Прочитайте онлайн Сын охотника на медведей. Тропа войны. Зверобой (сборник) | Глава II

Читать книгу Сын охотника на медведей. Тропа войны. Зверобой (сборник)
4012+4870
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Филимонова

Глава II

Следопыты взяли оружие и стали подкрадываться к ручью, держась на таком расстоянии, чтобы люди не могли их заметить. Затем они по берегу спустились вниз, перепрыгнули через узкий ручей и поднялись наверх по другой стороне. Теперь им пришлось сделать короткий крюк, чтобы выйти в том месте, где на другой стороне реки расположились люди, которых они искали. Оба тут же сделали вид, будто ошарашены встречей с людьми.

– Эй! – заорал Толстяк Джемми не своим голосом. – Что это? А я-то думал, мы одни здесь, в этой благословенной прерии! И вдруг целое собрание! Надеюсь, нам позволят принять в нем участие.

Те, кто лежал в траве, вскочили и обратили свои взоры на вновь прибывших. В первое мгновение показалось, что они неприятно удивлены их появлением, но, рассмотрев самих прибывших и их наряд, весело расхохотались.

– Гром и молния! – произнес тот, который был обвешан целым арсеналом оружия. – Что тут происходит? Здесь в середине лета карнавал или маскарад, и вы в нем принимаете участие?

– Ага! – кивнул Длинный. – Нам как раз не хватает нескольких клоунов, поэтому мы и пришли к вам.

– Тогда вы пришли не по адресу.

– Не верю.

С этими словами Дэви легко перешагнул через ручей своими длинными ногами; еще шаг – и он встал перед говорившим. После этого Толстяк сделал два прыжка и тоже оказался рядом с ним:

– А вот и мы! Добрый день, господа. Нет ли у вас чего-нибудь бодрящего, чтобы горло промочить?

– Вода там, – прозвучал недружелюбный ответ, и говоривший указал на ручей.

– Тьфу! – Толстяк скорчил кислую мину, и его носа совсем не стало видно. – Вы думаете, я изнываю от дикой жажды? Да это и в голову не придет внуку моего деда! Раз у вас нет ничего получше, то можете спокойно возвращаться по домам: здесь, в этой доброй прерии, вам делать нечего!

– А вы, сдается, считаете прерию трактиром?

– Конечно! Жаркое ходит тут прямо под носом. Нужно только поставить его на огонь.

– Вам, похоже, оно идет впрок!

– Само собой! – засмеялся Джемми и с нежностью погладил себя по выглянувшему из шубы животу.

– Да, тебя слишком много, а вот товарища твоего что-то совсем не видно.

– Потому что он получает только половину пайки. Я не могу портить его красоту: он взят в качестве пугала, чтобы никакой медведь или индсмен не вздумали подходить слишком близко. Но, с вашего позволения, мастер, что же привело вас к этому месту? Неужели действительно обилие воды?

– Никто и ничто. Мы сами нашли дорогу.

Его товарищи засмеялись, посчитав такой ответ очень остроумным. Толстяк Джемми, продолжал вполне серьезно:

– В самом деле? Не верю ни единому слову: по вашим физиономиям не скажешь, что вы можете найти дорогу без посторонней помощи.

– А на ваших написано, что вы не нашли бы дорогу, даже если уткнулись бы в нее носом. Вы давно окончили школу?

– Я ее и не посещал, поскольку пока не подхожу под нужные мерки, – с улыбкой ответил Толстяк глупостью на глупость, – но надеюсь наверстать упущенное. Может, благодаря вам смогу выучить кое-какие азы Запада. Хотите быть моим наставником?

– На это у меня нет времени. И вообще у меня есть дела поважнее, чем выколачивать из других дурь.

– Вот как? И что же это за дела?

Толстяк посмотрел вокруг, сделав вид, что только сейчас заметил индейца, а затем продолжил:

– Ого! Пленник, да к тому же краснокожий!

Он отступил, будто испугался одного вида индейца. Мужчины рассмеялись, и тот, кто отвечал до сих пор и, похоже, был их главарем, предостерегающе поднял руку:

– Только не упадите в обморок, сэр. Кто не сталкивался с такими парнями, может легко заработать нервный тик. К такому привыкают постепенно. Подозреваю, вы прежде не сталкивались с индсменами?

– Некоторых ручных, наверное, видели, но этот выглядит совсем диким.

– Правда ваша. Не подходите к нему слишком близко!

– В самом деле? Он же связан!

Джемми хотел подойти к пленнику, но главарь преградил ему путь:

– Держись от него подальше! Он вас не касается. Кроме того, хочу наконец спросить, кто вы такие и что вам от нас нужно?

– Сейчас узнаете. Моего товарища зовут Кронерс, а моя фамилия Пфефферкорн. Мы…

– Пфефферкорн? – прервали Толстяка. – Разве это не немецкая фамилия?

– С вашего позволения, да.

– Идите вы к дьяволу! Я на дух не переношу ваше отребье.

– Дело только в вашем носе, который просто не чувствует прекрасного. А если вы говорите о сброде, то, пожалуй, хотите причесать меня под свою гребенку.

Последние слова Джемми произнес уже совершенно другим тоном, чем начало фразы. Предводитель гневно вскинул брови и почти угрожающе пробормотал:

– Что ты имеешь в виду?

– Правду и ничего более.

– Да что вы себе позволяете? Долой его!

Он потянулся за ножом, который торчал из-за пояса. Джемми сделал пренебрежительный жест рукой и ответил:

– Оставьте свой сапожный тесак, мистер, с ним вы и шагу не ступите. Вы были грубы со мной, а потому и вам не стоит ждать, что я прысну одеколоном, – просто не хочу огорчать фирму Фарина из Кельна на Рейне! Мне и в голову не придет здесь, на Дальнем Западе, в угоду вам нацепить фрак полами вперед или напялить на ноги лайковые перчатки. Если вы судите о нас по нашей наружности, то по собственной вине идете по ложному пути. Здесь, на Западе, имеет вес не сюртук, а человек, с которым надо обращаться прежде всего учтиво. На ваш вопрос я ответил, а теперь ожидаю от вас ответа, уж очень хочется знать, кто вы.

Присутствующие уставились на него в изумлении: таким тоном, как этот малый, с ними еще никто не разговаривал. Руки многих из них потянулись к поясам с оружием, но решительное поведение Джемми заставило предводителя ответить:

– Меня зовут Уолкер, и этого достаточно. Восемь остальных имен вы все равно не запомните.

– Хорошо, раз вы считаете, что мне не нужно их знать, прекрасно. Вполне достаточно взглянуть на вас одного, чтобы понять, что за люди остальные.

– Эй! Это оскорбление? – завелся Уолкер. – Хотите, чтобы мы взяли в руки оружие?

– Не советую. У нас есть двадцать четыре револьверных выстрела, и, по крайней мере, половину вы получите без промаха, прежде чем сможете направить на нас свои погремушки. Вы считаете нас новичками, но мы таковыми не являемся. Если хотите убедиться, что я говорю правду, то мы не прочь предоставить вам доказательства на этот счет.

Он молниеносно выхватил оба револьвера; Длинный Дэви уже держал в руках свои, а когда Уолкер хотел схватить валявшееся на земле ружье, Джемми предостерег:

– Оставь пистолет в покое! Если ты его коснешься, в тебе остановится моя пуля. Это закон прерий. Кто первым нажал курок, тот и победитель!

Бродяги были настолько неосторожны, что даже не удосужились поднять из травы свои ружья. Но теперь они не отваживались наклониться за ними.

– Дьявольщина! – выругался Уолкер. – Вы ведете себя так, точно хотите сожрать нас!

– Нам это и в голову не приходило, к тому же вы недостаточно аппетитны. Нам от вас ничего не нужно. Мы просто хотим узнать, что сделал этот индеец.

– Тебе это нужно?

– Да. Если вы напали на него безо всякой причины, то и другие белые теперь в опасности – на них может пасть месть его семьи. Итак, почему вы взяли его в плен?

– Потому что нам так захотелось. Он красный мерзавец, и этого достаточно. Больше от меня вы ничего не услышите. Вы не судьи нам, а мы не нашкодившие мальчишки, обязанные давать объяснения своим поступкам.

– Ну что ж, нам этого достаточно. Теперь понятно, что этот человек не давал для вражды ни малейшего повода. Было бы нелишним мне самому его расспросить.

– Спросить его? – Уолкер засмеялся с издевкой, а его спутники с ухмылками переглянулись. – Да он не понимает ни слова по-английски и не ответил нам ни единым звуком.

– Индеец не отвечает своим врагам, когда он связан, а вы наверняка так с ним обращались, что он не сказал бы вам ни слова, даже если бы вы освободили его от пут.

– Порку он получил, это верно.

– Порку? – переспросил Джемми. – Ты в своем уме? Избить индейца! Разве вы не знаете, что подобное оскорбление может быть искуплено только кровью?

– Он захочет нашей крови? Любопытно, как же он ее получит?

– Как только он будет свободен, он с удовольствием это расскажет.

– Он никогда не будет свободен.

– Вы хотите убить его?

– Что мы с ним собираемся делать, вас совершенно не касается! Понятно? Краснокожие должны быть уничтожены все до единого. Все и навсегда! Теперь вы знаете наше решение. Но, раз хотите поговорить с этим типом, прежде чем отчалить отсюда, не стану вам это запрещать. Только учтите: он не поймет ни слова. А профессоров индейской словесности вы не очень-то напоминаете. Поэтому я просто жажду увидеть, как это вы будете вести с ним беседу.

Джемми пренебрежительно пожал плечами и повернулся к индейцу.

Он лежал с полузакрытыми глазами, и по его лицу невозможно было определить, понял ли он хоть слово из разговора. Он был еще молод, как и предполагал Толстяк, может быть, лет восемнадцати. У него были темные, гладкие длинные волосы; по прическе невозможно было понять, к какому племени он принадлежит. Лицо не было расписано, и даже макушка головы не была окрашена ни охрой, ни киноварью. На нем была мягкая кожаная охотничья рубаха и узкие штаны из оленьей кожи, с бахромой на швах. В бахроме не видно было ни одного человеческого волоса: знак того, что этот молодой человек не убил еще ни одного врага. Легкие мокасины были украшены иглами дикобраза, как и подозревал Джемми. Красная ткань вокруг талии была обернута как ремень, не было видно никакого оружия; но на противоположном берегу, где его лежавшая лошадь снова поднялась и принялась с жаждой пить воду из ручья, валялся охотничий нож, а на седле висели обтянутый кожей гремучей змеи колчан и лук, который был сделан из рогов горного барана и, возможно, стоил двух или трех мустангов.

Это простое вооружение служило верным признаком того, что индеец явился отнюдь не с враждебными намерениями. Его лицо по-прежнему не выражало ничего – индсмен был слишком горд, чтобы выказывать чужакам, а тем более врагам, свои чувства. Хотя скулы молодого воина несколько выступали, это нисколько не портило его лица, черты которого были еще по-юношески мягкими. Когда Джемми подошел к нему, парень впервые открыл черные, жгучие, как раскаленные угли, глаза и на охотника упал дружелюбный взгляд. Одновременно индеец попытался пошевелить связанной рукой.

– Мой юный краснокожий брат понимает язык бледнолицых? – спросил охотник.

– Да, – ответил индеец. – Как это понял мой старший белый брат?

– Я прочел понимание в твоих глазах.

– Я слышал, что ты друг краснокожих людей. Я твой брат.

– Скажет ли мой младший брат, есть ли у него имя?

Такой вопрос, обращенный к пожилому индейцу, является серьезным оскорблением, потому что тот, кто не имеет имени, не доказал своего мужества и не может быть принят в воины. Пленник был слишком юн, и Джемми мог позволить себе задать такой вопрос. Тем не менее молодой человек ответил:

– Мой хороший брат думает, что я трус?

– Нет, просто ты еще слишком молод, чтобы быть воином.

– Бледнолицые научили краснокожих умирать молодыми. Мой брат может расстегнуть охотничью рубаху на моей груди, чтобы узнать, что у меня есть имя.

Джемми наклонился и пошарил рукой под рубахой. Он вытащил три красного цвета пера военного орла.

– Этого не может быть! – воскликнул он. – Ты не можешь быть вождем!

– Нет, – улыбнулся молодой человек. – Но имею право носить перья масиша, ибо меня зовут Вокаде.

Оба эти слова принадлежат языку манданов: первое означает «военный орел», а вторым называют кожу белого бизона. Поскольку белый буйвол встречается крайне редко, то убивший его считается воином, уничтожившим нескольких врагов, и ему дается такое же право носить перья военного орла. Юный индеец убил такого буйвола, за что и получил имя Вокаде.

По существу в этом не было ничего странного; Дэви и Джемми удивил тот факт, что имя было взято из языка манданов. Ведь манданы считались вымершими. Поэтому Толстяк спросил:

– К какому племени принадлежит мой индейский брат?

– Я нумангкаке, а вместе с тем дакота.

«Нумангкаке» – так сами себя называли манданы, а «дакота» – обобщенное название для всех племен сиу.

– Значит, ты был принят дакотами?

– Именно так, как говорит мой белый брат. Брат моей матери был великим вождем Ма-то-то-па. Он носил это имя, потому что убил однажды сразу четырех медведей. Белые люди пришли к нам и принесли с собой оспу. Все мое племя погибло, за исключением тех немногих, которые раньше всех стремились попасть в Страну Вечной Охоты; они вызвали сиу на бой и были убиты ими. Мой отец, храбрый Ва-ки (Щит) был только ранен и позже вынужден был стать сыном сиу. Так что я дакота, хотя в моем сердце жива память о предках, которых призвал к себе Великий Дух.

– Сиу по ту сторону гор. Как же ты перешел их?

– Я иду не от тех гор, о которых говорит мой брат. Я спустился с высоких гор на западе и должен был принести важное сообщение одному маленькому белому брату.

– Этот белый брат живет здесь неподалеку?

– Да. Откуда это известно моему старшему белому брату?

– Я шел по твоему следу и видел, что ты гнал свою лошадь, как тот, кто близко у цели.

– Ты все правильно понял. Сейчас я был бы уже у цели, но эти бледнолицые преследовали меня; моя лошадь была слишком измученной и не смогла перепрыгнуть эту воду; она упала. Вокаде оказался под ней и потерял сознание, а когда он очнулся, то был связан ремнями.

Скрепя сердце он добавил на языке сиу:

– Они трусы. Девять человек связали мальчика, чья душа на время покинула его! Если бы я мог с ними бороться, то их скальпы теперь принадлежали бы мне.

– Они даже избили тебя!

– Не говори об этом, ибо каждое твое слово пахнет кровью. Мой белый брат освободит меня от плена, и тогда Вокаде разберется с ними по-мужски.

Он сказал это с такой уверенностью, что Толстяк Джемми, улыбнувшись, произнес:

– Разве ты не слышал, что я не могу им указывать?

– О, мой белый брат не боится и сотни таких людей. Каждый из них ваконкана – старуха.

– Думаешь? С чего ты взял, что я их не боюсь?

– У Вокаде широко открыты глаза. Он часто слышал рассказы о двух знаменитых белых охотниках, которых называют Дэви-хонске и Джемми-петаче, он узнал их по описанию и фигурам.

Охотник собирался ответить, но тут Уолкер прервал его:

– Остановись, парень! Мы так не договаривались! Хоть я и позволил тебе поговорить с парнем, но только по-английски. Вашу тарабарщину я не потерплю, черт вас знает, что вы замышляете. Впрочем, нам достаточно знать, что он владеет английским. Вы нам больше не нужны и можете двигать туда, откуда пришли. И, если это не произойдет сейчас же, я подстегну вас!

Взгляд Джемми метнулся к Дэви, а тот подал ему быстрый знак, которого никто не заметил; молниеносного подмигивания Толстяку было достаточно. Длинный повел взглядом в сторону кустов, растущих рядом с ним. Джемми бросил на них короткий, но изучающий взгляд и заметил, что среди ветвей близко к земле торчат два двуствольных ружья. Значит, там с оружием наизготовку лежат два человека! Кто они? Друзья или враги? Но спокойствие Дэви говорило само за себя. Толстяк ответил Уолкеру:

– Хотел бы я знать причину, по которой мне нужно убраться отсюда. У меня таковой нет, может она есть у вас?

– У нас? А нам-то кого здесь опасаться, от кого бежать?

– От тех, кому еще вчера принадлежали эти две лошади. Понятно?

При этих словах он указал на двух темно-рыжих меринов, которые так жались друг к другу, как будто были единым целым.

– Что?! – вскричал Уолкер. – За кого вы нас принимаете? Мы честные проспекторы и нам надо на ту сторону, в Айдахо, где теперь открыли новые залежи золота.

– А поскольку вам для этой поездки не хватало лошадей, – продолжил Джемми, – вы походя стали «честными» хорзпилферами. Вам нас не провести!

– Эй, еще слово – и я пристрелю тебя! Мы купили всех этих коней и заплатили за них.

– И где же, мой «честный» мистер Уолкер? – насмешливо протянул Джемми.

– Еще внизу, в Омахе.

– Вот как! И наверное, там же про запас прихватили с собой чистые копыта? Почему эти две гнедые лошади свежи, будто только из дома? Почему у них чистые черные копыта, в то время как остальные ваши загнанные клячи топают в запущенных «шлепанцах»? Я скажу вам: гнедые еще вчера имели другого хозяина, а конокрадство здесь, на Дальнем Западе, карается веревкой.

– Лжец! Клеветник! – проревел Уолкер, наклонившись за своим ружьем.

– Нет, он прав! – раздался голос из кустов. – Вы, жалкие конокрады, получите сейчас по заслугам. Перестреляем их, Мартин!

– Не стреляйте! – прокричал Длинный Дэви. – Поработайте прикладом! Они не стоят того, чтобы тратить на них порох.

Он размахнулся взятым за ствол ружьем и так врезал Уолкеру, что тот упал на землю без сознания. Из кустов выпрыгнули две фигуры – крепкий паренек и пожилой мужчина – и с поднятыми ружьями бросились на уже слегка испуганных «проспекторов».

Джемми склонился и двумя взмахами ножа освободил от веревок Вокаде. Тот вскочил, прыгнул на одного из врагов, схватил его за шиворот, потянул и швырнул его через воду, где валялся его индейский нож. Никто и подумать не мог, что он обладает такой физической силой. Перепрыгнув за ним, правой рукой он схватил нож, опустился на колени возле врага и левой рукой схватил его за волосы на голове. Это оказалось делом одной минуты.

– Спасите, ради бога, помогите! – пронзительно закричал белый от страха перед смертью.

Вокаде поднял нож для смертельного удара. Его сверкающий взгляд упал на искаженное от ужаса лицо врага, и тут же рука с ножом опустилась.

– Ты боишься? – спросил он.

– Да! Пощады, милосердия!

– Скажи, что ты собака!

– Пожалуйста, пожалуйста! Я собака!

– Так оставайся в живых, к своему стыду. Индеец умирает мужественно и безропотно, а ты скулишь и молишь о пощаде. Вокаде не может носить скальп собаки. Ты бил меня, и за это твой скальп должен принадлежать мне, но паршивый пес не может оскорбить красного человека! Иди прочь! Вокаде испытывает к тебе отвращение…

Он дал ему ногой пинка. В следующий миг белый исчез.

Все это произошло быстро, гораздо быстрее, чем мы здесь описали. Уолкер лежал на земле, и рядом с ним еще кто-то; другие поспешно исчезли. Их лошади ускакали следом, остались только две гнедые, которые терлись своими головами о плечи так неожиданно появившихся хозяев.

Мальчику на вид было лет шестнадцать, но благодаря своему крепкому телосложению он выглядел старше. Бледное лицо, белокурые волосы и серо-голубые глаза наводили на мысль о его германском происхождении. Головного убора он не носил и был одет в рубаху и штаны синего цвета из плотной ткани. Из-за его пояса торчала рукоять ножа редкой индейской работы, а охотничья двустволка, которую он сжимал в руке, казалась слишком тяжелой для него. Его щеки раскраснелись во время короткой схватки, но держался он так спокойно, словно подобные сцены для него были вовсе не в диковинку и вообще все это – для него совершенно не редкость.

Его спутник представлял собой странное зрелище. Он был маленьким, худым человеком, чье лицо обрамляла густая, широкая черная борода. Он носил индейские мокасины и кожаные штаны, а кроме того – темно-синий фрак с высокими плечами и буфами и до блеска начищенными медными пуговицами. Этот предмет его гардероба был скроен, пожалуй, в первой четверти прошлого столетия. Именно тогда изготовлялось сукно, которому, как считалось, служить веки вечные. Разумеется, фрак выглядел изношенным; все швы владелец старательно закрасил чернилами, но ни одной дырки нигде не было видно. Ношение подобных доисторических нарядов на Дальнем Западе отнюдь не редкость. Там о человеке судят не по одежке.

На голове маленького человека была надета огромная черная шляпа – «амазонка», которую украшало большое желтое искусственное страусиное перо. Эта красота, несомненно, несколько лет назад принадлежала какой-нибудь леди с Востока, а затем волею капризной судьбы оказалась на Дальнем Западе. Поскольку ее необычайно широкие поля очень хорошо защищали от дождя и солнца, то нынешний владелец не постеснялся использовать ее по истинному назначению. Все вооружение маленького человека состояло только из ружья и ножа. Ремень отсутствовал – верный признак, что тот нынче не на охоте.

Прихрамывая на левую ногу, он прошелся вперед и назад по полю маленькой битвы и посмотрел на некоторые вещи, которые в спешке были оставлены побежденными при побеге, Вокаде оказался первым, кто заметил его хромоту. Он подошел к нему, положил руку ему на плечо и спросил:

– Мой белый брат, возможно, и есть тот охотник, которого бледнолицые называют Хоббл-Фрэнком?

Маленький парень кивнул не без удивления и ответил утвердительно на английском языке. Теперь индеец указал на молодого белого и поинтересовался дальше:

– А это Мартин Бауман, сын известного Мато-пока?

«Мато-пока» – имя, составленное из слов, взятых из языков сиу и юта, и означающее «Охотник на Медведей».

– Да, – ответил тот.

– Значит, вы те, кого я ищу.

– Для чего ты ищешь нас? Быть может, хочешь что-то купить? У нас есть лавка, и мы действительно торгуем всем необходимым для охотников.

– Нет. У меня есть для вас сообщение.

– От кого?

Индеец подумал некоторое время, после чего огляделся, а затем ответил:

– Это неподходящее место для разговора. Ваш вигвам недалеко от этой воды?

– Да. Через час мы будем там.

– Тогда ведите нас к нему. Когда мы сядем у вашего огня, я сообщу все, что должен сказать. Идемте!

Он снова перескочил через воду, перевел через нее обратно своего коня, который, пожалуй, мог теперь выдержать короткий отрезок пути, взлетел ему на спину и поехал вперед, не проверяя, следуют ли за ним остальные.

– Какой быстрый! – произнес маленький человек.

– Может, его язык еще тоньше и длиннее, чем я? – сыронизировал Длинный Дэви. – Любой краснокожий точно знает, что делает. Советую незамедлительно следовать за ним.

– А вы? Что будете делать вы?

– Мы поедем с вами. Раз ваш дворец находится так близко, было бы непростительной грубостью с вашей стороны, если бы вы не пригласили нас на один глоток и пару кусков. А поскольку у вас есть лавка со всякой всячиной, то, возможно, мы сможем дать вам заработать несколько долларов.

– Вот как! У вас баксы имеются? – спросил маленький человечек тоном, который не позволял сомневаться, что оба охотника в его глазах походили на кого угодно, но уж точно не на миллионеров.

– Они станут вашими лишь в том случае, если мы захотим сделать покупки. Понятно?

– Ну да, конечно! Но, если мы сейчас уйдем, что будет с парнями, которые украли наших лошадей? Может быть, хотя бы их главарю, этому Уолкеру, оставить что-то в качестве напоминания о нас?

– Нет. Забудьте о нем. Они трусливые воры, которые убегают от ножа «боуи». Если вы и дальше собираетесь иметь с ними дело, то это не делает вам чести. Лошади возвращены вам. Вот и все!

– Если бы вы размахнулись получше, прежде чем свалить его на землю… а так, парень только потерял сознание.

– Я сделал это нарочно. Не очень приятное чувство, что убил человека, которого можно было обезвредить иным способом.

– Ну, правильно, воля ваша. Пошли к вашим лошадям!

– Как? Вы знаете, где наши лошади?

– Конечно. Мы были бы плохими вестменами, если бы не разведали обстановку прежде, чем дали бы вам заметить наше присутствие. Когда мы обнаружили, что у нас украли двух лошадей, мы направились по следу воров. К сожалению, мы обнаружили пропажу слишком поздно, поэтому смогли догнать воров только здесь. Лошади пасутся на открытом воздухе, и только вечером мы их забираем. Ну да ладно, пошли!

Он поднялся в седло одного из возвращенных животных. Его юный спутник вскочил на второго. Оба направили животных точно к тому месту, где Джемми и Дэви поначалу прятались в кустах. Бледнолицые охотники также сели в седла, и теперь все четверо отправились по следу индейца, фигура которого маячила впереди. Но юный краснокожий не позволил себя нагнать: он все время старался опережать белых, будто не приблизительно, а точно знал конечный пункт их перехода.

Хромой Фрэнк держался рядом с Толстяком Джемми, к которому, похоже, испытывал симпатию.

– Не соблаговолит ли мастер сказать, что вам действительно нужно в этом краю? – спросил он.

– На самом деле мы направляемся немного дальше, в Монтану, где охота бывает намного удачнее, чем здесь. Там еще встречаются лесные скитальцы и истинные жители саванны, занимающиеся охотой ради охоты. Сейчас зверей чаще всего попросту поголовно истребляют. Горе-охотники травят бедных бизонов, убивая их тысячами только из-за того, что для приводных ремней их кожа годится больше, чем обычная. Это же стыд и позор! Разве нет?

– Ваша правда, мастер. Раньше было совсем по-другому. Как говорится, один на один, то есть охотник бросал дичи честный вызов и боролся за свое пропитание с риском для жизни. А теперь охота – это трусливое убийство из засады и охотники старой школы на грани вымирания. Такие люди, как вы, сейчас уже редкость. Конечно, я не думаю, что у вас так уж много денег, но, должен признаться, ваши имена говорят сами за себя!

– Вы знаете наши имена?

– Конечно.

– Откуда?

– Вокаде назвал их, когда я и Мартин лежали в кустах. Мы всё слышали. На самом деле, вы не очень похожи на вестмена. Ваша талия больше подходит немецкому пекарю или капитану бюргерской гвардии, но…

– Что? – с интересом перебил его Толстяк. – Вы говорите о Германии. Вам она знакома?

– Еще как! Я же немец с головы до ног!

– И я душой и телом!

– Это правда? – спросил Фрэнк и даже приостановил коня. – Фактически я и сам вижу, что правда. Янки с вашими формами просто не может существовать в природе. Я искренне рад, что встретил земляка. Ну-ка, дайте мне вашу руку! Добро пожаловать!

Они до боли пожали друг другу руки. Но тут Толстяк спохватился:

– Только пришпорьте вашу лошадь. Мы не должны здесь задерживаться. Сколько времени вы уже здесь, в Штатах?

– Уже лет двадцать.

– Вы, должно быть, уже и немецкий позабыли?

До сих пор оба говорили по-английски. Услышав вопрос, Фрэнк гордо выпрямился в седле и ответил обиженным тоном:

– Я? Забыл мой родной язык? Тут вы как раз ошиблись! Родился немцем – немцем и умру, ведь в моей крови есть и кровь моего императора. Вы себе хоть примерно представляете, где стояла моя колыбель?

– Нет, конечно. Меня же там не было.

– Ну конечно! Вы должны догадаться по моему произношению, что я выходец из провинции, где говорят на чистейшем немецком.

– Вот как?! И откуда же?

– Конечно из Саксонии! Ясно вам?! Я уже разговаривал с другими немцами, и никого не понимал так хорошо, как понимал немцев, которые родились в Саксонии. Саксония – сердце Германии. Дрезден и Лейпциг – классические города, Саксонская Швейцария также классика, а Зонненштейн… Самый прекрасный и чистейший немецкий можно услышать только между Пирной и Мейсеном. Именно там я и появился на свет. А позже в этом месте началась и моя карьера. Потому что я был помощником лесничего в Морицбурге – весьма известном королевском охотничьем замке с не менее знаменитыми картинами и большими карпами. Я, чтоб вы знали, был официально назначен помощником лесничего с месячным жалованьем в двадцать талеров. Мой лучший друг был местным учителем, с которым я каждый вечер играл в «шестьдесят шесть», а потом говорил об искусстве и науке. Благодаря ему я овладел совершенно особыми знаниями, а также в первый раз узнал, где находится Америка. В немецком языке мы также хорошо поупражнялись, а потому я точно знаю, что именно в Саксонии без хлопот говорят самым прекрасным синтаксисом. Или вы сомневаетесь в этом? Ого, как скептически вы на меня смотрите!

– Я не спорю, хотя прежде и сам учился в гимназии.

– Как? Это правда? Вы учились в гимназии?

– Да, я тоже деклинировал.

Маленький человек осмотрел его с ног до головы и спросил:

– Деклинировал? Может быть, вы оговорились?

– Нет.

– Ну, тогда эта ваша гимназия не очень-то хороша. Не деклинировал, а декламировал, и не «mensa», a «pensa». Вы декламировали вашу «пензу»: быть может, «Проклятие певца» Хуфеланда или «Вольного стрелка» госпожи Марии Лейневебер. Только без обид. Каждый знает столько, сколько он может, и не больше; и когда я вижу перед собой немца, то очень ему рад, даже если он не очень умный человек или даже не саксонец. Ну так как? Можем мы быть друзьями?

– Само собой, разумеется! – улыбнулся Толстяк. – Я слышал, что саксонцы добродушные ребята.

– Мы и в самом деле такие! Тут уж ничего не попишешь. Врожденная интеллигентность.

– Но почему вы покинули свой прекрасный дом?

– Именно ради науки и искусства.

– То есть как?

– Это произошло внезапно и следующим образом: как-то вечером в ресторации мы говорили о политике и мировой истории. За столом нас было трое: я, уборщик и ночной сторож. Учитель сидел за другим столом. Я весьма приветливый и общительный человек и сам подсел к уборщику и сторожу, которые были этому весьма рады. В разговоре о мировой истории мы дошли до старого папы Врангеля и вспомнили о его привычке употреблять слово «merschtenteels», в то время он вставлял его при каждом удобном случае. По этому поводу два парня начали спорить со мной о правильном написании, контрпункции и произношении этого слова. Каждый имел на этот счет свое мнение. Я сказал, что оно должно произноситься «mehrschtenteels»; уборщик сказал, что должно быть «mehrschtenteils», а ночной сторож вообще выдал «meistenteels». Постепенно я вошел в раж и разошелся настолько, что мог бы ввязаться в перепалку, доказывая свою правоту руками и ногами, но, как образованный чиновник и гражданин, я приложил все усилия, чтобы сохранить самообладание, и обернулся к своему другу, школьному учителю. Конечно, я был прав, но, может, он был в плохом настроении или на него нашло нечто вроде научного высокомерия, короче говоря, он был не согласен со мной и сказал, что мы все трое не правы. Он утверждал, что в слове «mehrschtentheels» должно быть два «ei». Но я совершенно точно знаю, что в немецком есть только одно слово с двумя «ei», а именно «Reisbrei» – рисовая каша, так что мне стало обидно. Я ни в коем случае не хотел кому-нибудь другому испортить его диалект, но и меня тоже стоит уважать, особенно когда я прав. Но ночной сторож никак не хотел понять этого, он сказал, что я тоже говорю неправильно, а посему я сделал то, что должен был сделать каждый честный человек, – я бросил ему в физию мое оскорбленное самолюбие вместе с пивной кружкой. Тут, конечно, последовали сцены без декораций, а увенчалось все тем, что меня за нарушение общественного порядка и за повреждение части тела привлекли к ответственности в качестве обвиняемого. Меня оштрафовали и отстранили от должности. Это я бы еще стерпел, но то, что из-за моей принципиальности мне вообще отказали в приеме на работу, я не смог пережить – для меня это было уж слишком! Понеся наказание, я потом просто собрался и ушел. А поскольку всё, за что хоть раз берусь, я делаю всегда как следует – соответственно, я и уехал в Америку. Стало быть, только старый Врангель и виноват, собственно, в том, что вы меня сегодня здесь встретили.

– Я очень благодарен ему за это, вы мне очень нравитесь, – заверил Толстяк, дружелюбно кивая.

– Серьезно? Это правда? Я почувствовал то же самое, какую-то скрытую симпатию к вам, а это, разумеется, хорошая основа для дальнейших отношений. Во-первых, вы неплохой парень, во-вторых, я не без этого, и, в-третьих, мы можем стать довольно хорошими друзьями. Мы уже помогли друг другу, а стало быть, связи установлены и осталось только сделать так, чтобы связывающие нас узы крепли и дальше. Надеюсь, вы благосклонно заметите, что я всегда употребляю изысканные выражения, и из этого сможете заключить, что я не окажусь недостойным ваших дружеских чувств. Саксонец всегда щедр, и если меня сегодня захотел бы скальпировать индеец, я учтиво ответил бы ему: «Пожалуйста, потрудитесь любезнейший! Вот мои локоны!»

И Джемми смеясь, добавил:

– А он из вежливости оставил бы вам ваш скальп. Но поговорим сейчас о другом, ваш спутник действительно сын Баумана, знаменитого Охотника на Медведей?

– Да. Бауман – мой компаньон, а его сын, Мартин, называет меня дядей, хотя я единственный ребенок у своих родителей и никогда не был женат. Мы встретились в Сент-Луисе, еще когда золотая лихорадка загнала диггеров в Блек-Хиллс. Мы оба немало заработали и решили вложить свой капитал в магазин, здесь наверху. По крайней мере, это более выгодно, чем добывать золото. И получалось у нас достаточно хорошо. Я взял на себя магазин, а Бауман ходил на охоту, чтобы обеспечить нас провиантом. Чуть позже выяснилось, что здесь нет никакого золота. Диггеры отошли, а мы остались наедине с нашими запасами, магазин не продаем, потому что еще не компенсировали вложенные в него средства. Постепенно мы их распродаем охотникам, которых заносит сюда по воле случая. Последнюю сделку мы провернули две недели назад. Нас посетила небольшая компания, которая хотела пригласить моего компаньона, чтобы тот сопровождал их в Йеллоустоун. Тогда нас посетила маленькая компания, которая хотела нанять моего друга проводить их наверх, к Йеллоустоуну. Ведь именно там нашли полудрагоценные камни, а эти люди оказались гранильщиками. Бауман с готовностью согласился, договорился о достойном гонораре, продал им значительное количество боеприпасов и других полезных вещей, а потом ушел вместе с ними. Теперь в блокгаузе я один с его сыном и старым негром, которого мы притащили с собой из Сент-Луиса.

Во время этого сухого сообщения Фрэнк едва заметно использовал свой родной диалект, что конечно же заметил Толстяк Джемми, который привык на все обращать внимание. Он внимательно посмотрел на маленького со стороны и спросил:

– Неужели Бауман знает Йеллоустоун-ривер?

– Он раньше очень часто поднимался вверх по ней.

– Но это очень опасно!

– Сейчас, наверное, нет.

– Вы так думаете? Действительно, с тех пор, как чудом открыли этот район, конгресс Соединенных Штатов послал туда не одну экспедицию, чтобы обмерить местность. Область объявили Национальным парком, но индейцам нет до этого никакого дела. Сейчас там и сям охотятся индейцы племени Змей.

– Они же зарыли топор войны.

– А я слышал, что в последнее время они снова его откопали. Ваш друг, конечно, в опасности. Чтобы это сообщить и прибыл сегодня к вам посланник. Я не жду ничего хорошего.

– Но это индеец сиу.

– Однако он медлит с передачей своего сообщения. Это всегда было нехорошим знаком. Хорошие новости никогда не скрывают, и к тому же он сообщил, что родом из Йеллоустоуна.

– Я нагоню его.

Фрэнк пришпорил коня, чтобы догнать Вокаде. Как только тот заметил это, он всадил пятки в бока коня и ринулся вперед. Фрэнк не собирался устраивать гонку, ему пришлось отказаться от намерения перемолвится с индейцем парой-тройкой слов.

Между тем сын Охотника на Медведей держался рядом с Длинным Дэви. Тот, конечно, не преминул узнать хоть что-нибудь о судьбе его отца, сведения он получил, но, к сожалению, не настолько подробные, как того хотел. Парень был очень сдержан и молчалив.

Наконец ручей повернул за холм и путники увидели бревенчатый дом, расположение которого делало его похожим на небольшой форт. Дом обеспечивал надежную защиту от нападения индейцев.

С трех сторон холм был так крут, что там они не смогли бы подняться. Четвертая сторона была под защитой двухрядного заграждения. Внизу располагалось поле кукурузы и небольшой ухоженный участок с растущим табаком, рядом с которым паслись две лошади. Мартин указал на них и произнес:

– Вон оттуда те негодяи и украли лошадей, когда нас не было дома. Где же запропастился Боб, наш негр?

Он положил два пальца в рот и издал пронзительный свист. Тут же из-за высоких зарослей кукурузы высунулась черная голова, широкие твердые толстые губы обнажили в улыбке два ряда зубов, которыми мог бы гордиться и ягуар, затем показалась исполинская фигура негра. Он держал в руке тяжелую палку и с ухмылкой произнес:

– Боб спрятаться и смотреть. Если негодяи вернутся и захотят украсть еще две других лошади, то они тут и оставят свои головы.

Он с такой легкостью взмахнул палицей, будто это был ивовый прутик. Индейца его присутствие не беспокоило. Он проехал мимо, до доступной для подъема четвертой стороны холма и направился к изгороди. Вскочив на спину своего коня, он перемахнул через забор и исчез за ним.

– Этот redman грубый парень! – проорал негр. – Ехать мимо массер Боб и не сказать «Добрый день», перепрыгивать через забор, а не ждать, пока масса Мартин позволить ему войти. Массер Боб научит его вежливости!

Добродушный черный сам дал себе титул «массер Боб», то бишь мастер или господин Боб. Он был свободным негром и чувствовал себя очень обиженным, что индеец не удосужился поприветствовать его.

– Не вздумай оскорблять его, – предупредил Мартин. – Он наш друг.

– Тогда другое дело. Если redman – друг массы, то его друг и массер Боб. Масса вернул коней? Убил разбойников?

– Нет. Они сбежали. Открывай!

Боб громадными шагами двинулся вперед и легко раздвинул тяжелые створки ворот, словно они были из бумаги. Всадники въехали во двор, и ворота тотчас закрылись за их спинами.