Прочитайте онлайн Табакерка императора | Глава 12

Читать книгу Табакерка императора
3416+1245
  • Автор:
  • Перевёл: Е. Суриц

Глава 12

Внизу, в гостиной, остались только Ева и Тоби. Горел лишь торшер под золотисто-желтым абажуром, да и тот стоял в самом дальнем углу. Еве не хотелось видеть лицо Тоби в ярком свете, да и ему не хотелось особенно разглядывать ее лицо.

Ева искала сумочку и от волнения никак не могла найти. Она бродила по комнате, разыскивая сумочку по несколько раз в одном и том же месте; но когда она приблизилась к двери, Тоби кинулся ей наперерез.

– Уходишь? – вскрикнул он.

– Я ищу сумочку, – без всякого выражения произнесла Ева. – А потом уйду. Отойди-ка от двери.

– Но нам надо переговорить!

– О чем это?

– Полиция считает…

– Полиция, как ты слышал, – сказала ему Ева, – хочет меня арестовать. Так что мне надо пойти собрать вещи. Думаю, это мне разрешат?

На лице Тоби изобразилась совершенная растерянность. Потом он поднял руку и потер себе лоб. Надо отдать ему должное: он явно не отдавал себе отчета, насколько вид его сейчас смиренно благороден, жертвен и героичен; он стоял, выставив подбородок, в явной решимости поступить правильно, как бы больно ему ни было.

– Ты сама знаешь, – сказал он, – я встану на твою защиту. Можешь не сомневаться.

– Благодарю.

Не уловив ее иронии, Тоби задумчиво вперил глаза в пол. Он пустился в рассуждения.

– Арестовать тебя они не могут. Что ты! По-моему, они и не собираются. Просто хотят попугать. Но я сегодня же пойду к английскому консулу. Понимаешь, если тебя арестуют – вряд ли это понравится нашему банку.

– Надеюсь, и вам это не понравится.

– Ах, Ева, ты не понимаешь таких вещей. Банк Хуксонов – одно из старейших финансовых заведений Англии. Ну и жена Цезаря, и всякое такое… словом, я уже сто раз говорил. Так что ты уж не осуждай меня за разные меры предосторожности…

Ева изо всех сил сдерживалась.

– Ты веришь, что я убила твоего отца, Тоби? Ее удивил острый взгляд, не вязавшийся с обычным флегматичным выражением его лица и приоткрывший вдруг странные глубины, каких она никак не подозревала в Тоби Лоузе.

– Никого ты не убивала, – ответил он, нахохлившись. – Это все твоя проклятая горничная. О, это она…

– А что ты про нее знаешь, Тоби?

– Ничего. – Он глубоко вздохнул. – Но, в общем, мне не очень-то приятно, – тут он совсем разворчался, – все у нас с тобой было так хорошо, так чудесно, и вдруг ты опять связалась с этим Этвудом.

– Значит, ты так думаешь?

Тоби уже повело.

– А что же мне еще думать? Ну, давай разберемся! Только честно! Видишь ли, я не так старомоден, как ты думаешь, как бы ни подкалывала меня Дженис. Я даже, надеюсь, человек вполне широких взглядов. Я ничего не знаю и знать не хочу о том, что за жизнь ты вела до нашего знакомства. Я все это могу простить и забыть.

Ева оторопела. Она смотрела на него во все глаза.

– Ладно, к черту все это, – горячо продолжал Тоби, – у человека идеалы, понимаешь? Да, идеалы! И когда он надумал жениться, он надеется, что его избранница будет им соответствовать!

Ева нашла сумочку. Она лежала на столе, на самом видном месте; и как это она ее раньше не заметила? Она схватила ее. открыла, машинально заглянула внутрь. И бросилась к двери.

– Пусти. Мне надо идти.

– Постой! Куда же ты? А вдруг ты нарвешься на полицию или на репортеров, да на кого угодно! Ты в таком состоянии, ты же можешь невесть что наговорить!

– И Хуксонам это не понравится!

– Ну да. К чему тут ирония? Надо смотреть на вещи реалистически, Ева. Вам, женщинам, этого не понять…

– Вообще пора ужинать.

– …Ладно, пусть, я и на это могу пойти. Я могу даже Хуксонов послать к черту, только бы твердо знать одно. Ведешь ли ты со мной такую же честную игру, как я с тобой? Скажи, поладила ты снова с Этвудом или нет?

– Нет.

– Не верю.

– Тогда зачем же сто раз задавать мне этот вопрос? Знаешь что, отойди-ка, пожалуйста, от двери.

– О, прекрасно, – сказал Тоби, гордо скрестив руки на груди. – Раз ты так…

Он отступил в сторону, с видом уязвленного достоинства и отчужденной вежливости задрав подбородок кверху. Ева колебалась; в другое время она пустилась бы его разубеждать; но сейчас его душевные муки, выражаемые тем цветистей, чем они были подлинней, ее не тронули. Она бросилась мимо него в холл и закрыла за собой дверь.

Яркий свет на мгновение ослепил ее. Когда ее глаза привыкли к нему, она увидела, что к ней, издавая горлом какие-то странные звуки, устремляется дядя Бен Филлипс.

– Уходите? – сказал дядя Бен.

Его еще не хватало! Господи, пронеси!

Видно было, что дядя Бен хочет выказать ей свое сочувствие, но так, чтобы больше никто их не увидел. В явном смущении он почесывал свою седую голову. В другой руке он держал смятый конверт и, казалось, не знал, что с ним делать.

– Э-э, чуть не забыл, – сказал он. – Вам письмо.

– Мне?

Дядя Бен кивнул на входную дверь:

– Нашел в почтовом ящике десять минут назад. Кто-то бросил. На ваше имя. – Добрые синие глаза ловили ее взгляд. – Наверное, важное.

Еву не интересовало, важное это письмо или нет. Она взяла его, посмотрела на свое имя, вкось надписанное на конверте, и бросила письмо в сумочку. Дядя Бен сунул в рот погасшую трубку и принялся шумно ее сосать; видно было, что он набирается храбрости, чтобы вступить с Евой в беседу.

– Мое мнение в этом доме почти не в счет, – выпалил он наконец. – Но… я на вашей стороне.

– Благодарю.

– Всегда, – сказал дядя Бен. Но когда он протянул к ней руку, она невольно отпрянула, и старик вздрогнул, как от пощечины.

– Что случилось, милая?

– Ничего. Простите меня.

– Как тогда с перчатками? А?

– Какие перчатки?

– Ну, вы знаете, – и дядя Бен снова устремил на нее свой добрый взгляд. – Когда я возился с машиной и на мне были коричневые перчатки. Я все удивлялся, что вам тогда не понравилось?

Ева отвернулась от него и выбежала на улицу.

На улице было уже совсем темно. Стоял один из тех густых сентябрьских вечеров, что пьянят больше, чем весенние сумерки. Среди каштанов засветились бледные фонари. Наконец-то Ева вырвалась на волю после тягостного пребывания на вилле «Привет». Но недолго ей, видно, гулять на вольной воле.

Коричневые перчатки. Коричневые перчатки…

Она остановилась под тенью стены. Ей хотелось побыть одной; подальше от выспрашивающих голосов и высматривающих взглядов; в темноте, где никто ее не увидит.

"Дура ты дура, – сказала она сама себе, – почему не рассказала им о том, что видела? Что кто-то в их семье, кто-то, кто носит коричневые перчатки, – подлый лицемер? Не смогла сказать? Не смогла это из себя выдавить? А почему? Чтоб их не подводить? Или от страха, что, услыша такие обвинения, они совсем от тебя отшатнутся? Или чтоб не подводить Тоби, который при всех своих недостатках, уж по крайней мере, прямой и честный человек?

Но ты не связана с ними никакими обязательствами, Ева Нил. Все. Уже не связана".

Особенно противны были Еве эти крокодиловы слезы. Конечно, вся семья не виновата. И все, кроме одного, так же потрясены случившимся, как и она. Но кому-то из глядевших на нее с укором, оказывается, ничего не стоило преспокойно взять и убить.

И все они – а по сути дела, вот ведь что больше всего задело Еву – все они тут же готовы счесть ее чуть ли не потаскушкой, которой они, видите ли, великодушно и мудро не отказывают от дома. Конечно, не надо преувеличивать. Они убиты горем. Вполне естественно. Но Еве всегда претил покровительственный тон.

Ну а главное?

Видимо, ее ждет тюрьма.

Да не может этого быть! Не будет этого!

Лишь двое – случайно или нет? – проявили себя как благородные люди. Первый – никчемный Нед Этвуд, никогда не выставлявший себя «порядочным» и, однако, уже теряя сознание, сочинивший ложь, которой надеялся ее выгородить. А второй – этот доктор. Как его? Ева забыла фамилию. Как он выглядит, она тоже ни за что не могла вспомнить. Но выражение лица ей запомнилось; и запомнились темные глаза; в них было такое неприятие фальши и такой ум; его иронический голос произвел в гостиной Лоузов впечатление разорвавшейся бомбы. Вопрос только: поверит ли полиция Неду Этвуду, даже если он скажет чистую правду?

Нед болен, он расшибся, он без памяти. «Вряд ли оправится». Она так разволновалась из-за собственных бед, что совсем о нем забыла. Может быть, махнуть на все рукой, наплевать на мнение Лоузов и пойти прямо к Неду? Ему сейчас даже и позвонить нельзя, ни написать письмо. Письмо…

Стоя в прохладной тени, Ева крепко сжала в руке сумочку. Она открыла ее и посмотрела на помятый конверт.

Она твердым шагом перешла рю дез Анж и остановилась под фонарем неподалеку от своего дома. Тут она хорошенько разглядела серый запечатанный конверт; на нем изящным французским почерком было выведено ее имя; почтового штемпеля не было: кто-то бросил это письмо в почтовый ящик дома, где она не жила. В простом прямоугольнике не было ничего грозного или ужасного. Но сердце у Евы тяжело заколотилось, и ее бросило в жар, когда она распечатывала это письмо. Оно было по-французски, без подписи:

«Если мадам желает узнать кое-что для нее ценное в ее теперешнем положении, пусть наведается в дом 17 по рю де ла Арп в любое время после десяти. Дверь открыта. Милости просим».

Над головой у Евы, о чем-то секретничая, шуршали листья и бросали дрожащие тени на серую бумагу.

Ева подняла глаза. Рядом была ее собственная вилла, где Ивета Латур, очевидно, готовила ей ужин в отсутствие кухарки. Ева сложила записку и сунула обратно в сумочку.

Не успела она еще нажать звонок, а проворная и непроницаемая, как всегда, Ивета уже отворяла дверь.

– Ужин готов, мадам, – сказала Ивета. – Уже полчаса как готов.

– Не надо мне никакого ужина.

– Необходимо перекусить, мадам. Следует поддержать силы.

– Почему это? – спросила Ева.

Она уже шла к лестнице мимо Иветы по своему уютному холлу, изукрашенному, как бонбоньерка, увешанному зеркалами и устланному коврами.

Она резко повернулась и выпалила свой вопрос. Теперь только до нее дошло, что ведь они с Иветой одни в доме.

– Я спрашиваю: почему? – повторила Ева.

– Ей-богу, мадам, – Ивета неожиданно заквохтала, как добродушнейшая душа, стремящаяся избегнуть ссоры; она даже глаза вытаращила и подперла бока здоровенными, как у борца, кулаками, – всем ведь надо поддерживать силы, как же иначе, мадам?

– Почему вы заперли дверь у меня перед носом в ту ночь, когда убили сэра Мориса Лоуза?

Вдруг стало слышно, как тикают часы.

– Мадам…?

– Вы прекрасно слышали, что я сказала.

– Я слышала. Но я не поняла вас, мадам.

– Что вы наговорили обо мне полиции? – спросила Ева. Сердце у нее сжалось, и кровь бросилась в лицо.

– Мадам…?

– Почему мой белый кружевной халат не вернулся из чистки?

– О мадам! Не знаю. Они иногда так долго держат вещи, верно ведь? Когда вам будет угодно поужинать?

Порыв Евы разбился о ее непроницаемость и разлетелся вдребезги, как одно из фарфоровых блюд сэра Мориса Лоуза.

– Я же вам сказала, я не собираюсь ужинать, – ответила Ева уже с лестницы. – Я иду к себе.

– Может быть, принести бутерброды?

– Да, пожалуйста. И кофе.

– Хорошо, мадам. Вы сегодня еще будете выходить?

– Не знаю. Возможно.

И она побежала вверх по лестнице.

В спальне у нее шторы были спущены и горело бра. Ева закрыла дверь. Она задыхалась; в груди была странная пустота; колени у нее дрожали; кровь отхлынула от щек и стучала в висках. Она бросилась в кресло и старалась прийти в себя.

Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17. Дом 17.

В спальне не было часов. Ева проскользнула в холл, в комнату для гостей, и принесла оттуда часы. Часы тикали зловеще, как заведенная мина. Она поставила их на комод и пошла в ванную умыться. Когда она вернулась, на столике уже были изящно сервированы бутерброды и кофе. К бутербродам она не притронулась, но кофе немного выпила и потом принялась курить одну сигарету за другой, покуда стрелки часов ползли от половины девятого к девяти, к половине десятого и к десяти.

Однажды в Париже она присутствовала на суде, когда судили убийцу. Нед, рассматривавший это как потеху, взял ее с собой. Больше всего ее поразили крики. Судьи – а их было много, все в мантиях и судейских шапочках – громко орали на преступника; орал на него и прокурор, требуя признания.

Тогда все это показалось ей чуждым, неприятным, но забавным. Но чумазому бедолаге, вцепившемуся грязными ногтями в скамью и не менее истошно оравшему на судей, это вовсе не казалось забавным. Когда его выводили, звякнули замки и пахнуло креозотом. Ева будто снова ощутила этот мерзкий запах. Ее так поглотили воспоминания, что она почти не слышала шума на улице.

Она встрепенулась, только когда в дверь позвонили.

Внизу раздалось сразу много голосов. Топ, топ, топ – затопали по ковру шаги Иветы, торопливые, как никогда. Ивета постучалась. Ивета сохраняла почтительность.

– Там внизу полно полицейских, мадам, – доложила она. Она произнесла это так весело, с таким глубоким чувством удовлетворения, что у Евы пересохло во рту. – Сказать им, что вы спуститесь, мадам?

Голос ее еще долго звенел у Евы в ушах.

– Проведите их в главную гостиную, – как будто со стороны услышала Ева собственное распоряжение. – Я сейчас спущусь.

– Хорошо, мадам.

Дверь закрылась. Ева тотчас вскочила. Она подошла к шкафу, вынула меховую накидку и надела ее. Она заглянула в сумочку, проверяя, есть ли там деньги. Потом погасила свет и выскочила в холл.

Миновав злополучный прутик, она сбежала по лестнице так тихо, что никто ее не услышал. Она совершенно точно рассчитала все движения Иветы. Голоса слышались уже из главной гостиной; дверь была приоткрыта, и видно было, как Ивета, стоя к ней спиной, округлым, гостеприимным жестом приглашает служителей закона не стесняться. Ева увидела чьи-то усы и чей-то глаз, но ее, очевидно, не заметили. Еще две секунды – и она уже проникла через темную столовую в еще более темную кухню.

И снова, как уж было недавно, она отперла дверь черного хода. Но на сей раз она закрыла ее за собой. Она поднялась по ступенькам в намокший росою сад, прямо под луч берегового маяка, и вышла через заднюю калитку. Через три минуты, никем не замеченная, кроме соседского пса, отчаянно рвавшегося с цепи, она уже останавливала такси в неярком свете фонарей мирного бульвара Казино.

– Дом семнадцать, по рю де ла Арп, – сказала Ева.