Прочитайте онлайн Султан и его гарем | XXIXБегство Зоры

Читать книгу Султан и его гарем
2618+27600
  • Автор:
  • Перевёл: А. Павлова-Пернетти
  • Язык: ru

XXIX

Бегство Зоры

Принц Юсуф напрасно употреблял все старания, чтобы отыскать след Реции, но он все еще не успокоился, хотя не говорил более Гассану о своем желании еще раз увидеть прекрасную девушку.

Юсуф платонически любил Рецию. Он вовсе и не думал назвать ее своею. Он хотел только еще раз увидеть ее, поговорить с нею. Она была так прекрасна: ему хотелось полюбоваться ее лицом, ее чудными выразительными глазами. Но ему никак не удавалось ее увидеть, хотя чего только он ни делал, чтобы отыскать Рецию.

Гассан, приобретавший все большую и большую благосклонность султана, не говорил Сади более ни слова о Реции с тех пор, как заметил, что между ним и принцессой возникла любовь, которая с каждым днем принимала все более и более серьезный характер. Об открытой помолвке не было и речи: султан еще не дал на то своего согласия, но что в скором времени она должна была состояться, в этом Гассан не сомневался, а потому и молчал о Реции.

«Если бы Сади еще думал о ней, – рассуждал Гассан, – он мог бы спросить меня сам».

Но Сади не спрашивал.

Это нисколько не удивляло Гассана, в сердечных делах он был нечувствителен, почти суров. Ему не казалось странным, что Сади отрекся от своей первой любви теперь, когда ему, смелому, домогающемуся величия и славы паше, выпала на долю любовь принцессы. Он находил естественным, что Сади был настолько умен, чтобы всем остальным пожертвовать ради этой блестящей будущности, тем более что и фигура Рошаны была прекрасна, заманчива и величественна; судя по ней, можно было заключить и о красоте ее лица.

Высота ее сана и богатство еще усиливали это обаяние и увеличивали число домогавшихся ее руки.

Сообщая своему другу, что принцесса Рошана стала их союзницей, Сади ни слова не сказал ни о своей помолвке, ни о своей любви к Рошане. Гассан и не спрашивал его об этом; он рад был, что они нашли новую союзницу в борьбе с Шейх-уль-Исламом, и вместе с Сади надеялся, что ей удастся открыть место, где спрятана пророчица.

Однажды вечером Сади был у Гассана в Беглербеге. Вдруг на взмыленной лошади приезжает туда его слуга и передает ему собственноручную записку от принцессы.

Эту записку принес один из ее невольников на квартиру к Сади и просил как можно скорее передать ее паше.

Сади взял записку и отпустил слугу. Тут он развернул элегантное письмецо.

– Читай скорее, я горю нетерпением узнать, что это такое! – просил Гассан.

Сади стал читать вслух:

«Союзница твоя извещает тебя, что время между твоим посещением и получением этих строк она провела не в бездействии. Во-первых, я прогнала своего неверного слугу Лаццаро. Во-вторых, я разошлась с Мансуром. В-третьих, благодаря счастливому случаю, от одного старого укротителя змей я узнала, где пророчица».

– Принцесса знает это! – горячо перебил его Гассан.

«Если ты поторопишься, – продолжал Сади, – ты сегодня же можешь иметь ее в своих руках, и тогда тебе и твоему товарищу Гассану-бею удастся освободить Зору-бея, чего я от души желаю, так как это и твое желание! Пророчица – у палача-черкеса Будимира».

– У черкеса-палача! Дальше! Читай дальше!

– Я кончил, – отвечал Сади. – Последние слова – доказательство благосклонности ко мне.

– Письмо это важно для нас, Сади! Поспешим же немедленно к палачу!

В эту минуту разговор обоих друзей был прерван. Явился камергер султана и по высочайшему повелению позвал Гассана. Султан желал, чтобы он сопровождал его на прогулку.

Новая помеха!

– Я сейчас же отправлюсь один, – сказал Сади и простился с товарищем. Гассан поспешил к султану. Сади же из дворца отправился к берегу и сел в приготовленную уже для него лодку, приказав гребцам ехать к противоположному берегу и завернуть в канал.

Начинало темнеть. Быстро, как стрела, скользила по воде лодка. Сади был исполнен ожидания и нетерпения. Если бы удалось ему найти пророчицу у черкеса-палача, он был бы вновь обязан принцессе! Он и так уже гордится тем, что одного его слова было достаточно, чтобы она стала их союзницей!

Со дня его возвращения с войны у него не было ни одной покойной минуты. Умчались, так сказать, все преследовавшие его невзгоды: чины и почести буквально посыпались на него. И теперь его волновала только одна забота – отыскать Сирру.

Лодка завернула в канал, который тянулся далеко в глубь страны за Перой и Тофаной. Со сложенными на груди руками Сади задумчиво глядел вдаль.

Лодка подъехала к тому месту, где Сади должен был выйти. Он приказал гребцам ждать его здесь и, завернувшись в свою военную шинель, пешком отправился к отдаленному дому палача. Старая, мрачная башня резко выделялась среди ровной, пустынной местности.

Ни дома, ни хижины, ни души кругом. Эта часть константинопольских окрестностей ровна и почти обнажена. Кое-где виднелись поросшие деревьями холмики, но и те имели очень печальный вид.

Наконец Сади добрался до стены, окружавшей со всех сторон старую башню, и насилу отыскал в ней маленькую деревянную дверь. Она не была заперта. Сади толкнул ее – она отворилась, так что он, даже не постучавшись, мог пробраться во двор палача.

Это его озадачило. С внутренней стороны двери находилась большая тяжелая задвижка. «Неужели Будимир всегда оставляет дверь открытой?»

Сади подошел к старой огромной башне, которая в былое время служила, вероятно, сторожевым пунктом при укреплениях. Двор был невелик. Как раз посреди него стояла башня. В углах, у стены валялись бревна, доски, части виселицы и большие позорные столбы. Сбоку помещался старый, черный дровяной сарай.

Сади заметил, что в одном из нижних покоев горел огонь, и подошел к низенькому окошку, которое, как и все башенные окна, было мало и заделано решеткой.

Он заглянул в комнату и увидел палача Будимира. Это был уже пожилой человек; он сидел у стола и, казалось, что-то рисовал или записывал на нем мелом. Его обрамленное седое бородой воинственное, испещренное рубцами лицо, его большие серые глаза, устремленные на стол, – все показывало, что он сильно был занят чем-то.

Сади подошел к двери, ведущей в башню, – она также не была заперта. Он открыл ее и по мрачным коридорам со сводами отправился в ту сторону, где находилась комната Будимира.

Вдруг в конце коридора открылась высокая, огромная, тяжелая дверь, и на пороге ее показался палач со свечою в руке.

Он вышел посмотреть, кто ходит по коридору. Каково же было его удивление, когда он увидел перед собою молодого офицера.

– Я – Сади-паша, – сказал офицер, – мне нужно переговорить с тобою! Ты неосторожен, Будимир. Как можно оставлять двери открытыми!

– Ты вправе, благородный паша, делать мне этот упрек! – отвечал палач мрачным тоном, его задел подобный упрек. – Большая опрометчивость оставлять двери открытыми здесь, в тюрьме, но я-то не имею этой привычки и готов побожиться, что давеча, как и всякий другой вечер, запер их на задвижку.

– Тогда я не мог бы пробраться сюда, – сказал Сади и последовал за широкоплечим высоким мужчиной в его комнату. Там он заметил, что Будимир что-то мелом нарисовал на столе.

– Подойди ближе, благородный паша, – попросил палач. – Что привело тебя в мою избегаемую всеми башню?

– Что ты рисуешь там, Будимир? – обратился Сади к палачу вместо ответа.

– Да, видишь ли, – отвечал палач, – я соображаю, насколько выдержат некоторые бревна и доски. Сегодня ночью я с несколькими работниками хочу устроить виселицу и такую высокую, чтобы ее можно было видеть издали.

– Виселицу? Для кого это? – спросил Сади.

– Для мнимой пророчицы, задушившей старую аравитянку Ганнифу.

– Так она приговорена к смерти?

– Недавно мудрый и справедливый Гамид-кади прислал мне приказание, чтобы завтра, после заката солнца, вздернуть мнимую пророчицу на виселицу.

– Она здесь, у тебя в тюрьме?

– Да, благородный паша, она там, наверху, в одной из камер.

– Ты уже готовишься сооружать для нее виселицу, а неизвестно еще, будет ли она на самом деле казнена.

– Как можно в этом сомневаться, когда слово мудрого и правосудного кади решило уже ее участь? Она осуждена на смерть.

– Но она еще жива, а пока она жива, приговор может еще быть отменен.

– Кто имеет на это власть, мой благородный паша? – спросил палач.

– Могущественный султан.

– Не поверю я этому, благородный паша, как глубоко ни уважаю я тебя и твои слова. Его величество султан не может отменить приговора Шейх-уль-Ислама и кади.

– Но может назначить новое следствие, и это непременно случится. Кади очень торопится. В прошлую ночь только передал он тебе пророчицу, сегодня произнес приговор, а завтра уже должна она быть на виселице!

– Так гласит приказ, благородный паша.

– Хорошо! Но жива ли она еще – или бедное создание уже умертвили, чтобы только заставить ее молчать, и завтрашняя казнь не что иное, как комедия для публики?

– Нет, мой благородный паша, мнимая пророчица еще жива.

– Проводи меня к ней, мне надо ее видеть и сказать ей несколько слов.

– Не гневайся на твоего раба, благородный Сади-паша, если он осмелится заметить тебе, что ему предписано присутствовать при подобных посещениях, – сказал палач.

– Ты можешь и обязан сделать это, Будимир. Можешь слушать, о чем я буду говорить с Сиррой-пророчицей. Не думай, что я хочу принудить тебя преступить свои обязанности, – отвечал Сади, очень довольный тем, что ему удалось хоть отыскать Сирру. До завтрашнего вечера он имел еще время использовать ее против Мансура и спасти от ужасной смерти. Но он должен был не терять времени, если только хотел добиться, чтобы теперь же, в последнюю минуту, успешно предупредить быстрые и решительные действия Мансура и его помощника.

Палач взял ключи и свечку.

– Прошу следовать за мною, – обратился он к Сади и отправился из комнаты по старому коридору со сводами. В конце коридора находилась дверь, которою, вероятно, замыкалась лестница. Будимир хотел отворить ее, но в эту самую минуту ему почему-то пришло в голову осветить верхнюю часть двери, где было сделано маленькое окошечко, – стекло было выдавлено.

Это обстоятельство в связи с открытыми дверями показалось палачу странным и подозрительным. Человек не мог выдавить стекла и убежать через окно – оно было так высоко, да и дверь была такая гладкая и скользкая, что не было никакой возможности добраться по ней до окна.

Дверь была крепко заперта, Будимир открыл ее.

Сильный порыв ветра чуть было не затушил свечу. Но откуда же мог он выходить?

Будимир не сразу нашел объяснение этому, он поднялся с Сади по ветхой широкой каменной лестнице наверх – тут помещалось то отделение башни, где обыкновенно содержались уже обреченные на смерть жертвы. Оно состояло из нескольких расположенных рядом комнат, все они были снабжены чрезвычайно крепкими дверями и маленькими, заделанными решеткой окошечками, и никогда еще не удавалось бегство ни одной из жертв палача.

Со свечою в левой руке и со связкою ключей в правой он подошел в сопровождении Сади к одной из дверей и стал отпирать ее. Большой ключ упрямо гремел в старом, заржавленном замке, но что могло противостоять страшной силе пальцев Будимира? Дверь быстро отворилась.

– В этой камере содержится мнимая пророчица, – сказал он Сади, освещая комнату. – Подойди ближе, мой благородный паша.

Сади последовал его приглашению. В камере, кроме низенькой постели да каменного стола, на котором стояла кружка с водой и лежало немного хлеба, ничего и никого не было. Сади смотрел во все стороны, отыскивая глазами Сирру.

– Ты ошибаешься, палач, здесь нет пророчицы, эта комната пуста.

– Пуста? – в ужасе спросил Будимир и тоже вошел в комнату, осмотрел каждый уголок, везде ища Сирру; но нигде ее не было. – Она убежала, – сказал он, дрожа от гнева и страха.

– Убежала? Да, твоя правда. Здесь, возле двери, сделала она отверстие в стене, вынув несколько кирпичей.

– Для меня это непостижимо, словно этот Черный гном не человек, – проворчал палач, рассматривая отверстие в стене.

– Пророчица убежала и таким образом ускользнула от приговора кади.

– Так это она открыла все двери внизу – этого никогда еще не бывало. Это может стоить мне головы.

– Я советовал бы тебе скрыть пока ее бегство, – обратился Сади к палачу, лицо которого было мрачно и сердито. – Очень может быть, что до завтра она еще и найдется. Посвети-ка мне, я напрасно пришел сюда.

С этими словами он оставил башню палача и отправился к реке, где он нашел свою лодку, которая и перевезла его обратно в город.

Между тем Гассан, совершив прогулку с султаном, нашел время избрать другой путь для скорейшего освобождения Зоры. С этой целью он отправился к великому визирю Махмуду-паше. Этот важный государственный сановник, благодаря своим искусно сплетаемым интригам имел большое влияние на султана. Он в сговоре с другими визирями составлял силу, которой должен был бояться Абдул-Азис.

Мало-помалу удалось им захватить в свои руки все привилегии, и в то время, как прежние министры были в постоянном страхе впасть в немилость к султану, новые министры могли образовать союз, который никого и ничего более не боялся.

Султан был постепенно ограничен в своей власти, различные лица хватались за кормило правления.

Возникла тайная борьба за управление, причем важную роль играли придворные интриги, и понятно, что при такой погоне за властью немного оставалось на долю самого султана. Султанша Валиде, Шейх-уль-Ислам, великий визирь, остальные министры, послы иностранных держав – все стремились руководить, все добивались верховной власти, все питали честолюбивые замыслы, и, завидуя остальным, каждый старался осуществить свои планы, не выбирая средств. Сам султан давно уже заметил, что предсказанные ему старым нищим-дервишем враги были не кто иные, как его сановники и советники, которые своим дурным управлением разоряли страну и думали только о том, как бы увеличить свою казну и удовлетворить свое честолюбие. Прежде султан пользовался таким неограниченным самодержавием, что даже великий визирь трепетал перед ним, а министры при малейшей ошибке или подозрении дрожали за свою жизнь. Теперь же дела начали принимать другой оборот.

Махмуд-паша мог похвалиться, что в политике он всемогущ, разумеется, только в том, что касалось интересов Турции.

Он самовластно распоряжался во внешней политике страны. Султан Абдул-Азис его слушался и, по-видимому, даже побаивался.

К этому-то сановнику и отправился Гассан, предварительно подав великому визирю через одного своего приятеля мушира иностранных дел рапорт, по которому Зору-бея требовали в Лондон.

При этом докладе Махмуд-паша сейчас же вспомнил о леди Сарре Страдфорд и предался размышлениям о том, что присутствие Зоры в Лондоне было бы очень кстати для Турции. В эту самую минуту доложили о Гассане, адъютанте султана.

Великий визирь велел ввести его в свой кабинет.

– Ты пришел с известием из кабинета его величества, мой благородный бей? – спросил Махмуд-паша.

– Нет, ваша светлость, прошу извинения. Я пришел по частному делу, – отвечал Гассан. – И не по моему собственному, а по делу моего арестованного друга Зоры-бея.

– Разве Зора-бей арестован? – спросил удивленный великий визирь.

– Странно, что ваша светлость еще не получили донесения об этом от сераскира, – отвечал Гассан и вкратце рассказал о случившемся, причем не пощадил и Шейх-уль-Ислама, очень хорошо зная, что великий визирь с ним не особенно-то ладит.

– Это не дело! – сердито воскликнул Махмуд-паша в ответ на донесение Гассана. – Этого быть не должно! Министерство иностранных дел нуждается в Зоре-бее.

– Я слышал, ваша светлость, что Зора-бей должен ехать при посольстве в Лондон.

– Разумеется, и как можно скорее, он там нужен. Он назначен туда военным атташе.

– Одного слова вашей светлости будет достаточно, чтобы помешать действиям Шейх-уль-Ислама, – сказал Гассан. – Его величество султан мог бы освободить Зору-бея, но влияние Мансура-эфенди так велико! Он употребляет все усилия, чтобы помешать этому!

Эти слова пробудили в великом визире старую неприязнь к его сопернику.

– Шейх-уль-Ислам может делать что угодно в пределах своей власти, – отвечал Махмуд-паша, – но дел дипломатии касаться не должен.

– Я опасаюсь, ваша светлость, что вследствие влияния Шейх-уль-Ислама арест Зоры протянется еще долго.

– Думаешь мой благородный Гассан-бей, что его величество султана нельзя склонить к приказу об освобождении твоего друга?

– Боюсь, что так, ваша светлость.

– В таком случае мы должны сами взяться за это дело, – коротко объявил Махмуд-паша. – Зора-бей не должен больше оставаться здесь, он нужен в Лондоне.

– Смею ли я доложить о вашей светлости в кабинете его величества?

– Нет, сегодня не мой день! – поспешил ответить великий визирь.

– В таком случае смею ли я секретно сообщить вашей светлости еще одну новость?

– Говори, я слушаю.

– Дни могущества Шейх-уль-Ислама сочтены.

– Что привело тебя к такому заключению?

– Чересчур честолюбивые планы и недозволенные средства Мансура-эфенди должны привести его к падению.

– Ты знаешь еще больше?

– Мне кажется, ваша светлость, что на днях должна решиться его участь.

– Будь что будет, а пока нужно противодействовать влиянию Шейх-уль-Ислама. Зора-бей должен уехать! Я считаю: лучше, если он попытается убежать из тюрьмы, уехать в эту же ночь и, не останавливаясь ни в Вене, ни в Кельне, прямо отправиться в Лондон. Прежде чем он прибудет туда, мы выхлопочем ему помилование, прежде чем он устроится в Лондоне, он уже будет назначен военным атташе.

– Слова вашей светлости пробуждают во мне радость и благодарность! Можно ли считать их окончательным решением, приказом? – спросил Гассан.

– Мне ничего не известно об аресте Зоры-бея. Я передам тебе его бумаги, необходимые для его отъезда, и Зора-бей может в эту же ночь оставить Стамбул.

– А бегство из тюрьмы, ваша светлость, объясните необходимостью?

– Я буду его защищать.

– Приношу вашей светлости благодарность за эту милость.

Великий визирь подошел к письменному столу, выбрал несколько приготовленных бумаг, подписал их и передал Гассану-бею, который принял их с глубоким поклоном.

– О бегстве, в сущности, не может быть и речи, дело идет скорее об исполнении приказа министерства иностранных дел, – сказал Махмуд-паша. – Если Шейх-уль-Ислам постарался отправить нужного нам офицера в тюрьму, то должен быть готовым к тому, что мы его освободим, когда он нам нужен, вот и все! Я дам отчет за это, когда придет время, его величеству султану. Тебе ничего не остается делать, как передать бумаги Зоре-бею и позаботиться о том, чтобы он в эту же ночь с экстренным поездом выехал из Стамбула! Времени еще довольно.

Гассан взял бумаги, поблагодарил пашу и в радостном волнении оставил конак великого визиря. Он немедленно отправился в сераль. Было еще не поздно. Он застал смотрителя того отделения огромного императорского дворца, в котором помещалась тюрьма. Тот низко поклонился влиятельному высокопоставленному офицеру – давно всем уже было известно, что Гассан стал любимцем султана.

– Открой мне тюрьму! – приказал Гассан. – Я должен передать благородному Зоре-бею этот приказ, который я и тебе показываю, чтобы ты не помешал ему оставить тюрьму.

– Оставить тюрьму? – спросил удивленный смотритель.

– Прочитай этот приказ министерства иностранных дел.

– Мудрый и высокий Мансур-эфенди был здесь и приказал мне соблюдать особенную бдительность.

– Нет, эти бумаги предписывают немедленный отъезд Зоры-бея военным атташе в Лондон.

– Если ты говоришь и приказываешь мне это, благородный бей, я не осмеливаюсь противоречить тебе, – согласился смотритель, сам не зная, что делать, и отворил камеру, в которой находился Зора-бей. Там была уже зажжена лампа.

Увидя Гассана, Зора бросился к нему навстречу.

– Будь желанным гостем в моем одиночестве! – воскликнул он.

– Твое одиночество должно кончиться, – сказал Гассан, дружески поздоровавшись с Зорою.

– Разве Шейх-уль-Ислам уже низвергнут? – спросил Зора.

– Тише, – сказал Гассан, так как смотритель был в коридоре и мог слышать их разговор. – Еще нет, но мы с Сади надеемся, что дни его сочтены, но обо всем этом ты узнаешь уже в Лондоне.

– В Лондоне?

– Да, Зора, ты в эту же ночь должен отправиться туда.

– Значит, я должен бежать?

– Да, пожалуй, что так, но по приказу великого визиря и министерства иностранных дел.

– Какую связь имеет все это, я ничего не понимаю.

– Все очень просто: в министерстве иностранных дел не знают, что ты арестован. Ты назначен военным атташе в Лондон с приказанием немедленно отправиться к месту назначения.

– Друг мой, ты говоришь правду?

– Вот твое назначение.

– В Лондон? Ведь это мое заветное желание! Всем я обязан тебе!

– Ни слова более, друг мой, нельзя терять ни минуты. Ты должен ехать с ночным поездом! – сказал Гассан и вручил своему товарищу бумаги, который их перелистывал вне себя от радости.

– Какое счастье! Все в порядке… я бегу… или нет, я уезжаю… вот приказ.

– Счастливого пути, Зора! Перед тобою открывается новый мир, новое поприще! – радовался Гассан, прощаясь со своим другом. – Да поможет тебе Аллах! Присылай известие о себе и помни своих друзей в Стамбуле.

– Благодарю, Гассан, горячо благодарю за все, кланяйся Сади! – воскликнул Зора.

Гассан поспешно оставил тюрьму, вслед за ним вышел и Зора. Внизу ожидал его смотритель.

– Ты, насколько возможно, облегчал мой арест, вот тебе в награду, – сказал Зора, подавая старому смотрителю значительную сумму.

Старик чуть не заплакал от радости, поцеловал руку Зоры и пожелал ему всякого благополучия. Затем он снова запер двери камеры и вернулся в свое жилище внизу сераля.

Зора немедленно отправился на свою квартиру. Сади еще не было дома.

Он поспешно велел укладывать чемоданы и отправился на железную дорогу. В полночь он уже мчался к новой, давно манившей его цели.

В это позднее время Шейх-уль-Ислам, возвращаясь с конференции в сераль, зашел в квартиру смотрителя и сообщил ему, что завтра кади отошлет документы к сераскиру и тогда уже начнется следствие.

Ужас охватил старого смотрителя при этих словах.

– Благородный Зора-бей уже уехал, – сказал совершенно озадаченный смотритель.

– Уехал? Зора-бей?

– Точно так, ваша светлость, два часа назад благородный бей оставил тюрьму.

– Он ее оставил? Что это значит? Ты его выпустил?

– По приказу его светлости великого визиря, который Зоре-бею передал благородный Гассан-бей.

– Значит, они меня опередили, – пробормотал Шейх-уль-Ислам с мрачным видом. – Но не все еще пропало, его можно догнать и схватить, – а затем, обратившись к смотрителю, сказал, что он будет привлечен за это к ответственности.

Бледный от страха смотритель хотел просить помилования, но Мансур-эфенди не слушал его и быстро вышел из коридора, решившись немедленно употребить все средства, чтобы помешать бегству Зоры.