё еще интересуюсь… э… сэр, если вы услышите…

— Я сообщу вам, — резко прервал его Мурчисон. — А сейчас идите. Выпейте кофе. Протрезвейте. Уважайте себя, черт побери!

Президент развернулся и стал подниматься по лестнице. Пройдя мимо портрета Дрейка, он поправил его.

Слуга принес Бёртону и Суинберну их пальто, шляпы и трости. Оба, покачиваясь, пересекли вестибюль и вышли наружу через двойные двери. Вечер, мокрый и темный, отражался в лужах, оставшихся после дневного дождя. Холодный ветер шевелил одежду.

— Кофе в отеле «Венеция»? — предложил Бёртон, застегивая пальто.

— Или бренди, пощечин и щекотки? — возразил Суинберн. — «Вербена Лодж» недалеко отсюда.

— «Вербена Лодж»?

— Это такое заведение сомнительной репутации, с поркой и…

— Кофе! — прервал его Бёртон.

Они прошли по Уайтхолл-плейс, повернули направо на Нортумберленд-авеню и направились в сторону Трафальгарской площади. Суинберн громко запел песню собственного сочинения:

Царица наслаждений, Я мук сердечных царь. Вдвоем с тобой мы сможем Любовь поймать, стреножить И приручить, о Боже, Стреноженную тварь. Царица наслаждений, Я мук сердечных царь.

Его дрожащий писк привлек неодобрительные взгляды прохожих. Несмотря на плохую погоду и поздний час, вокруг было множество народу, в основном джентльменов, циркулировавших между ресторанами и клубами.

— О черт, — выругался поэт, — это же последний куплет! Надо начать сначала.

— Если для меня, то можешь себя не утруждать, — пробормотал Бёртон.

Паросипед, или пенни-фартинг, как окрестил это средство передвижения какой-то остряк, пропыхтел мимо, выбрасывая из высокого дымохода пар в и без того душную атмосферу Лондона.

— Привет! — воскликнул седок: его голос нервно вздрагивал каждый раз, когда обутое резиной переднее колесо передавало спине удар об очередной булыжник. — Ч-что с-случилось на п-площади?

Бёртон посмотрел вперед, пытаясь понять, что там происходит. Действительно, что-то вроде заварухи. Уже собралась толпа, среди цилиндров мелькали гребни полицейских шлемов. Бёртон схватил Суинберна за руку.

— Пошли, — скомандовал он. — Давай посмотрим, что там за кавардак.

— Ради бога, помедленнее, — взмолился маленький поэт, которому каждый шаг Бёртона стоил двух его, — так я протрезвею слишком быстро!

— Кстати, Алджи, об элегии на мою смерть. Наверное, тебе стоило бы более сдержанно говорить о Боге и полубоге, — проворчал Бёртон.

— Ха! Какой ты противоречивый! Одной рукой держишься за религию — другой отталкиваешь ее.

— Хм-м! Сейчас меня больше интересуют побудительные мотивы: почему человек хочет, чтобы его действиями руководил Бог, чье существование в лучшем случае невозможно доказать, а в худшем — очевидная выдумка? Мне кажется, что в те времена, когда наука и техника развиваются очень быстро, новые знания пугают среднего человека, и он отшатывается от них в сторону религии. Религия не требует ничего, кроме слепой веры, тогда как знание требует постоянного освоения всё большего объема информации. Верующий может объявить, что он знает всё, не проделав тяжелой работы по получению знаний.

— Ого! — воскликнул Суинберн. — Хорошо сказано, старина! Действительно хорошо. Ты почти не глотал слова. Ты на редкость предосудительный.

— Ты хочешь сказать, рассудительный?

— Я знаю, что хочу сказать. Но послушай, Ричард, разве теория эволюции Дарвина не заставила Бога умереть?

— Вне всякого сомнения. И это влечет за собой вопрос: какой лжи посвятят себя сейчас необразованные массы?

Они шагали, помахивая тростями и весело сдвинув шляпы набекрень. Несмотря на живительно холодный воздух, у Бёртона болела голова, и он решил выпить кофе с бренди в надежде заморозить слабое биение под черепом.

Добравшись до Трафальгарской площади, знаменитый исследователь нырнул в толпу и, с Суинберном в кильватере, протолкался сквозь нее. В это мгновение перед ними появился констебль с поднятой рукой.

— Джентльмены, назад, пожалуйста!

Бёртон достал из кармана бумажник, вынул оттуда отпечатанную карточку и показал полисмену. Тот мгновенно отдал честь и отступил в сторону:

— Извините, сэр.

— Сюда, капитан, — позвал Бёртона глубокий, слегка охрипший голос. Исследователь увидел своего друга, детектива-инспектора Уильяма Траунса из Скотланд-Ярда, стоявшего у основания Колонны Нельсона. Рядом с ним были еще двое: юный темнокожий констебль и еще кто-то, закутанный с головы до ног в одеяло и стоявший абсолютно неподвижно.

Траунс встретил их сердечным рукопожатием. Это был огромный, но добродушно выглядевший человек, невысокий, но очень широкий в плечах, с толстыми руками и ногами, бочкообразной грудью, блестящими синими глазами и большими рыжеватыми усами. Тяжелый квадратный подбородок говорил об упрямстве. На нем были темный суконный костюм и котелок.

— Привет, ребята! — весело сказал он. — Выпивши, да?

— Неужели так заметно? — пробормотал Бёртон.

— Не надо было пересекать площадь зигзагами.

— Мы собираемся выпить кофе в «Венеции».

— Отличная мысль! Крепкий, черный и побольше сахара… Это констебль Бхатти.

Худой, совсем молодой и весьма симпатичный полисмен, стоявший рядом с Траунсом, быстро отдал честь.

— Я много слышал о вас, сэр, — высказался он, говоря с легким индийским акцентом. — Мой кузен, командор Кришнамурти, участвовал в деле при Олд-Форде.

Он имел в виду недавнюю битву, в которой Бёртон, Суинберн и множество констеблей сражались с технологистами и «развратниками». Эти две обычно враждовавшие группы, одна из которых посвятила себя научным исследованиям, а другая — анархической революции, объединились, пытаясь захватить человека из будущего, ставшего известным под именем Джек-Попрыгунчик. Бёртон победил их обоих и убил Джека.

— Кришнамурти отличный парень, — заметил Суинберн, — но командор? Его повысили?

— Да, сэр. Это новый ранг в полиции.

— Его сделали командиром только что сформированного Летного взвода, и вполне заслуженно, — добавил Траунс. — Я не знаю никого, кроме Кришнамурти, кто мог бы проделывать такое с винтостулом!

Бёртон одобрительно кивнул и с любопытством оглядел тихое, неподвижное одеяло.

— Итак, что здесь происходит, Траунс?

Детектив-инспектор повернулся к своему подчиненному:

— Ты можешь объяснить, констебль?

— Конечно, сэр. — Молодой полицейский посмотрел на Бёртона и Суинберна, и его глаза засверкали от возбуждения. — Это чудесно! Абсолютное чудо! Произведение искусства! Я никогда не видел ничего настолько сложного или…

— Парень, пожалуйста, только факты! — прервал его Траунс.

— Да, сэр. Извините, сэр. Видите ли, капитан Бёртон, это мой район, и я прохожу через площадь каждые пятьдесят минут. Эта ночь была очень спокойной. Я совершал обход, как обычно, и совершенно не о чем было сообщать, кроме проституток и пьяниц… э… то есть… ну…

Он остановился, прочистил горло и бросил умоляющий взгляд на начальника. Уильям Траунс улыбнулся:

— Не беспокойся, сынок. Капитан Бёртон и мистер Суинберн просто праздновали победу, вот и всё. Верно, джентльмены?

— Как-то так… — смущенно подтвердил Бёртон.

— А я собираюсь праздновать дальше! — объявил Суинберн.

Глаза Бёртона округлились. Траунс быстро обратился к Бхатти:

— И всё было как обычно?

Констебль кивнул:

— Да. Я начал дежурство ровно в семь вечера и трижды обошел участок безо всяких происшествий. Но в четвертый раз я заметил, что там, где мы сейчас стоим, собралась толпа. Я подошел узнать, в чем дело, и нашел вот это. — Он указал на закутанную фигуру.

Траунс протянул руку и снял одеяло.

Бёртон и Суинберн выдохнули.

— Замечательно, не правда ли? — воскликнул Бхатти.

Перед ними стоял механический человек, сделанный из полированной латуни, узкий, высотой пять футов и пять дюймов. Голова по форме напоминала жестяную банку, плоскую сверху и снизу. Лица как такового не было, вместо него вперед выдавались три круга. Верхний круг походил на крошечный иллюминатор, сквозь который можно было видеть множество неподвижных механизмов, маленьких, сложных и великолепно сделанных, как у карманных часов. Средний круг был забран решеткой в мелкую сетку; из дыры в верхушке торчали три очень изящные проволоки длиной пять дюймов каждая, слегка подрагивавшие под ветром. Шея состояла из тонких осей, кабелей и шарниров. Телом механическому человеку служил узкий цилиндр. Сквозь вырезанные в нем узкие прямоугольные отверстия виднелись зубчатые колесики и пружинки, маленькие коленчатые валы, гироскопы, маховики и маятник. Тонкие, но сильные руки оканчивались ладонями с четырьмя пальцами, а цилиндрические ноги — овальными куполовидными ступнями.

— Красота! — выдохнул констебль Бхатти. — Посмотрите сюда, на спину: видите эту дыру? Сюда вставляется ключ.

— Ключ? — удивился Бёртон.

— Да. Он заводится! Это заводной человек.

— Бхатти считается главным технологистом-любителем Скотланд-Ярда, — заметил инспектор Траунс. — Безусловно, из всех лондонских полисменов именно этот парень должен был найти такую штуковину.

— Счастливое совпадение, — заметил Суинберн.

— Это мое хобби, — подтвердил юный полисмен. — Я хожу в социальный клуб, где мы возимся с такими устройствами: пытаемся заставить их работать быстрее или использовать как-нибудь иначе. Боже мой, ребята будут вне себя, когда я продемонстрирую им этот образец!

Бёртон, разглядывавший латунную фигуру сквозь увеличительное стекло, рассеянно спросил полицейского:

— Что вы сделали, когда заметили его?

— Быстро собралась толпа: вы же знаете, как ведут себя лондонцы, завидев что-нибудь необычное, и я засвистел, вызывая помощь. После того как появилось еще несколько констеблей, я тщательно проверил механизм. Должен признаться, что я немного увлекся и не сообщил в Скотланд-Ярд сразу же. — Он виновато посмотрел на Траунса. — Простите, сэр.

— И как вы думаете, кто наш механический друг? Откуда он взялся? — спросил Бёртон.

— Я уже сказал, капитан, он заводной. Мне кажется, у него кончился завод. Но как он оказался на улице, я даже не осмеливаюсь гадать.

— Если он шел по улице, то должен был привлечь внимание прохожих. Кто-нибудь видел, как он появился на площади?

— Мы опросили всех, — сказал Траунс, — и нашли четырнадцать человек, которые видели, как он пересекал площадь, но никто не видел его до того.

— Тогда, с большой долей вероятности, его привезли на площадь в карете, — предположил Бёртон.

— Да, капитан. Я бы сказал, с очень большой долей вероятности, — согласился Траунс.

— И всё-таки он может ходить по улицам, — сказал Бхатти. — Я не говорю, что он и вправду ходил, но он способен на это. Поглядите сюда, — он коснулся пальцами застекленного отверстия в верху головы машины: — это бэббидж! Вы можете в это поверить? Я не думал, что когда-нибудь увижу хотя бы один! Только представьте себе стоимость этой штуковины!

— Как-как, констебль? — переспросил Траунс.

— Бэббидж, — ответил Бхатти. — Невероятно сложное устройство. Они вычисляют вероятность событий и действуют по полученным результатам. Самые близкие к человеческому мозгу машины, сэр, но секрет их создания известен только одному человеку на свете — их изобретателю, сэру Чарльзу Бэббиджу.

— Он вроде отшельник? — спросил Суинберн.

— Да, сэр, и чудаковатый мизантроп. Он питает отвращение к так называемой «человечьей орде», в особенности к шуму, производимому людьми, и предпочитает оставаться в обществе самого себя. Он создает эти калькуляторы и встраивает в них мины-ловушки, чтобы никто не узнал, как они работают. Попытка разобрать любой из бэббиджей заканчивается взрывом.

— Необходимо принять закон, запрещающий такие действия! — проворчал Траунс.

— Я считаю, что, если латунного человека завести, он почти наверняка будет в состоянии принимать решения. Вот это, — Бхатти указал на среднее отверстие в голове, — по-моему, механическое ухо. Мне кажется, ему можно давать команды голосом. А вот это, держу пари, — он ткнул пальцем в торчащие из головы проволочки, — что-то вроде воспринимающего устройства, как усики у бабочки.

Траунс снял котелок и почесал голову:

— Итак, давайте по порядку. Кто-то выпускает этого механического человека на краю площади. Он идет, пока не натыкается на Колонну Нельсона. Здесь у него кончается завод, и он останавливается. Собирается толпа. Люди, с которыми мы говорили, утверждают, что машина стояла минут пять, прежде чем на сцене появился ты. И с тех пор прошло…

— Около часа, сэр.

— Около часа. Вот я и спрашиваю: почему владелец не выходит вперед и не требует свою собственность обратно?

— Точно, — согласился Бхатти, — один бэббидж стоит сотни фунтов! Почему он оставил его здесь?

— Неудачный эксперимент? — предположил Суинберн. — Возможно, владелец проверял алгоритм возвращения. Он оставил его здесь, сам вернулся домой, на завод, в лабораторию или еще куда-нибудь и ждет, когда эта штука вернется обратно. Но он не завел как следует проклятую железяку!

— Смешно! — фыркнул Бёртон. — Если бы ты приобрел или изобрел что-то очень дорогое, вряд ли бы ты бросил его на площади, надеясь, что оно само тебя найдет. Особенно если есть хоть малейшая возможность того, что оно этого не сделает!

Закапал дождь. Траунс с беспокойством посмотрел на темное беззвездное небо.

— Констебль Хор! — крикнул он.

От толпы отделился полисмен с большими усами и густыми бровями и вытянулся перед детективом-инспектором.

— Сэр?

— Отправляйтесь в участок на Сент-Мартин, запрягите лошадь в фургон и привезите его сюда. Двойной фургон!

— Есть, сэр.

Констебль ушел. Траунс повернулся к Бёртону:

— Я собираюсь перевезти его в Скотланд-Ярд. Конечно, у тебя будет полный доступ к нему.

Королевский агент только затянул потуже воротник. Стало холоднее, и его начала бить дрожь.

— Спасибо, детектив-инспектор, — сказал он, — мы пойдем. Не думаю, что здесь может потребоваться наше участие. Хотя всё это очень любопытно, согласен. Ты сообщишь мне о владельце, если он объявится?

— Разумеется.

— Тогда увидимся позже. Пошли, Алджи, нас ждет «Венеция» — и мне нужен кофе!

Атлетически сложенный исследователь и низкорослый поэт попрощались с полицейским, пробились сквозь толпу и направились к Стрэнду. Не успели они дойти до знаменитой улицы, как начался ливень. Тяжелые капли барабанили по их цилиндрам и скатывались с полей. Головная боль у Бёртона усилилась, он почувствовал себя усталым и больным. Мимо проехал паросипед, громко шипя, когда дождь ударял в котел. Где-то вдалеке завыла сирена: краб-чистильщик предупреждал, что собирается чистить дорогу струей обжигающего пара. В такой дождь он мог бы этого и не делать, но крабы были автоматизированы и каждую ночь лязгали на улицах Лондона, вне зависимости от погоды.

— Хорошо, что латунь не ржавеет, — заметил Суинберн: — иначе такая погода убила бы заводного человека!

Бёртон резко остановился.

— Что случилось? — спросил его помощник.

— Ты прав!

— Конечно. Это сплав меди и цинка.

— Нет, нет! Я говорю о совпадениях.

Суинберн подпрыгнул.

— Ричард, давай укроемся от этого чертового дождя! Пожалуйста!

— Слишком много совпадений! — Бёртон повернулся и устремился обратно на Трафальгарскую площадь. — Наверное, слишком поздно, — бросил он через плечо.

Суинберн вприпрыжку несся за ним, быстро отставая.

— Что ты хочешь сказать? Слишком поздно для чего?

Ответа он не получил. Они выбежали на площадь и снова присоединились к Траунсу и Бхатти. Юный констебль сумел открыть самое верхнее отверстие в голове машины и во все глаза рассматривал бэббидж.

— О, вы вернулись! Взгляните сюда, капитан, — сказал он, — видите эти восемь реле на внутреннем краю отверстия? Быть может, они как-то влияют на поведение машины. Каждый из них можно поставить вверх или вниз. Сколько комбинаций мы…

— Не имеет значения, — прервал его королевский агент. — Напомните мне маршрут вашего обхода, констебль.

— Маршрут? — удивился Бхатти.

— В чем дело? — недоумевал Траунс.

Бёртон не обратил внимания на вопрос инспектора. Его глаза ярко пылали:

— Маршрут, черт побери! Ну же!

Констебль сдвинул назад шлем, его мундир поливал дождь.

— Хорошо, — сказал он. — Отсюда я иду по Кокспур-стрит, поворачиваю и выхожу на Уитком-стрит. По ней я иду вплоть до пересечения с Орандж-стрит, потом поворачиваю направо и иду до Милдью-стрит. Там я опять поворачиваю направо, прохожу мимо места работ — там укрепляют подземную реку, — вхожу на Сент-Мартин, а потом иду обратно на площадь.

— И всё это занимает пятьдесят минут? — удивился Бёртон.

— Сэр, учтите, я сую нос во все переулки, проверяю двери магазинов и еще много чего.

— А есть ли по дороге особые места, которые вы проверяете особенно тщательно?

— К чему все эти расспросы, капитан Бёртон?

— Просто отвечайте на вопрос, констебль!

— Не перечь ему, — пригрозил Траунс.

— Очень хорошо. На углу Кокспура находится основной филиал Брайт Эмпайр Бэнк, на Уиткоме — Сатьяграха Бэнк, на Орандж — почтовое отделение Тридуэл, прямо напротив него — ЛЕСБОС…

— ЛЕСБОС?

— «Лебеди, Сверхсобаки, Болтуны: Обучение и Специализация» — сокращение от названия организации.

— Вот как. Продолжайте, пожалуйста.

— Потом клуб «Лига джентльменов-енохианцев»: он на углу Милдью, напротив ведутся работы. Потом вниз по Сент-Мартин: там находятся Скрэннингтон Бэнк, ювелирный магазин Брандльуида, магазин паросипедов Прайд-Мануши, магазин антиквариата Бойда и галерея Годдарда. Конечно, там еще много всяких мест, но на эти я обращаю особое внимание.

— Траунс, бери Бхатти и пройди его маршрут со стороны Кокспура, — распорядился Бёртон. — Я и Алджи пойдем вам навстречу по Сент-Мартин.

Траунс нахмурился, пожал плечами и спросил:

— Но почему? Что мы должны искать?

— Разве ты не понял? — воскликнул Бёртон. — Эта чертова железяка, — он стукнул тростью латунную фигуру, которая в ответ громко зазвенела, — обыкновенная приманка. Кто-то бросил ее на площади, прекрасно зная, что Бхатти заинтересуется ею, будет изучать, потом позовет помощь из Скотланд-Ярда, и в результате пройдет достаточно много времени, прежде чем он вернется на свой маршрут!

— Вот черт! — воскликнул Траунс. — Ты имеешь в виду, что сейчас совершается преступление? Констебль, вперед!

Траунс отогнал зевак, приказал ближайшему сержанту полиции стеречь механического человека и побежал вместе с Бхатти к концу Кокспур-стрит. Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и Алджернон Суинберн добежали до края площади и оттуда, сквозь дождь, на Сент-Мартин.

От возбуждения они протрезвели, но головная боль Бёртона только усилилась, и его начало́ охватывать знакомое чувство надвигающегося приступа малярии, подарка Африки. Необходимо немедленно вернуться домой и принять дозу хинина, иначе его ждет очередной приступ и придется проваляться в постели несколько дней. Они прошли мимо полицейского участка на Сент-Мартин и кивнули констеблю Хору, запрягавшему в огромный фургон несчастную лошадь.

Почти все уличные газовые лампы погасли: их чехлы не выдержали ливня. Немногие оставшиеся еще светили, но глубокие тени и проливной дождь сократили видимость до нескольких ярдов. Вскоре они подошли к галерее Годдарда и сквозь закрытую решетку посмотрели в окно.

— Боже милосердный, — выпалил Суинберн, — там картина Россетти, для которой я позировал! Я должен сказать об этом Данте: он будет на седьмом небе от счастья!

Данте Габриэль Россетти был одним из основателей «Истинных либертинов» — самой идеалистической фракции секты либертинов и противовеса печально известным «развратникам». Он также входил в Братство прерафаэлитов — общину художников, утверждавших своей целью создание картин, которые будут воздействовать на «духовный мир» простых людей, что было прямым вызовом текущей пропаганде. Увы, мало кто восхищался ими. Наоборот, пресса высмеивала Россетти, издевалась над ним и его когортой и утверждала, что художники взывают к пустоте, ибо у простых людей из рабочего класса нет, не было и не будет ничего похожего на духовность. Суинберн постоянно общался с членами Братства, несколько раз позировал им и очень удивился, увидев, что Годдард не побоялся выставить небольшое полотно на средневековые темы, которое изображало поэта в виде огненноволосого рыцаря с копьем в руке, сидевшего на огромном коне. Тем не менее картина была наполовину скрыта намного более дорогим портретом покойного Фрэнсиса Гальтона, который, широко улыбаясь, держал в руке шприц, а над ним вилась надпись: «Усовершенствуй себя! Это совсем не больно!»

Здание было темным и тихим, дверь заперта, окно не тронуто.

— Пошли, — сказал Бёртон. — Никто не собирается красть Россетти.

Старомодный брум, запряженный лошадью, — они всё еще встречались на улицах — прогрохотал мимо, окатив их водой, и исчез в темноте. Между тем цоканье копыт лишь усилилось, что никак не соответствовало размерам животного, тащившего карету.

— Мегаломовик, — прокомментировал Суинберн, и Бёртон сообразил, что его помощник прав: тяжелый топот принадлежал не лошади брума, а одному из гигантских животных, выведенных евгениками — фракцией биологов из секты технологистов. Очевидно, один из них стоял где-то неподалеку, хотя стоило Бёртону подумать об этом, как звук растаял вдали.

Лавка антиквариата Бойда на другой стороне улицы тоже оказалась нетронутой.

— Здесь не произошло ничего, — сказал Суинберн, когда они пошли дальше. — Боже мой, Ричард, мы в отчаянном положении: мы оба полны до краев, но не алкоголем.

— Вот и хорошо! — ответил Бёртон. — Я думал, что отучил тебя от бутылки.

— Да, но ты же и соблазнил меня! Ты сам оставался трезвым не больше двух дней после смерти Джека-Попрыгунчика, ха-ха!

— И за это я должен извиниться. Видимо, меня переполнило разочарование от той истории с Нилом.

— Забудь о нем, Ричард: Африка больше не твоя забота.

— Да знаю я, знаю. Просто… просто я жалею об ошибках, которые сделал во время экспедиции. Жаль, что я не смогу вернуться обратно и загладить свою вину.

Мимо них, громко бранясь, быстро прошел человек с зонтиком, который усилившийся ветер вывернул наизнанку. Суинберн искоса посмотрел на друга.

— Ты хочешь вернуться в Африку физически? Или прыгнуть во времени? Что это на тебя нашло? В последнее время ты выглядишь как медведь с больной головой.

Бёртон поджал губы, ударил тростью по локтю и засунул руки в карман.

— Монтегю Пеннифорс.

— Кто это?

— Он был кэбменом, про таких говорят: «соль земли». Он знал свое положение в обществе и, несмотря на все трудности и небольшой заработок, продолжал жить без жалоб.

— И?

— И я утащил его в свой мир. Его убили, и это целиком моя ошибка. — Бёртон посмотрел на друга тяжелым мрачным взглядом. — Уильям Строян, Бербера, 1854-й. Я недооценил туземцев — не думал, что они осмелятся напасть на наш лагерь. А они осмелились — и убили его… Джон Хеннинг Спик. В прошлом году он выстрелил себе в голову, лишь бы не участвовать в диспуте со мной. Сейчас половина его мозга — машина, и он думает чужими мыслями. Эдвард Оксфорд…

— Человек, прыгнувший сюда из будущего.

— Да. И случайно изменивший прошлое. Он пытался восстановить историю, и я убил его.

— Это был сумасшедший Джек-Попрыгунчик.

— Он открыл мне, как будет протекать моя жизнь. Я убил его из чистого эгоизма — сломал ему шею, чтобы не дать даже тени возможности выполнить свою миссию. Я не хотел быть тем человеком, который записан в его истории.

Они пробрались сквозь груды размокшего мусора и фекалий животных. Странно, но краб-чистильщик еще не побывал на этом конце Сент-Мартин-лейн.

— Если бы он остался жив, Ричард, — сказал Суинберн, — технологисты и «развратники» использовали бы его для собственных нужд. Мы потеряли бы контроль над своей судьбой.

— Разве мы в состоянии управлять Судьбой? — возразил Бёртон.

Суинберн улыбнулся:

— He-а, не в состоянии. А значит, ответственность за смерть мистера Пеннифорса и за все остальные несчастья, которые ты упомянул, ложится на нее, Судьбу. Не на тебя.

— И это делает меня ее орудием! Бисмалла! Только этого мне и не хватало! — Бёртон остановился и указал на витрину магазина. — Это Прайд-Мануши, продажа паросипедов.

Они проверили двери и окна здания. Никакого света. Всё заперто на замок. Потом заглянули внутрь сквозь щели в металлических ставнях. Никакого движения, ничего подозрительного.

— Следующий Брандльуид, — прошептал Бёртон.

— Дьявол! Теперь-то я понимаю, почему ты хочешь вернуться на Черный континент, — воскликнул Суинберн, поднимая воротник пальто: — по меньшей мере, там тепло! Черт бы побрал этот дождь!

Они опять пересекли улицу. Только они поднялись на тротуар, как из тени перед дверью появился лохматый нищий в поношенной грязной одежде. Его лицо с боков обрамляла огромная копна седеющих волос, давно не встречавшихся ни с расческой, ни с мылом.

— Я потерял работу, джентльмены, — прохрипел он, приподнимая в знак приветствия плоскую шляпу и обнажая лысую макушку, — и это пошло мне на пользу. Но я спрашиваю вас: какого черта проклятая судьба сделала меня философом, если в голове у меня всегда путаница? Не могли бы вы поделиться со мной тремя пенсами?

Суинберн выудил из кармана монету и бросил ее бродяге.

— Бери, старина. Так, значит, ты философ?

— Очень обязан. Верно, парень! А вот вам обоим совет в обмен на монету: жизнь — естественный отбор, в котором выживают наиболее приспособленные; и умный человек всегда должен помнить, что, будучи потомком прошлого, он одновременно является родителем чертова будущего. В любом случае, — он куснул три пенса и спрятал монету в карман, — меня зовут Спенсер, и я очень рад нашему знакомству. Хорошего вечера, джентльмены!

Он опять приподнял шляпу и вернулся к крыльцу, где было относительно сухо. Бёртон и Суинберн возобновили обход.

— Какой необыкновенный человек! — заметил Суинберн. — А вот и Брандльуид. На вид всё спокойно.

И действительно, всё выглядело, как обычно: решетка опущена, окна целы, никакого света.

— Интересно, как дела у Траунса с Бхатти? — сказал Бёртон. Он дернул дверь, она не шелохнулась. — Всё в порядке. Пошли к банку Скрэннингтон.

Холодный ветер трепал их одежду, ливень бил в лицо. Они опустили поля шляп как можно ниже, подняли воротники пальто как можно выше, но это мало помогло. Бёртон дрожал и не мог остановиться; он точно знал, что завтра будет еще хуже.

Впереди зачернел банк. Вода ручейками стекала по закопченному фасаду большого зловещего здания. Суинберн запрыгал по ступенькам и проверил двери: все они были закрыты, решетки опущены. Он спустился обратно и проверил окна: ставни абсолютно целы.

— Совсем не вдохновляет, — пожаловался он. — Похоже, мы идем по ложному следу. Который час?

— Почти полночь.

— Погляди вокруг, Ричард: всё исчезло — мы даже не видели ни одного автоматического животного. Мужчины, женщины, звери — все в объятиях теплых сухих кроватей. И преступники тоже!

— Похоже, ты прав, — сварливо отозвался Бёртон, — но мы должны идти, пока не встретим Траунса.

— Прекрасно! Ну, если ты так говоришь… — раздраженно воскликнул Суинберн, всплескивая руками. — Только, пожалуйста, запомни на будущее: промокнуть до нитки и продрогнуть до мозга костей — совсем не та боль, которая приносит мне наслаждение! Удар тяжелой трости — да, удар тяжелых капель дождя — нет… Что это? — спросил Суинберн, указывая на огороженный участок за перекрестком. За низким забором стояла полная темнота.

— Это Милдью-стрит, — ответил Бёртон. — Давай-ка посмотрим: здесь идут работы — укрепляют подземную реку.

Они опять пересекли Сент-Мартин и наклонились над деревянной оградой, но не увидели ничего. Бёртон вытащил из кармана заводной фонарь, открыл его и завел: из боков устройства полился свет. Он поднял фонарь над изгородью и осветил грязную яму. Промокшая земля спускалась вниз, к устью скважины, из которой торчала верхушка лестницы; потоки воды журчали по откосу и исчезали в широкой шахте.

— Смотри! — воскликнул Бёртон, указывая на пятно грязи на вершине откоса, прямо под обрушившимся участком изгороди, выходившим на Милдью-стрит.

— Ты имеешь в виду эти следы? — пожал плечами Суинберн. — Ну и что?

— Не будь дураком! — проворчал Бёртон. — Сколько следы могут оставаться на грязи при такой погоде?

— Ничего себе! Наконец-то я понял, что ты имеешь в виду!

— Они совсем свежие. Некоторые из них даже не наполнились водой.

Бёртон и Суинберн прошли вдоль барьера к разрушенной секции. Бёртон присел на корточки и тщательно изучил следы.

— Тебе они ничего не напоминают? — спросил он.

— Хм-м, похоже, кто-то вдавил в грязь плоский кусок железа, — заметил поэт. — Бог мой, эти овалы такие глубокие: тот, кто оставил следы, должен быть очень тяжелым!.. Ба! Заводной человек!

— Но не тот, который на Трафальгарской площади, — поправил его Бёртон, — у того были чистые ноги, и, когда появились эти следы, он стоял около Колонны. Здесь были другие заводные люди. Трое. И, кажется, меньше пятнадцати минут назад. Но посмотри, кто был с ними!

Бёртон повел фонарем. Круг света пробежал по грязи и остановился на линии больших, широко поставленных и очень глубоких следов. У оставившего их было три ноги. Суинберн мгновенно распознал след:

— Брюнель! — крикнул он. — Изамбард Кингдом Брюнель! Паровой Человек!

— Да. Смотри, видишь эти глубокие отпечатки около колодца? Очевидно, он ждал там, пока латунные люди спускались вниз. Хотел бы я знать, что́ они там искали!

Бёртон переступил через упавшую ограду и повернулся к своему помощнику:

— Я должен посмотреть. Беги обратно к этому парню, Спенсеру. Дай ему еще три пенса и спроси, не видел ли он чего-нибудь необычного. Потом возвращайся и жди Траунса с констеблем Бхатти. Давай! У нас нет времени.

Суинберн помчался стрелой. Бёртон полуприсел, сдвигая центр тяжести вниз, и осторожно, сохраняя равновесие, начал спускаться по скользкой поверхности, помогая себе тростью и держа фонарь повыше. Вокруг него шипел дождь. Он спросил себя, правильно ли поступает. Брюнель и его команда заводных людей уже ушли, но куда? И что они тут искали?

Когда Бёртон добрался до середины короткого спуска, его ноги потеряли опору. Он упал на спину и заскользил вниз, к отверстию шахты. Через несколько секунд он ударился бедром о верхушку лестницы, которая, к счастью, оказалась крепко привинчена к стенке колодца. Он почувствовал, что его развернуло на мокрой глине головой вперед и бросило к отверстию. Не раздумывая, Бёртон отпустил трость и выбросил вперед руку. Пальцы нащупали ступеньку, он крепко схватился за нее, и тут его тело взлетело, затем упало и со всей силы ударилось о лестницу. Удар вышиб из него весь воздух, и, не удержавшись, он заскользил вниз. Нестерпимая боль пронзила плечо. Трость с треском ударилась обо что-то твердое внизу. Наконец он сумел ухватиться рукой за ступеньку, поставил ноги на другую и повис, дрожа всем телом; из губ вырвался невольный стон, он чувствовал себя слабым и больным. Несмотря на холодную погоду на лбу выступил пот. Фонарь потух.

Для надежности вжавшись в лестницу, Бёртон завел устройство. Когда фонарь с шипением вернулся к жизни, он опустил его ниже колен и осветил облицованную кирпичом дорожку, бежавшую ненамного ниже него. Рядом с дорожкой текла река, ее коричневая поверхность вздымалась и пенилась.

Бёртон начал спускаться; сверху лилась вода, струясь вокруг него. Спустившись с последней ступеньки, он разогнул затекшую руку и поморщился, потом подобрал трость и огляделся. Он находился на маленьком участке только что построенного прохода, продолжавшегося в обоих направлениях. Насколько он мог видеть — то есть совсем недалеко, — мягкие стены ненадежного туннеля были укреплены деревом. Дорожка шла вдоль реки и исчезала в темноте. По ней бежали три цепочки грязных овальных следов. Он пошел по ним.

Русло подземной реки оказалось слегка извилистым, но исследователь чувствовал, что идет более или менее под Сент-Мартином по направлению к Темзе. Через несколько минут в стене слева от него появилась дыра. Вокруг нее валялись груды камней — дорогу перегородил целый холм из булыжников. Бёртон поглядел на землю, убедился, что трое механических людей вошли внутрь, и пошел за ними.

Через короткое время, пройдя небрежно проложенным туннелем, он очутился около темного и мокрого фундамента здания. Рядом валялись разбитые куски упаковочной клети, заржавевшая железная кровать и старый комод. Грязь оставила пыльную дорожку, которая вела к открытой двери и вверх по ступенькам.

Королевский агент начал как можно тише подниматься по лестнице. Наверху оказалась еще одна дверь, которую Бёртон осторожно открыл. Фонарь осветил то, что могло быть мастерской или складом. В углу стоял большой сейф. Его дверь вырвали, и она, покореженная, валялась на полу. Сейф был пуст.

Бёртон миновал коридор и вошел в следующую комнату, окна которой выходили на улицу. Он мгновенно узнал ее, потому что несколько минут назад смотрел в нее сквозь опущенную решетку: это был ювелирный магазин Брандльуида.

Бёртон вернулся к сейфу и тщательно проверил его.

— Пуст, — негромко констатировал он. — Но для чего Брюнелю, самому знаменитому инженеру империи, красть бриллианты? Совершенная бессмыслица!

Люди верили, что Изамбард Кингдом Брюнель умер от удара в 1859 году. Его считали одним из величайших англичан, когда-либо живших на этом свете. Мало кто знал, что на самом деле он вошел в поддерживавший жизнь механизм и оттуда руководил различными проектами технологистов.

— В какие чертовы игры он играет? — пробормотал Бёртон. Больше он ничего не мог сделать, и чем дольше он оставался бы здесь, тем дальше ушли бы Паровой Человек и трое его заводных помощников.

Обратно Бёртон побежал тем же путем, которым пришел. Через несколько мгновений он добрался до лестницы и вскарабкался по ней. Кто-то звал его сквозь дождь, и он вскинул голову.

— Бёртон, Бёртон! Быстрее, парень!

— Траунс, это ты? Дай мне руку, можешь?

— Жди там.

Бёртон прищурился, стараясь разглядеть мечущиеся наверху фигуры. Кто-то скользнул к нему с обрыва, и он с удивлением увидел, как из дождя вынырнул философ Спенсер.

— Привет, босс! Хватайся за меня, и мы мигом вытащим тебя из этого дерьма!

— Здравствуй, мистер Спенсер. Вот, держи конец моей трости.

Он протянул бродяге трость, которую тот крепко схватил. Бёртон взобрался наверх и ухватился за запястье Спенсера. Как оказалось, другую руку нищего крепко сжимал Траунс, которого, в свою очередь, держал Бхатти. Суинберн, не державший никого, возбужденно прыгал за оградой, громко крича:

— Не дайте ему упасть! Не отпускайте его!

Людская цепочка вытащила Бёртона из ямы, потом его перенесли через разрушенную ограду и поставили на мостовую.

— Клянусь Юпитером, — заметил Траунс, — ну и видок у тебя!

Бёртон оглядел себя. Он был в грязи с ног до головы и чувствовал себя так же плохо, как выглядел, однако, не обращая внимания на боль, притаившуюся в костях, выключил фонарь, сунул его в карман и сообщил о своем открытии:

— Ограбление магазина бриллиантов. Они прошли к Брандльуиду через подземную реку.

— Вот это да! — выдохнул Бхатти. — Два дня назад Брандльуид получил большую партию бриллиантов. Эти бандиты разорили его до последнего пенса!

— И они отправились на восток! — объявил Траунс.

— Откуда ты знаешь? — удивился Бёртон.

— Их видел мистер Спенсер, — вмешался Суинберн.

Бёртон повернулся к бродяге:

— Объясни.

— Ну, босс, тута стоял здоровенный фургон, что твой дом. Запряженный этим чудо-юдо, ломовой лошадью; ну, ты знаешь. Дальше я ни хрена не видел, но он унесся во всю прыть прямо перед тем, как вы появились.

— Точно. Мы слышали его, — подтвердил Бёртон.

— И он проехал по Орандж-стрит черт знает куда, — сказал Траунс. — Мы его упустили!

— Ты шутишь? — воскликнул Бёртон. — Как мы можем не найти лошадь такого размера? Это же настоящая гора!

— Да, но эта гора перемещается очень быстро и может направиться куда угодно.

Внезапно королевский агент повернулся и побежал по Милдью-стрит:

— За мной!

— Что? Эй! Капитан Бёртон! — крикнул детектив-инспектор вслед удаляющейся фигуре. — Черт побери! Бхатти, за ним!

Оба полисмена побежали за королевским агентом, Суинберн — за ними, и даже Спенсер решил присоединиться к группе, надеясь на новый трехпенсовик.

Полицейские побежали по Орандж-стрит и очень скори впртон. Он ежи, ви. Эдвард его в дверь с криком:

— Именем короля, откройте!

Детектив-инспектор узнал здание: он проверял его несколько минут назад. Это был ЛЕСБОС: тренировочный центр автоматизированных животных. В ту же секунду он понял, что собирается делать Бёртон.

— Полиция! — крикнул он официальным жи,м. — Открывайте!

Он услышал, как кто-то откинул засов. Подбежали Суинберн и Спенсер, тяжело дыша. Дверь приоткрылась, и к образовавшейся щели припал глаз.

— Я сплю! — запротестовал женский голос.

— Мадам, я детектив-инспектор Уильям Траунс, Скотланд-Ярд, а это мои помощники. Нам нужна ваша помощь!

Дверь открылась пошире. За ней стояла молодая женщина, одетая в ночную рубашку, чепец и тапочки. Сильное овальное лицо, карие глаза.

— Что вы хотите?

— У вас есть тренированные лебеди? — резко спросил Бёртон.

— Да. Нет. У нас не больше шести. Тренированных, я хочу сказать.

— Тогда нам придется реквизировать четверых.

— Пятерых, — поправил его Спенсер.

Женщина изумленно смотрела на них, ее взгляд перебегал от Бёртона к Траунсу и обратно.

— Пожалуйста, мэм, — мягко сказал Траунс, — это очень срочно! Вы получите компенсацию.

Она отступила:

— Входите. Меня зовут Мэйсон. Изабелла Мэйсон.

Они вошли. Мисс Мэйсон зажгла масляную лампу и подняла ее повыше.

— Помилуй бог! Что с вами произошло? — выдохнула она, увидевОн ежи, ввсего покрытого грязью.

— Мисс Мэйсон, вы не будете возражать, если я объясню всё позже? Сейчас нам нельзя терять ни секунды.

— Очень хорошо. Сюда, пожалуйста. — Она взяла зонтик с подставки и повела их по коридору. — Боюсь, нам придется пройти мимо болтунов. Лебеди сразу за ними.

— Мы, полицейские, привыкли к оскорблениям, — ухмыльнулся Бхатти. — Насколько я знаю, решения этой проблемы еще не нашли, не так ли?

— Нет, констебль… Через эту комнату, джентльмены: клетки снаружи.

— Констебль Бхатти, мисс.

— Нет, констебль Бхатти, еще не нашли. Секунду. — Она остановилась около двери, повертела в руках кольцо с ключами, выбрала подходящий и вставила в замок. — Приготовьтесь, джентльмены, — посоветовала мисс Мэйсон с кривой улыбкой.

Она открыла дверь, и они вошли в комнату. Вдоль стен стояли стеллажи с клетками, которые буквально взорвались оскорблениями:

— Сраные алкаши! Старые пердуны! Блудливые павианы! Дрочливые импотенты! Жирные индюки! Краснорожие ублюдки! Тупоголовые уроды! Неотесанная деревенщина! Обоссанные жополизы!

Оглушительный хор гремел не смолкая, пока они шли по длинной комнате к двери в дальнем конце.

— Прошу прощения! — изовсех сил крикнула мисс Мэйсон. — Не берите в голову.

Суинберн хихикнул. Эти попугаи-болтуны были одними из первых творений евгеников, признанных британским обществом. Человеку достаточно было отправиться на почту и сообщить птице свое послание, а также имя и адрес получателя, после чего попугай немедленно летел и доставлял сообщение. Одни евгеники знали, каким образом маленькие пестрые создания находят адресатов, но птицы не ошибались никогда.

Однако была и проблема. Болтуны ругали и оскорбляли всех, кого встречали. Каждое сообщение было щедро приперчено проклятиями, которых отправитель, естественно, не говорил. Тем не менее система оказалась очень популярной, и не в последнюю очередь оттого, что некоторые птицы изобретали полностью бессмысленные слова, которые всё равно звучали оскорбительно. Эти «новые ругательства» иногда становились последним криком моды. Недавно болтун, прилетевший с приглашением на поэтический вечер к лорду Хэверли, назвал Суинберна «болтливым чубососом», и поэт несколько дней хохотал почти без передышки. «Сердечно приглашаю вас — ты, болтливый чубосос, — на вечер вонючей поэзии и на стакан разбавленного мочой вина…»

Сквернословящие птицы наглядно показали трудность, которая с самого начала преследовала евгеников: какое бы животное ученые ни подвергали изменениям, всегда появлялся побочный эффект. Гигантские ломовые лошади, например, не контролировали свои мегапродуктивные кишки и мочевые пузыри. В Лондоне, где улицы и так воняли всем, чем только можно, это представляло серьезную проблему, пока предприимчивые технологисты не изобрели автоматических уборщиков (крабов-чистильщиков), которые каждую ночь бродили по улицам, собирая испражнения.

— Ведьмины рожи! Вонючие пасти! Ощипанные петухи! Говнюки! Идиоты! Молокососы! Грязные подонки! Обосравшиеся лунатики! Щенки-прихлебатели!

Следуя за мисс Мэйсон, мужчины добрались до конца комнаты. Юная женщина отперла дверь и, дождавшись, пока все проскочат, с шумом ее захлопнула, а потом раскрыла зонтик.

— Я думаю, на сегодня вполне достаточно. Еще раз извините, джентльмены.

Они оказались в широком поливаемом дождем дворе, около нескольких рядов клеток. В каждой клетке было вертикальное колесо, внутри которого изовсех сил бежала борзая. Их было не меньше двадцати, и за гулом от крутящихся колес не было слышно ровного шума дождя. Этих борзых называли бегунками, они составляли вторую половину Британской почтовой службы. Болтуны передавали голосовые сообщения, а собаки разносили письменные, носясь от двери к двери с бумагами, зажатыми между зубами. На самом деле они даже не могли остановиться и, прибыв на место назначения, перебирали ногами на месте, пока у них не забирали послание. Кроме того, они отличались поразительным аппетитом и требовали еды у каждого, кто их использовал.

— Они только что заснули, — сказала мисс Мэйсон, указывая на животных.

— Бегают во сне? — удивился Суинберн.

— Да. Именно поэтому я и поставила к ним в клетки колёса. Всё лучше, чем бегать по двору. Лебеди вон там.

Она указала в дальний конец площадки, где в высоких загонах стояли девять невероятно огромных лебедей. Головы на элегантно изогнутых шеях парили в воздухе на высоте пятнадцати футов. Глазки-бусинки глядели на группу приближающихся людей.

— Не волнуйтесь. Они почти ручные.

— Почти? — с сомнением спросил Траунс. — Меня это не слишком успокаивает.

— Будь они чуть более дикими — моментально склевали бы вам головы. Они очень агрессивны по природе.

Траунс разгладил усы.

— Но есть четыре достаточно ручных, да? — спросил Бёртон.

— Пять, — добавил Спенсер.

— Да, сэр, хотя вам придется немного постараться. Они еще слишком упрямы.

— Давайте как можно быстрее запряжем их: у нас совсем нет времени!

Мисс Мэйсон подошла к сараю, из которого достала упряжь и несколько коробчатых воздушных змеев. Потом взяла длинную тонкую палку, вернулась к загонам и вывела наружу пять огромных белых птиц.

— Вниз! — скомандовала и, влегонько стукнув одного из лебедей тростью. Тот услужливо присел, и, пока Спенсер держал зонтик над мисс Мэйсон, она показала мужчинам, как привязывать поводья к основанию шеи лебедя, проводя их над спиной. Суинберн, уже летавший раньше, помог ей пристегнуть одни концы длинных кожаных ремней к ногам, а другие — к воздушным змеям, которых Бёртон и Траунс уже развернули. Не отрываясь от работы, королевский агент сказал своим товарищам:

— Ищите крабов-чистильщиков.

— Зачем? — удивленно спросил Траунс.

— Я заметил, что конец Сент-Мартин не убран, — ответил Бёртон. — И теперь я знаю почему: крабы соблазнились мегаломовиком. Вы сами знаете, что они всегда следуют за лошадьми, убирая навоз. Я даже осмелюсь сказать, что они висят у него на хвосте!

— Отличная мысль, капитан! — воскликнул полицейский.

Мисс Мэйсон помогла констеблю Бхатти забраться в змея. Он сел на полотняное сиденье, вставил ноги в стремена и взял поводья. Женщина показала ему, как управлять птицей.

Спустя пару минут все мужчины уже сртон. О воздушных змеях. Мисс Мэйсон отошла назад.

— Секунду! — крикнула и, . — Подождите здесь: у меня есть идея!

И она помчалась обратно в тренировочный центр.

— Что она задумала? — недовольно проворчал Бёртон, но мисс Мэйсон уже бежала обратно, держа в руке срѽе-желтого болтуна.

— Увсех почтовых попугаевОсть уникальный код, — сказала и, . — Это Пи-Оу-Экс Джей-Эр-5, из нового поколения. Как только она познакомится с вами — сможет отыскать любого: ей даже не нужен адрес. Вы можете использовать ее для переговоров в воздухе и называть просто Покс. Она держится наравне с лебедями: это самая быстрая из всех моих птиц. Скажите ей ваши имена! — И она по очереди поднесла птицу к каждому.

— Капитан Ричард Бёртон.

— Вонючий головорез! — просвистела малышка.

— Детектив-инспектор Уильям Траунс.

— Неуклюжий шут! — приветствовала и, его.

— Алджернон Чарльз Суинберн.

— Тупой оборванный крохобор, — хихикнула и, .

— Констебль Шиамджи Бхатти.

— Гребаный мусороукладчик! — прощебетала и, .

— Герберт Спенсер.

— Красавчик с ангельским личиком, — пропела птица.

— Боже мой! — воскликнула мисс Мэйсон. — Неужели это был комплимент?

— Пожалуйста, — раздраженно выдохнул Бёртон, — нет времени!

Девушка слегка кивнула и поставила болтунью на плечо Бёртону. Та тут же присела, и королевский агент почувствовал, как маленькие коготки вонзились в его мокрое пальто.

— Удачи! — сказала мисс Мэйсон, отступая. — Констебль, забегите ко мне завтра. Вы обязаны рассказать, что происходит!

Бхатти улыбнулся и кивнул.

— Идите внутрь и обсушитесь, — посоветовал он, — ваши тапочки уже промокли насквозь!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон щелкнул поводьями. Его лебедь расправил крылья и, громко хлопая ими, взвился в воздух через пять шагов. Кожаные ремни упряжи развернулись и, туго натянувшись, устремились вслед за птицей; воздушный змей взлетел в небо.

Бёртона с силой вдавило в полотняное сиденье, но он успел заметить, что лебеди поднимаются в мокрый воздух с невероятной скоростью. Дождь бил прямо в лицо. Лебедь поднимался по спирали всё выше, и, бросив взгляд назад, Бёртон убедился, что его товарищи следуют за ним.

Охота продолжалась!