Прочитайте онлайн Султан и его гарем | XVIIЛаццаро и принц

Читать книгу Султан и его гарем
2618+27617
  • Автор:
  • Перевёл: А. Павлова-Пернетти
  • Язык: ru

XVII

Лаццаро и принц

Прежде чем следовать за нитью нашего повествования, заметим, что описанные здесь лица и события при турецком дворе, хотя и могут многим показаться невероятными и даже нелепыми, однако же до мельчайших подробностей соответствует истине. Равно и сообщенное в прошлой главе пророчество, которое стало известно всему Константинополю и рассказывалось повсюду еще до его исполнения.

Теперь вернемся к нашим событиям.

Бегство Реции, по понятным нам теперь причинам, встревожило Мансура и Гамида-кади тем сильнее, что вместе с Рецией исчез и маленький принц Саладин.

Оба были равно важны для правителей могущественных Кадри. Реция, как последняя в роде Абассидов, вырвавшись на свободу, могла помешать и даже быть опасной для осуществления замыслов Мансура. А обладание принцем давало возможность влиять на наследника престола Мурада, отца Саладина. И вдруг оба неожиданным образом ускользнули от него, да и казнь Юсуфа была отменена султаном.

Хотя Мансур и принял немедленно все надлежащие меры для поиска беглецов, но это было дело далеко не легкое в огромной турецкой столице, к тому же разъединенной на части, отделенные друг от друга водой.

На второй день после бегства Реции и Саладина принцесса Рошана послала своего доверенного слугу Лаццаро в развалины с поручением к Шейх-уль-Исламу. Грек уже несколько дней втихомолку обдумывал, как бы ему лучше устранить «чудо». Он боялся Сирры, знавшей о всех его преступлениях! Если бы она обвинила его в поджоге, это могло бы дурно кончиться для него, несмотря на заступничество принцессы.

Но как ему было подступиться к ней, когда она стала пророчицей? То сверхъестественное появление пророчицы особенно беспокоило его: как мог он заставить ее молчать или сделать ее безвредной, когда она раз уже воскресла из мертвых?

Страшно было выражение глаз Лаццаро, когда он на пути в развалины раздумывал о средствах погубить Сирру, одна мысль о которой уже приводила его в бешенство и ужас.

Желтовато-бледное лицо его казалось окаменелым. Вся жизнь сосредоточивалась в одних глазах, которые, казалось, имели какую-то злобную силу. На Востоке настолько распространена вера в злой глаз, что о могуществе его упомянуто даже в Коране, поэтому многих охватывал ужас при одном взгляде Лаццаро.

Ненависть и злоба Лаццаро направлены были теперь против Сирры – но она была для него недосягаема! Если бы он только осмелился подойти к ней, то наверняка был бы схвачен и растерзан ее сторожами или коленопреклоненной перед ней толпой. Он слишком хорошо знал фанатизм магометан. В подобную минуту они приходили в такое дикое бешенство, что на месте же побивали камнями или разрывали на куски, не допуская вмешательства кавасов.

Расправа черни очень легко принимает чудовищный характер, но нигде она не склонна так к фанатизму, как в Турции.

Между тем как турки в других случаях вообще обнаруживают большое хладнокровие и нелегко могут быть выведены из терпения, толпа фанатиков тем опасна, что Лаццаро, более чумы, боялся ее и не отваживался на открытую вражду с пророчицей.

Грек не знал, что и думать о ней! Он боялся ее, и это сильно мучило его, так как она была единственным существом, которого боялся Лаццаро.

В развалинах Кадри он узнал от сторожа в Башне мудрецов, что Баба-Мансур в отсутствии, а Гамид-кади работает в Зале совета.

Лаццаро велел доложить ему о себе и тотчас был введен к кади. Тот сидел у стола и писал, перед ним лежали документы. Он взял из рук грека письмо принцессы и приказал ему ждать ответа. Лаццаро поместился у дверей.

Должно быть, письмо заключало в себе важное известие. Кади заботливо спрятал его, затем обратился к слуге принцессы, с которым был знаком уже много лет. Он хорошо знал, что это он убил сына Альманзора и привез Рецию в Чертоги смерти.

Письмо содержало, по-видимому, какое-то известие о дочери Альманзора. Гамид-кади вторично развернул и прочел его и тогда только сказал:

– Знаешь ли, что дочери Альманзора удалось убежать вместе с принцем?

– Нет, мудрый кади. Лаццаро от твоей милости впервые слышит об этом бегстве! – отвечал грек, и глаза его дико сверкнули при этих словах.

– Им удалось бежать из развалин, – продолжал кади. – Все попытки отыскать их не удались.

Лаццаро гордо и презрительно улыбнулся.

– Если мудрому кади угодно будет поручить мне это дело, беглецы недолго пробудут за пределами развалин, – сказал он.

– Я знаю, как ты искусен в подобных делах, но на этот раз эта задача нелегкая. Чтобы помочь тебе, сообщу важную новость. Не мы одни разыскиваем дочь Альманзора, принц Юсуф, ослепленный ее красотой, тоже ищет ее!

Лицо грека приняло злобное, полное ненависти выражение.

– Светлейший принц? – спросил он. – О, дочь Альманзора счастлива, нечего сказать! Красота ее находит много поклонников!

– В чем успел принц Юсуф, я не знаю, но думаю, что ему легче будет отыскать ее след. Ты можешь разузнать обо всем, предложив принцу свои услуги в этом деле.

– Так должно быть, если ты это приказываешь, мудрый кади!

– Сегодня вечером принц намерен отправиться в развалины Хебдоман, чтобы отыскать дочь Альманзора! Знаешь ли ты эти развалины?

– Не во Влахернском ли они квартале, куда можно пройти через высокую арку ворот, минуя большое стамбульское кладбище?

– Да, там! Через несколько часов ты можешь встретить там принца. Постарайся подойти к нему и предложи ему свои услуги! Принц тебя знает?

– Боюсь, что светлейший принц помнит меня. Впрочем, тем лучше, это еще увеличит его доверие! – отвечал Лаццаро.

– Эта местность далеко не безопасна, и слишком рискованно со стороны принца отправляться в этот притон цыган, нищих и мошенников!

– Любовь не знает опасностей! – усмехнулся грек. – Дочь Альманзора обворожила светлейшего принца! Чтобы отыскать ее, он готов идти хоть на край света!

– Узнаешь ли ты принца, если он явится туда в простом платье?

– Будь покоен, мудрый кади, я найду светлейшего принца!

– От проживающей там сволочи можно ожидать всего дурного, – с умыслом заметил кади, что хитрый грек очень хорошо понял. – Ты не хуже других знаешь, что нападения разбойников там не редкость! Отправляясь туда, принц, сам того не подозревая, подвергает себя опасности. Это отребье – персидские лудильщики и нищие – зорко следят за теми, у кого есть золото и драгоценности!

– Да, нападение там не диво, – согласился Лаццаро.

– Тебе предстоит отвратить несчастье. Но так как в этом костюме цыгане и мошенники легко могут принять тебя за провожатого принца и попытаться ограбить и убить также и тебя, – сказал Гамид-кади, – то советую тебе лучше переменить одежду.

– Кажется, я вполне понял тебя, мудрый кади, спешу в точности исполнить твои приказания.

– Может быть, тебе удастся через принца напасть на след дочери Альманзора. Вот все, чего я от тебя требую, ничего другого и в мыслях у меня не было, – заключил разговор осторожный кади. – Ступай и сообщи мне о результатах твоих дел!

Грек удалился с низким поклоном. Прежде всего он вернулся в Скутари и там на одном из рынков купил себе красную феску и темный кафтан.

Затем он отправился в указанное ему Гамидом-кади предместье города.

От серальского шпица в Стамбуле, пройдя некоторое пространство возле высоких дворцовых стен и тенистых платанов, достигают насыпи, по которой проходит железная дорога. Развалившиеся башни здесь чередуются с потрескавшимися полуразрушенными стенами.

Здесь, у Семи башен Эди-Кули, сворачивают от берега Мраморного моря назад, к Золотому Рогу, вдоль огромных Юстинианских земляных стен. Тут, оставив почерневшие от времени и также обреченные на разрушение башенные колоссы, приходят к арке ворот бывшего портала святого Романа. Через несколько проломов в стенах выходят сначала на большие Стамбульские кладбища с многочисленными каменными обелисками, затем достигают Влахерна, прежде большой части города, теперь же местечка, состоящего из грязных, населенных евреями лачужек, значительную часть которых истребляют ежемесячные опустошительные пожары.

Здесь же находятся и развалины Хебдоман – притон египетских цыган, еврейских нищих и греческих мошенников. Вместе с летучими мышами и скорпионами они населяют эти мрачные убежища, а в прекрасные весенние дни праздношатающиеся ребятишки греются на солнце, на плитах и обломках колонн, остатках прежней роскоши, прежнего великолепия греческой империи.

Как развалины Кадри на другом конце города, так и это угрюмое, каменное здание ведет свое начало с тех времен, когда Константинополь еще не был завоеван турками.

Развалины Хебдоман состоят из высоких и низких стен, заросших кустарниками и вьющимися растениями, там и сям находятся отверстия в виде остроконечного свода. Местами заметны нижние части окон.

Внутренность Хебдоманских развалин делится на бесчисленное множество отдельных помещений, из которых большая часть закрыты сверху и наполовину завалены мусором и обломками камней, так что там образовались целые поселения, строго обособленные. И там, посреди мусора и травы, живет множество бесприютных бродяг, слишком бедных и ленивых для того, чтобы за несколько пиастров нанять себе квартиру в порядочном доме.

Это сборище людей представляло пестрое смешение всевозможных племен, костюмов, наречий и обычаев.

На стенах и внизу на траве сидят и лежат смуглые цыганские ребятишки, у входов, прислонясь к стене, стоят стройные цыганские девушки, сбоку старые; полунагие укротители змей и персидские факиры сидят на шкурах зверей и с наслаждением покуривают трубки; кругом, в своих помещениях, лежат опьяневшие от опиума нищие, стараясь блаженными сновидениями заглушить свои земные бедствия. Восточные музыканты и греки бренчат на своих инструментах, дальше, вверху, на одиноком стенном выступе сидит на корточках молодой цыган и извлекает из своей скрипки глубокие, жалобные мелодии, слышанные им от отцов.

Был уже вечер, и разноплеменные бродяги, подобно ночным птицам, оставляли свои дневные убежища и отправлялись блуждать по городским улицам, выжидая удобного случая для грабежа или убийства.

Вечерняя заря мало-помалу потухала вместе с отлетом летучих мышей, мошенники тоже вышли на свою ночную работу, отдохнув за день.

В это время какой-то мужчина в темном кафтане шел по дороге к вышеупомянутому убежищу бесприютных горемык. Красная повязка наподобие чалмы обвивала его голову.

До развалин было еще далеко, когда под развесистым платаном он увидел лежащего человека. Человек этот, по-видимому, спал. Наружность его испугала бы всякого: с первого взгляда можно было узнать в нем разбойника. Судя по его усеянному рябинами лицу и беспорядочной одежде, это был грек. Казалось, человека в красной чалме влекло к этому бродяге, он толкнул его, как будто хотел что-то спросить.

Но тот, очевидно страшно опьяневший от опиума, ничего не чувствовал и даже не пошевелился.

Только незнакомец хотел повторить свою попытку разбудить его, как вдруг вблизи его что-то зашевелилось, чего он до той минуты и не заметил.

Внизу, у толстого ствола платана, сидел какой-то старик, поджав под себя полуобнаженные ноги, с голыми руками и плохо прикрытым туловищем; на голове у него была надета широкая грязная чалма. Чудное впечатление производило сильно загорелое морщинистое лицо его, обрамленное длинной, белой, как снег, бородой, ниспадавшей на худощавую костлявую грудь старика. Смуглые руки и ноги его были поразительно худы, но в то же время сильны и крепки. На шее у него висела цепочка с мощами, а ниже – дудка. Возле него в траве лежали, свернувшись, семь или восемь змей, головы которых почти касались голого тела старика.

Неподвижно, как восковая фигура, сидел он, прислонившись спиной к дереву. Он только тогда шевельнулся, когда человек в красной чалме вторично хочет толкнуть спящего бродягу.

– Не делай этого! – сказал он. – Грек убьет тебя, если ты теперь его разбудишь.

– Как, ты укротитель змей? – спросил тот, и при звуке его голоса все еще зоркие глаза старика так быстро и живо скользнули по нему, как будто он узнал этот голос и хотел удостовериться в личности этого человека.

– Я египетский укротитель змей, Абунеца, и вчера ночью удостоился чести заставить танцевать моих змей в гареме всемогущего султана всех правоверных, – отвечал старик подошедшему к нему ближе незнакомцу.

– А что, милость эта наполнила твои карманы? – спросил он.

Укротитель змей промолчал.

– Я так и думал, – продолжал незнакомец, посмеиваясь втихомолку. – Гофмаршалы, начальники евнухов, слуги и весь штат тратят столько денег, что ничего не осталось на твою долю. Я знаю все. Ты бедняк, я это вижу.

– Да, сударь, я беден, очень беден! – отвечал укротитель змей, опустив голову.

– Отчего же ты не умеешь сам себе помочь? – продолжал тот. – Ты ничего не достанешь, во дворце богачей не получаешь даже предназначенных тебе денег: их берут себе гофмейстеры и слуги. Иначе и быть не может. Но скажи мне, не проходил или не проезжал здесь верхом молодой эфенди?

– Молодой знатный господин?

– Да, на руках у него дорогие перстни, карманы его туго набиты золотом.

– Нет, сударь, такого пока еще не видел!

– Так он еще придет.

– Ты ждешь его?

– Я хочу предложить ему свои услуги!

– Так! Но что нужно молодому эфенди здесь, в Хебдомане? – спросил укротитель змей. – Не слугу же намерен он нанимать?

– Здесь, в развалинах, он ищет одну девушку с мальчиком.

– Турчанку?

– Да, и очень красивую!

Старик отрицательно покачал головой.

– Нет, сударь, здесь не видел. Но в Скутари видел я вчера прелестную турецкую девушку с десятилетним мальчиком.

– Это они! – воскликнул Лаццаро. – Их-то и ищет молодой богатый эфенди. Скажи ему это, когда он вернется из развалин, может быть, он даст тебе бакшиш[26].

– Кажется, ты хочешь поступить к нему в услужение?

– Разумеется! Дай сначала ему пройти, чтобы мне встретиться с ним у развалин! Обратись к нему, когда он пойдет обратно.

– Но, поступая к нему в услужение, ты скажи, что я видел девушку и мальчика в Скутари.

– Зачем? Надо же и тебе что-нибудь заработать!

– Ах, ты очень добр! – воскликнул старый укротитель змей. – Абунеца два дня уже ничего не ел!

– Ну, а что, если он ничего тебе не даст? – с язвительной усмешкой спросил его тот. – Делай, что хочешь, меня это нисколько не касается, он богатый эфенди!

Старик осторожно и робко осмотрелся кругом, не слышал ли кто этих слов.

– Ты очень добр, – сказал он затем, понизив голос, – ты хочешь дать кое-что старому Абунеце! Я думаю даже, ты еще что-нибудь прибавишь, если… – проговорил он совсем тихо, – если я верно понял тебя.

– Понял или нет, делай, что хочешь! Кто от своей честности умирает с голода, тот ничего лучшего не заслуживает. Какие еще у тебя, старик, сильные ноги и руки, я думаю, ты справишься с любым молодым парнем! Далеко ли еще до развалин?

– Не очень!

– Ладно! Мы потом вернемся сюда, старик, – сказал человек в красной чалме, поклонился укротителю змей и снова вернулся на дорогу.

Он поспешно пошел по направлению к развалинам, где там и сям стояли и лежали девушки, женщины и мужчины. Подойдя ближе, он услышал шум и брань.

Все бросились к тому месту посмотреть, чем кончится крупная ссора между цыганом и турком.

Лаццаро, человеком в красной чалме был он, как уже, наверно, отгадали читатели, по-видимому, хотел сначала убедиться, не нашли ли Реция и Саладин себе убежище в развалинах.

У входа в них, вся сгорбившись, сидела на корточках старая цыганка.

Лаццаро подошел к ней.

– Уходишь ли ты каждое утро вместе с другими в город или остаешься здесь? – спросил он ее.

– Я не могу больше ходить, сударь, я всегда здесь, – отвечала горбатая старуха.

– Не приходили ли вчера или сегодня новые бесприютные искать здесь убежище?

– Да, сударь, целая толпа пришла сегодня ночью.

– Не было ли между ними девушки с мальчиком?

– Ты говоришь о женщине с ребенком на руках!

– Каких лет был мальчик?

– Не старше четырех лет!

– Нет, я говорю не о том, я спрашиваю о…

В этот момент разговор их был прерван: на дороге Лаццаро увидел принца без проводника, приближавшегося к развалинам. Он был в европейском костюме, с чалмой на голове. Хотя платье его и было из лучшей материи, но ничто не обличало в нем его высокого звания, тем более он шел пешком. Однако по рукам его, обтянутым перчатками, можно было угадать в нем знатного турка.

Лаццаро отошел от цыганки и медленно пошел навстречу принцу, делая вид, что принадлежит к обитателям развалин.

Принц Юсуф, увидя его, знаком подозвал к себе.

– Ты живешь здесь? – спросил он.

– Да, знатный барин! – отвечал тот, в полной уверенности, что принц не узнал его, тем более что он был в турецком кафтане и чалме, и к тому же стемнело.

– Я отыскиваю здесь одну девушку из Скутари, – продолжал Юсуф. – Знакомо тебе это место?

– Да, знатный господин, я был прежде слугой в доме мудрого толкователя Корана Альманзора!

Принц был поражен.

– Так ты знаешь и дочь его? – обрадовался он.

– Рецию, знатный барин?

– Мне сказали, что она с мальчиком отправилась сюда!

– Дочь Альманзора? Тогда я знал бы об этом. Я видел бы ее. Нет, знатный господин. О, если бы мне только увидеть ее! Нет, знатный барин, она не здесь!

– Не здесь? Ты верно это знаешь?

– Так же верно, как то, что над нами Аллах! Так ты, знатный барин, ищешь прекрасную Рецию?

– Странная встреча! – задумчиво произнес Юсуф. – Ты, значит, был слугой в доме ее отца?

– И ропщу на Аллаха, что не могу быть им более! Мудрый Альманзор не вернулся, единственный сын его убит, весь дом опустел! Но знаешь, что я думаю? Там, в Скутари, живет старая Ганифа, прежняя служанка и поверенная дочери Альманзора, не у нее ли приютилась прекрасная Реция?

– Очень может быть. Знаешь ли ты эту служанку? Знаешь ли, где она живет? – быстро спросил Юсуф.

– Да, знатный барин.

– Можешь ли ты проводить меня к ней?

– Сейчас же, если прикажешь.

– Так пойдем же, проводи меня, я награжу тебя за это.

– Какую хорошую, беззаботную жизнь вел я прежде, пока еще жив был мудрый Альманзор, – говорил Лаццаро. – Что это было за время! Хотя там и не было распущенности, а соблюдались чистота и строгий порядок, но нам было хорошо; как любящий отец заботился Альманзор обо всех… Мы должны вернуться сюда на дорогу к серальскому шпицу, знатный барин, – перебил он свою речь, – оттуда мы должны переехать в Скутари.

– Там ждет меня моя яхта.

– Тем лучше. Я сейчас увидел, что имею дело со знатным господином, – льстивым тоном сказал коварный грек, вместе с принцем Юсуфом удаляясь от развалин. – Да, чудное было это время. Как ропщу я на Аллаха, что мудрый Альманзор не вернулся!

– Теперь ты без места? – с участием спросил Юсуф.

– После такого доброго господина трудно отыскать себе нового!

То обстоятельство, что человек этот знал Рецию и был слугой в доме ее отца, расположило принца в его пользу. В душе он решил уже взять его к себе в услужение.

– Как темно здесь у платанов, – сказал он после небольшого молчания, вместе с Лаццаро подходя к тому месту дороги, где сидел старый укротитель змей.

Глаза грека беспокойно забегали, отыскивая старого Абунецу.

– Здесь темно, знатный барин, но с той стороны падает лунный свет на нашу дорогу, – сказал он так громко, что укротитель змей должен был его слышать, если он был бы еще поблизости. – Не сказал ли ты давеча, что прекрасная Реция имела при себе мальчика?

– Да, десятилетнего мальчика, – так сказали мне недавно в Скутари.

– Но мне ничего неизвестно об этом мальчике, – продолжал Лаццаро еще громче, – если бы я только знал…

В эту минуту между старыми тенистыми деревьями, возле дороги, что-то зашевелилось.

– Кто тут? – громко спросил принц Юсуф.

Но в этот самый момент к ним подступила высокая, окутанная мглой ночи фигура.

Лаццаро в полной уверенности, что это укротитель змей и он сейчас набросится на принца, быстро приблизился к деревьям. Но вдруг он почувствовал удары двух здоровенных кулаков. Принц же в ужасе отступил назад.

– Что здесь такое? – воскликнул он.

– Ничего, принц, ничего! – тихо сказал голос. – Дело касается не вас, а вашего коварного проводника, идите спокойно своей дорогой.

В первую минуту, пораженный этой неожиданной встречей, Юсуф не знал, что ему делать, тем более что кругом было совершенно темно.

Раздался глухой стон.

– Что случилось? – спросил он. – Кто ты такой?

Он ближе подошел к тому месту, где было сделано неожиданное нападение на его проводника, но не мог видеть ни его, ни нападавшего на него, только что-то шумело и шевелилось между деревьями.

Но через минуту все смолкло.

Грек куда-то исчез, напрасно звал он его, искал между деревьями, он никого не нашел. Кругом все было тихо и безмолвно.