Прочитайте онлайн Ловец человеков | Глава 11 НАВАРРСКОМУ ФЛОТУ — БЫТЬ

Читать книгу Ловец человеков
4716+907
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 11

НАВАРРСКОМУ ФЛОТУ — БЫТЬ

Крутил в руках, ощупывал, осматривал, разве что на зуб не пробовал, но дефектов не находил. Толковый все же ювелир мне попался, хоть и с улицы пришел. Звезд с неба, конечно, не хватает. Не ювелир даже — златокузнец. Далеко не Бенвенуто Челлини, а всего лишь ремесленник. Но ремесленник крепкий. Позолоченная узкая корона из серебра его работы на мой сарацинский шишак меня удовлетворила. Сойдет для сельской местности. Главное — получилось информативно для окружающих.

Заодно эта корона прикроет довольно уродливые заклепки, которые наваял замковый кузнец, когда делал мне в шлеме ременной амортизатор по типу касок двадцатого века. А то перспектива получить железом по шлему, надетому прямо на голову… ну, на подшлемник стеганый… не есть гуд, и это мне заранее не нравится. Вот я и сподобился объяснить замковому «гефесту» простую ременно-веревочную конструкцию на примитивных каленых заклепках. В просверленную дырочку одна сторона кожаного ремня приклепывается изнутри шлема к стенке, а другая стягивается по центру с такими же кожаными ремешками веревочкой. Или кожаным шнурком. И амортизирует такая конструкция хорошо, и вентилирует одновременно.

Прогресс бывший бароний кузнец освоил как первый блин — комом. Нет, сделал все как надо, разве что заклепки получились у него, на мой взгляд, совсем неэстетичные. Можно сказать, испоганил подлец товарный вид дорогого парадного шлема.

Пришлось пристегивать к этой проблеме ювелира для оформления декора. Все как всегда: портной гадит, утюг гладит.

А какое самое лучшее украшение у короля — корона, ёпрть!

Но я доволен. Могло быть и хуже.

На утряску заданий остающимся в орденском замке мастерам ушел целый день, следующий за «эротической экскурсией к картинной галерее с фонтаном».

Не, ну кто был первым тот гад, который ляпнул, что «жить как король» — это проводить все время в удовольствиях? Я тут пашу как раб на галерах. С утра до ночи. Черчу, пишу, приказываю, разъясняю, уговариваю… и конца-краю этому не вижу. И это среди людей, которые с готовностью выполнят любой мой приказ.

А ведь я еще с моим правительством не общался. Ни с тем, что в Беарне, ни с тем, что в Наварре. Точнее сказать, маменькиным и дядиным правительствами, ибо моих людей там пока нет. А там не кузнецы заседают, а олигархи местные. Еще те акулы. Им только пальчик покажи — тут же всю руку оттяпают и на голубом глазу скажут, что так и было. Не зря словосочетание «интриги мадридского двора» стало таким прочным культурным мемом. У меня, конечно, не Мадрид, но заразительный его пример расположен очень даже рядышком. Буквально через горку.

Аиноа, после всего вчерашнего, я уговорил быстро и практически без усилий на все мои прожекты. Ущелий в горах ей было не жалко — все равно там никто не живет, разве что на охоту ходят, и для скотоводства другие места есть, в самом ущелье слишком крутые горки для этого. А вот доля в будущих прибылях ее грела. Это же не только ей деньги за аренду, но и ее будущим детям. Да и воспринимала она мои планы «построения капитализма в одной отдельно взятой сеньории» как лишнее доказательство моей заботы о будущем бастарде. И настолько шевальер прониклась моим «планов громадьем», что к каждой изыскательской партии будущих промышленников прикрепила по своему егерю. Как проводника и как охрану — разруливать возможные терки с недоверчивыми местными горцами.

Договоры на аренду земель она подмахнула, не читая. Верила мне на слово после вчерашнего пещерного загула. А я вот так и не спросил, что у нее там с предками вышло и за что она так без жалости отрезала от себя родителей, как гниющую ногу. Все же родная кровь…

Вопросы, вопросы, вопросы… Кругом одни вопросы и никаких ответов.

Ушла шевальер из моего кабинета настолько всем довольная, что даже целоваться не полезла. Да и чего целоваться, когда мы деловой договор заключали, а не соблазняли друг друга на интим.

И на Ленку шевальер, кстати, — ноль эмоций, фунт презрения…

Ушла и ушла… И закипела в замке суматоха как в «Стране дураков» на восходе солнца. Стою я у бойницы, смотрю, как Аиноа во дворе строит не только слуг, но и гарнизон, и размышляю… А вот на фига ей приспичило и сегодня еще заутреню в церкви Эрбура на коленях стоять, а после этого идти снова исповедоваться? Как будто вчерашней вечерней исповеди ей мало?

И меня к исповедальне подтолкнула. Да так обставила, что неудобно стало не пойти.

Пошел, конечно. Сел в кабинку и через деревянную решетку сознавался окормлявшему местное людское стадо пастырю в ночном прелюбодеянии. Больше каяться было особо не в чем. Со вчерашнего-то вечера я не успел еще нагрешить. А подозрения свои, что участвовал я в некоем языческом обряде с Аиноа, я предпочел оставить при себе. Лишнее это знание для церковников.

Падре в этот раз, вероятно, был не только в курсе инкогнито моей персоны, но и всего того, что произошло ночью. И зачем произошло. Судя по тому, что в епитимью он мне назначил девять месяцев подряд читать каждый день Часы Богоматери по пять раз.

«Богородица Дева, радуйся. И будь благословен плод чрева твоего…»

Чего-то я с этими басками не догоняю, и чего-то по-крупному.

Мастеру Круппу я оставил качественно вычерченный Бхутто чертеж тулова шестикалиберной четырехфунтовой пушки. С моего рисунка. Классической пушки с опущенными цапфами, дельфинами, тарелью и «виноградом». Орудие длиннее я побоялся заказывать, все же лить будут по колокольной методике, с готовым каналом ствола диаметром в три с половиной дюйма и конической каморой заряжания.

Зазор между ядром и каналом ствола сделаем пока в две линии. Пройдут испытания успешно — можно будет его и уменьшить на половину линии, как во времена генерала Аракчеева.

Ядро весом в четыре фунта я выбрал исходя из мирового опыта гладкоствольной артиллерии. Великий Грибоваль в середине восемнадцатого века математически рассчитал, что иметь калибр в три фунта для полковой артиллерии явно недостаточно, а в шесть фунтов — уже избыточно. При этом четырехфунтовка была дальнобойней трехфунтовки, а также легче и подвижней шестифунтовой пушки, что немаловажно, так как мне эти орудия тут по горным дорогам возить. Мулы, конечно, сильнее лошадей, но и у них есть предел выносливости. Так что здесь разница веса почти в два раза — это очень существенно. Надеюсь, что вместе с лафетом и зарядным ящиком на лафете я не выйду за пять сотен килограмм, чтобы можно было таскать орудие силами расчета на поле боя «пешим по конному».

Да и на перевалы такое орудие будет легче втаскивать, чем любою бомбарду, имеющуюся у окружающих меня монархов. А если запряжку делать сразу на шесть мулов, то и вместе с передком.

И для мортиры совместно с мастером Уве… простите — Оливером, сделали новый четкий чертеж, учитывая и его замечания к тому рисунку, который я ему вручил в Нанте.

Диаметр дула — шесть дюймов.

Длина ствола — три калибра, больше делать стремно пока. Стрелять же в два огня придется. Сначала бомбу поджигать в стволе, и только потом — порох в каморе.

Цапфа концевая под сегментный станок на морских катках, позволяющий быстро менять угол наведения. От постоянного угла в сорок пять градусов я сразу отказался. Проще прицел поменять, чем тяжеленную мортиру таскать туда-сюда по полю боя под огнем.

Мне бы метров шестьсот-восемьсот дистанции выстрела от этой мортиры получить — и я в шоколаде. Прислуга орудия окажется вне досягаемости стрел даже стеновых арбалетов. Не нужно будет строить сложные укрытия. Простой плетеной загородки будет достаточно.

Сразу предупредил мастера, что есть опыт прогорания бронзовых запальных отверстий в орудиях, так что заранее надо приспособить сменную медную втулку в него. И чтобы она не вылетала при выстреле.

К мортире приложил чертеж литой чугунной бомбы, полой, с пороховой начинкой. Под деревянную брандтрубку, замедляющую инициацию взрыва.

И про себя подумал, что не мешает по дороге мозги занять на предмет: из чего сотворить поражающие элементы в бомбу — бракованных подшипниковых роликов еще долго не будет на рынке. На сами стенки бомбы в качестве осколочного снаряда надежды мало — больше психологический эффект. Разорвет каждую сферу на два-три крупных осколка — и все.

Как-то под Нарвой, на поле боя петровских гренадеров со шведами, нашли реконструкторы осколки ручной фитильной гранаты. Сложили и получили ее целиком. Из трех осколков всего. Так что боевая эффективность начиненных черным порохом гранат весьма слабая. Недостаток бризантного действия черного пороха. Но если в ручной гранате можно корпус отлить рубчатым — «ананаской», или клепать их цилиндрическими из тонкого железа с надеваемой рубчатой чугунной «рубашкой», как в советских довоенных гранатах, то в мортирной бомбе такой корпус не отлить без потерь в баллистике.

А так заманчиво иметь шрапнель… Но с ней придется еще экспериментировать. Технологии тут для производства вышибного снаряда не те, совсем не те.

И обязательное условие поставил я мастеру заранее: никаких скульптурных финтифлюшек пока — стволы гладкие, но чтобы на каждом стволе сверху казенной части можно было выгравировать герб Наварры и надпись «Последний довод короля» билингвой: на эускара и латыни. Имя мастера и год изготовления приказал сразу отливать на торцах цапф. Для истории.

— Чтобы и через сто-двести лет никто не оспорил ваш приоритет, мастер Оливер, — поднимал я градус гордости в нем, и ему это нравилось.

Чертежи перспективных лафетов и упряжек мы рисовали совместно. На что времени ушло больше, чем на сами орудийные стволы, потому как я играл в «озарения» и еще в это…

— Ты просто гений, Уве, но если сделать еще вот так… как ты думаешь, получится?

Мастер просто балдел от такого обращения с ним.

Все же с бумагой как-то привычней работать, чем с пергаментом. И быстрее получается. Да и жаба не так душит за испорченные листы.

И про порох поговорили. Он в огнестреле — самый главный.

— Сир, чем вас наш пульхер не устраивает? — Мастер даже не понимал моих метаний. — Все с ним работают.

— Да тем, что он или слишком медленно горит, или слишком быстро, практически взрывается.

— Ну, так дело с серой имеем — камнем дьявола, — изрек мастер средневековую мудрость.

Нет, я так скоро с ума сойду: мастер — умный, образованный человек, практик замечательный, а такую пургу начинает временами нести, что хоть стой, хоть падай…

— Уве, кто создал небо и землю?

— Господь наш Творец и Вседержитель, — заученно ответил литейщик.

— То есть ты признаешь: все, что есть на земле и в недрах ее, создано Господом Богом — творцом всего сущего?

— Это же очевидно, сир.

— Тогда какого черта ты мне тут про «камень дьявола» распинаешься?

— Так монахи говорят, сир, — ушел Уве в несознанку.

— А самому подумать?

— Будешь много о себе думать, додумаешься до того, что за тобой придут шеффены с веревкой, — ответил мне мастер затухающим голосом и опустил голову.

— Здесь за тобой никто не придет. Здесь власть и суд — это я. Тебе это понятно?

— Понятно, сир, только еще и церковь тут есть. И инквизиция.

— Перестань бояться собственной тени! — прикрикнул я на него.

А сам отметил, что в ближайшем будущем крайне необходимо провести агитационно-разъяснительную работу с Аиноа и ее настоятелем церкви в Эрбуре о соблюдении режима секретности. А с богословия пора переходить на школьный уровень физики. Предметно-понятийный.

— Мастер Оливер, ты в печь суешь целое бревно?

— Нет, сир.

— На дрова рубишь?

— Да, сир.

— И как ты дрова складываешь в печи?

— Когда колодцем, когда шалашиком. А какое это имеет…

— …отношение к пороху, ты хотел сказать?

— Да, сир.

— Самое прямое. Что общего между порохом и дровами?

Мастер задумался, что-то там проворочал у себя в мозгах, но догадался:

— Они горят, сир.

— Именно, — поднял я палец к потолку. — И что лучше горит: бревно или сложенные в колодец дрова?

— Сир, это и ребенок знает, что дрова и загораются быстрее, и горят веселей.

— А солома как горит?

— Солому разве что на первоначальную растопку можно использовать, и то… прогорает она быстро.

— И… — Я подождал, пока мастер подумает сам.

— Получается, чем мельче размер топлива, тем быстрее горит, сир.

— Похоже, но не совсем так. Чем больше площадь горения, тем быстрее горит. А теперь проверь это со своим пульхером, увидишь, что пороховая мякоть горит только с краев. И таким образом имеет площадь горения как у бревна.

— Мякоть слипается, сир, и с этим ничего не поделаешь. Я и подсушивать пробовал. И влажность поднимать. Все едино.

— Надеюсь, ты это не в замке пробовал, экспериментатор.

— Нет, сир, это еще когда я мортиры лил для архиепископа.

— Слава богу. — Я с облегчением перекрестился.

И устав от педагогического процесса, объяснил мастеру физический процесс зернения пороховой мякоти и примитивную к этому процессу технологию.

— Надо только мельницу приспособить так, чтобы выходили из нее одинаковые по размеру зерна, а по форме как у гречихи. А вот как потом края такого зерна заполировать, думай сам, мастер. Тогда порох и гореть будет лучше, и храниться дольше. Разрешаю забрать на эти работы нашего слесаря из Нанта, пусть он всю механику и придумывает. Но старший над всеми этими работами — ты.

На этом мои труды по артиллерии закончились: литейщиков и прочих мастеровых я собой не заменю. Информацию из будущего на них вывалил, направление работ показал, теперь только и остается, что ждать готовую продукцию. Точнее — пробную партию. И определяться с нею на полигоне. Там же, в ущелье шевальер — место достаточно глухое, где чужие не ходят.

Пороховая мельница там же будет поставлена. Подальше от лишних глаз.

И бондарей припряжем в том же медвежьем углу — эрбурских, а то пороховые бочонки больно уж специфический размер имеют.

Замковый приказчик, который не пожелал бросать здесь все нажитое непосильным трудом и мчаться куда-то за море с нелюбимым бароном, охотно перешел на службу в орден. И его после присяги в том же качестве отослали в Бильбао на предмет набрать в отвалах или закупить по дешевке «свинского железа», которое у тамошних металлургов — бесполезный пока отход производства. Это мне на ядра, бомбы и картечь, но приказчику об этом знать пока не полагается. Заказал ему также природную кристаллическую серу и селитру, какую только найдет.

Завершающим штрихом было назначение самого себя шефом артиллерии Наварры, которым я стану на первой же минуте после коронации. Осталось только подписать и печать поставить. Бхутто указ уже нарисовал.

Пока в Европах артиллерия в загоне, как плебейская служба, а я сделаю ее королевским родом войск. С подчинением только мне и никому больше. Да так, чтобы для кабальеро служить канонирами за честь было.

Отпустил Уве и сижу, униформу канонирам рисую, по типу той, что у французских королевских мушкетеров будет сто лет вперед. Только плащи черные, с красными кантами и красным крестом по центру, концы которого увенчаны золотыми коронами. И берет им — тоже черный, с макушки — красная кисть на витом шнуре. У офицеров кисть будет из золотой мишуры, как и крест на пузе. А потом и горжет офицерам с перекрещенными пушками. А что? Красиво. Заметно. И не слишком дорого, потому как под плащом они во всем своем будут рассекать. Как те же Портос с Арамисом на службе у Луи номер тринадцать.

Кстати, вспомнил, как в это время называют марганец — мангазея!

Надо будет Уве подсказать, что добавка одного процента этого металла в орудийную бронзу не дает олову в сплаве застывать раньше меди, образовывая неприятные уплотнения в теле орудия. Так что сразу перейдем к орудийной бронзе, как в восемнадцатом веке: медь — восемьдесят восемь долей, олово — одиннадцать и марганец — одна доля. До этого враги еще триста лет не додумаются. Всем секретам секрет.

Кто у нас в приемной дневалит? Сезар де Базан?

— Дон Сезар, верните мне мастера Оливера назад в кабинет.

Литейщик Крупп выслушал меня внимательно и сказал, что такого металла — марганца, он не знает. Если и есть такой, то он не входит в семь одобренных святой церковью металлов.

— Для пластичности колокольного сплава, сир, чтобы не было раковин и каверн, я добавлял готовую латунь в уже подогретый к заливке металл. Если вы, сир, опасаетесь разрыва орудия, то думается мне, я знаю, как сделать, чтобы ствол не разрывало, а вспучивало, если снаряд застрянет, и взрыв заряда произойдет в самом стволе.

И глядит на меня гордо. Типа ты-то верхушек нахватался, а я — мастер.

— Только серебро в орудия не добавляйте, мэтр, лишнее это. Мортира — не колокол. Тут не звук важен, а насколько далеко можно забросить ядро или бомбу, — осадил я его на всякий случай.

— Сир, если вы позволите, то я для начала на небольших моделях попробую с разными сплавами. На двойном, а лучше тройном пороховом заряде. Потом сделаю в половинном размере. И если все получится, то тогда уже и в натуральном.

— Это хорошо, Уве, что ты у меня экспериментатор, — похвалил я мастера. — Это обнадеживает, что все у нас получится.

— Сир, я с металлами дело имею с детства. А колокола — это постоянный поиск звенящего сплава. Мне ведомо, как от мельчайшей примеси изменяются его свойства. И сколь важную роль играет сама изначальная чистота металла. Я еще пока не знаю местную медь, но всегда предпочитал работать с медью из Тироля.

— Дорогая?

— По цене? Да она такая же, как и из других мест. Только она пластичнее даже в холодной ковке. С доставкой сюда обойдется где-то флоринов восемь за пять сотен фунтов в слитках.

Сделал себе пометку для Вельзера о тирольской меди на будущее, и тут зазвонил к обедне хрипатый колокол замковой капеллы.

— Уве, — позвал я мастера, сам остолбеневший от пронзившей меня мысли.

— Да, сир, я вас внимательно слушаю.

— Мы с тобой забыли о главном.

— О чем, сир?

— О Боге, мастер Крупп, о Боге. Так что пока будешь играться с модельками смертоносных орудий, отлей одновременно два благовестных колокола с тем божественным звуком, за который тебя чуть не повесили.

— А второй колокол куда, сир? — Мастер, наверное, раньше меня заметил дурной звук замкового колокола.

— В церковь Эрдура. На нем сделай надпись на латыни: «Верующим в Христа и Приснодеву Марию жителям Эрдура от принца Беарна Франциска. Молитесь за мою душу».

После обеда на скорую руку в кабинете, во время которого одновременно принимал отчеты у замковых командиров, набежала ко мне толпа корабелов с верфей Сен-Жан де Люза и Сибура. Впрочем, я сам еще с раннего утра гонца к ним заслал — позвал их к себе совещаться.

Совещались. Долго и бурно.

Для начала обсосали все проблемы, что беспокоили их. Это тактика такая переговорная — расположить к себе заранее людей, изначально настроенных на конфронтацию, тем, что принять участие в решении их проблем.

В итоге я вообще снял любые налоги и пошлины на поставку делового леса из-за границы, особенно доставляемого морем из Португалии, Астурии, Галисии, Франции и Англии. Нам свой лес еще пригодится. А вот конкурентам нашим будущим немножко ручонки укоротить не грех. Снятие пошлин позволит нам слегка приподнять цены. Так что повезут нам нужные деревяшки караванами. Со складов, где лес сушится, брать только половину нынешнего налога, потому как правильная сушка — дело долгое, а лес нужен каждый день. А тем уродам, кто строит корабли из сырого леса, для начала — мощный штраф, а при рецидиве — выгонять из цеха. Корабли басков должны быть вне конкуренции по качеству.

Одновременно запретил молевой сплав леса по местным горным рекам. Пусть плотами гоняют. Нечего реки выстилать деревянным дном, как в России.

Вырубка леса на лигу от берега также получила полный запрет и дикий разорительный штраф. При рецидиве — смертная казнь. Не хватало еще, чтобы тут реки обмелели из-за лени и жадности лесорубов. Они и так тут далеко не Дунай.

Для нормального лесопользования ввел на землях бывшей баронии должность орденского лесничего, по местному — кондуктора, который должен будет пометить все корабельные сосны и дубы в округе как заповедные. Определять санитарные и плановые вырубки, выдавать порубочный билет и собирать «деревянную» пошлину за него в казну ордена.

С тех помещиков, которые будут правильно и под контролем сушить лес на своей земле, не забивая им городские склады, пошлин при продаже леса не брать. Но покупать у них высушенный лес с их доставкой его до верфи в ту же цену, что и со склада.

И много еще чего по мелочи, чем не стоит загромождать повествование.

— Сами выберете такого лесного кондуктора, сеньоры, или мне его назначить? — предложил я, и мастера вмиг притихли от неожиданности.

Сидят, молчат, вылезать с предложениями опасаются. В местном фуэро такие вопросы не затрагивались.

— Впрочем, назначить кого-либо я всегда успею, — продолжил я речь по основам низовой демократии. — Вижу по глазам, что такого чиновника вы выберете себе сами. Человека всеми уважаемого и честного. И главное, чтобы он в деловом лесе разбирался хорошо. А я ему дам парочку валлийских стрелков для авторитета, если кто борзеть начнет. Оплачивать его труд будем поровну. Половину я, половину вы. Думаю, в этом все заинтересованы, чтобы труд такого человек достойно оплачивался, чтобы не наводить его на мысль брать взятки от нужды.

Согласились корабелы и на то, чтобы создать эрмандаду из цехов корабелов Сибура, Сен-Жан де Люза и Биаррица. А при ней — третейский суд по хозяйственным спорам. От ордена в этом суде будет присутствовать только назначаемый мной коррехидор для оформления законных решений присяжных и ведения архива.

Также по советам мастеров отменил вовсе портовую пошлину с корабля по ширине его верхней палубы, из-за чего они вынуждены делать борта судов сильно заваленными внутрь, что сильно ограничивало полезный объем верхнего трюма и мешало постановке парусов при острых галсах.

— Будете теперь строить только широкопалубные кокки? — ухмыльнулся я слегка, так чтобы не обидеть мастеров оскалом. — Или ящики типа барок на Луаре?

— А вот это совсем не обязательно, сир, — заявил старик с короткой квадратной бородой и густой седой шевелюрой. — Зато у заказчика на наши корабли расширится выбор. И широкопалубные шебеки из-за Геркулесовых столбов не будут иметь своей самой северной торговой точкой Лисбоа в Португалии.

— Уговорили, — решил я. — Портовый сбор будет одинаковый с любого корабля. А вот пошлина с товара будет высчитываться по выгруженному на пирс товару. Продал, не продал — не волнует. Попала бочка на пирс — облагается пошлиной, даже если потом ее снова загрузят на тот же корабль.

— А для чего так строго, сир?

— А чтобы пирс не захламляли, — отшутился я. — Да и штрафы сложнее выбивать из шкиперов, чем пошлину. Большинство само поймет выгоду от такого положения вещей.

В итоге я заказал им представить мне все их предложения по таможенным сборам и прочим пошлинам в письменном виде. Упростить их, сделать каждому дураку понятными. Но так, чтобы и казна не скудела, и таможенники не борзели, трактуя противоречия закона в пользу своего кармана.

Пожалел я, общаясь с этими въедливыми мастерами, что легиста так рано отпустил в Байонну. Самому мне грамотейки не хватает в местных торгово-юридических реалиях.

Наконец приступили к главному. К тому, для чего я их к себе зазвал. Выложил я на стол парочку рисунков — классическую бригантину и трехмачтовую марсельную шхуну в трех проекциях.

— Можете построить мне такие суда, уважаемые мастера?

— Мочь-то мы можем, сир. Только непонятно нам: зачем вам такая узкая посудина? — снова за всех ответил седой. — Тут все четыре ширины будут в длине корпуса.

— Для увеличения скорости при той же площади парусов, — пояснил я, — и улучшения мореходности.

— Сир, у нас тут все маршруты торговые веками выверены. И прибавление двух-трех узлов на крейсерском ходу купцам погоды не сделает и торгового сезона не удвоит. Ходит кокка в четыре с половиной узла, эта будет ходить в шесть. Но вот в таком узком корпусе много товара не увезешь, что приведет к удорожанию фрахта без увеличения его оплаты. Так что, не во гнев вам будет сказано, сир, — для морской торговли такие суда ценности не имеют.

Посмотрел я на мастеров. Все кивают седому мастеру в полном своем согласии. Не будешь же объяснять им на голубом глазу, что в далеком будущем основные торговые перевозки возьмут на себя эти типы судов. Ну, еще барк. Именно из-за скорости и оптимального соотношения одного матроса к максимальной площади приходящихся на него парусов. Или к тонне груза. Но вместо того чтобы, закатив глаза, ванговать — выкатил им королевский довод, против которого не попрешь:

— Я так хочу.

Однако поперли. В ответ опять выложили мне те же аргументы по второму кругу, только под другим соусом, прямо какие-то майданутые оранжевые, а не лояльные подданные.

— Сеньоры мастера, вы, видно, не понимаете, что мне коммерческие товары на этих кораблях возить не надо. Не царское это дело. Найдется, кому для меня предоставить фрахт, буде припрет меня такая нужда. Эти корабли мне нужны для себя лично. Считайте, что рей у вас самодур и это его каприз. Скорость, вот что для меня главное.

Оглядел внимательно всех глаза в глаза и добавил:

— Мне все вы скопом для этого проекта не нужны. Достаточно будет одного мастера на все работы от киля до клотика. Я сейчас выйду минут на пять, вы сами меж собой посовещайтесь. Кто останется, тот и будет строить мои «игрушки». Остальным всем спасибо за плодотворное обсуждение и мудрые советы. Мне приятно, что у меня много столь квалифицированных корабелов и неравнодушных подданных.

Когда я из «скворечника отдохновения и высоких дум» через пятнадцать минут вернулся обратно в кабинет, то там перекидывались с Бхутто ничего не значащими фразами всего два мастера. Очень молодых. Лет по двадцать пять. Близнецы. Офигеть как одинаковые. Что же я раньше-то их не заметил в толпе мастеров? Где прятались?

— Ну что, смелые парни, давайте знакомиться, — подал я первым голос, чтобы те не шибко стеснялись. — Кстати, сидра хотите?

— Сабино Арана, мастер-корабел, сир. Сидр — буду.

И поклонился.

— Эрри Арана, мастер-корабел, сир. Сидр — с удовольствием. Никогда еще не пил сидр с реем.

Тоже поклонился в свою очередь.

— Сколько вы построили кораблей самостоятельно? — поинтересовался я их прошлым.

— С тех пор как умер отец, всего два судна, сир, — удовлетворил мое любопытство Сабино. — Обычная одномачтовая торговая кокка и трехмачтовая португальская каравелла со всеми косыми парусами.

Понятно все. Бросили цеховые старшины на амбразуру самых молодых, кого им не жалко. Но это цеховые мастера, а не партачи какие-то. Экзамен квалификационный в цеху сдали. И дело от отца унаследовали. А это значит, что на верфях они с младых ногтей подвизаются.

Подали сидр, и мы, выпив за удачу проекта, втроем продолжили обсуждение моей кораблестроительной программы. Остановились на шхуне, так как та, в отличие от бригантины, не требовала запредельной для этого времени высоты мачт. Сосну же в восемнадцать метров на мачту-однодеревку, как заверили меня мастера, вполне можно найти в ближайших горах. Но число мачт на коробочке уменьшилось до двух — убедили меня.

Вопрос с композитными мачтами, как и составными, я оставил на потом, когда сам разберусь, какие тут есть клеи вообще и насколько крепки канаты.

— Главное — найти дерево без дефектов, сир. Доставка будет сложная, но ничего сверхъестественного в ней нет, — закрыл вопрос мастер Эрри. — Так уже делали не раз. И есть артель лесорубов, которая работает по таким особым заказам верфи, когда у них нет работ в поле. Два длинных ствола на верфь притащить — нет проблем.

— Три ствола, — уточнил я.

— Три ствола, сир? Разве у этого судна не остались только две мачты?

— Две, — согласился я, — но у него еще очень длинный бушприт будет.

И еще раз я обратил их внимание на свой рисунок.

Удивила их не только большая длина бушприта — под десять метров, но и наличие на нем трех кливеров при отсутствии блинда, за который они стали сражаться как львы, доказывая, что без такого паруса… ну никак не обойтись. Я знал, что блинд — тупиковая ветвь развития парусного вооружения и что от него отказались уже в семнадцатом веке. Но пусть делают. Лишнюю рею и после срубить никогда не поздно.

— На такой бушприт, сир, мы и на складах сосну найдем, — завершили мастера дискуссию о мачтах.

Гладкую палубу взамен вогнутой мне удалось отстоять, а вот корму без полуюта — нет. Хорошо, что полубак согласились убрать. И гальюн занизить. Так что форма носа напоминала больше галеон или линейный корабль, нежели профиль классической шхуны.

Вот каплевидную в плане форму корпуса и заниженный к корме киль корабелы оценили.

— Вы считаете, сир, что такой корабль будет сам упираться форштевнем поперек волны? — это они чуть ли не хором высказали свое предположение.

— По крайней мере, я надеюсь на это, — ответил я уже устало. — Наблюдений было достаточно. Просто надо было кому-то их совместить. На этом судне мы эти догадки и проверим. Надо же когда-то начинать…

В итоге обсуждения со специалистами пришлось мне свой аппетит сократить до двадцати двух метров длины с десятиметровым бушпритом. Десять туазов, если считать по палубе. Ширина в миделе — три туаза. Осадка — полтора.

Водоизмещение — примерно сто семьдесят тонн.

Площадь парусов — почти пять сотен квадратных метров.

Каркас корпуса — из пяти разных сортов дерева; вот чего я бы никогда даже не предположил.

Палуба — из сосновой доски. Тик из Индии пока вне досягаемости и даже после походов Васко да Гамы в Индийский океан долго будет еще недоступен в Европе.

Обшивка — дубовая полуметровая, то бишь в четверть туаза. В три слоя, средний — косой (это нововведение вызвало некоторую дискуссию, но братья быстро согласились, что так будет прочнее, хотя и непривычно). Обводы гладкие, никаких модных нахлестов досок друг на друга. Доказал им, что гладкая обшивка сама по себе узел-полтора к скорости прибавит без увеличения площади парусов. Впрочем, это они и так уже понимали из опыта.

— Доски пропитывать от гниения чем будете? — озаботился я долговечностью корабля.

— Фамильным составом, сир. — И хитро улыбаются. — Здесь у каждого мастера свой состав пропитки.

— Смола? — решил я их все же прощупать.

— И смола тоже, сир. Но уже потом.

Понятно все: секретов не выдаем даже самому большому начальнику, а то без хлеба остаться можно.

Медью обшивать днище я отказался сам — эту шхуну в теплые моря мне не отправлять на съедение морскому червю. Останется она тут — учебной посудиной при морской академии и как посыльное судно в ту же Бретань.

Штурвал нормальный еще на ней опробуем, с двойным колесом управления, чтобы в случае штормовой беды четыре матроса крутить могли одновременно, удерживая перо руля в нужном положении.

Экипаж на шхуне для этих времен маленький — всего тридцать семь человек. Капитан, штурман, боцман, плотник, два рулевых, юнга, шесть человек парусной команды и двадцать четыре канонира.

Вооружение — фальконеты а-ля бомбарда на открытой палубе. Восемь штук. На вертлюгах. Видимо, придется варить железные. Что поделать — литейные мощности у меня все заняты, еще не открывшись. Но как освободятся, будем экспериментировать с морскими пушками.

Орудия под чугунное ядро диаметром два дюйма, железные кованые книппели из полусфер на цепи и свинцовую картечь. Эта коробочка предназначена отбиваться, а не нападать, потому два орудия будут ретирадными.

Пришлось настоять на отдельном помещении крюйт-камеры, а то братья разбежались зарядные и снарядные ящики размещать прямо на открытой палубе в непосредственной близости от орудий. Я там лучше абордажные ящики поставлю с сетками, крючьями, саблями и алебардами.

Всего две каюты приличных размеров — капитанская и адмиральская, с общим кормовым балконом. Остальные каюты — собачья конура и то больше будет. И два кубрика для матросов под палубой. Спать там будут на подвесных гамаках.

На весь полезный груз, включая балласт, воду и продовольствие для экипажа, оставалось не больше ста тонн, что по нынешним временам маловато, но и не сказать что совсем плохо.

Если с этим судном все пройдет нормально, то следующую шхуну построю уже в три мачты, водоизмещением двести пятьдесят — триста тонн. При этом прибавление парусной команды будет мизерное. Только на трехмачтовой шхуне придется еще и брамсель ставить над марселем.

— Это получается совсем новый тип судна по парусному вооружению, сир, да и по форме корпуса, — заявил Эрри. — Как вы такой класс кораблей назовете?

— Не сказать, что это совсем новый класс. На северных морях есть что-то подобное. Впрочем, пока отдаленно подобное. А название — шхуна. Марсельная шхуна. По единственному прямому парусу на фок-мачте. Кстати, скульптор по дереву у вас есть?

— Если он вам нужен, сир, то пригласим. Есть тут один кагот, который скульптуры святых по заказам монастырей делает. Из дерева вырезает и потом их раскрашивает, как живых. А что он будет у нас делать? Покрывать шхуну резьбой?

— Никакой резьбы. Никакой позолоты. Скульптор вырежет под бушпритом носовую фигуру женщины, обнаженную до пояса, с красивой грудью, но в чепчике.

Мастера засмеялись.

— Сир, мы подумали, что вы выберете что-то внушительное: дракона там или единорога. Или еще какое устрашение для ваших врагов.

— Вы еще мне беарнского быка предложите, — усмехнулся я, представив такую картину, что шхуна идет на вражеский корабль, пытаясь его забодать позолоченными рогами. — Женщины — самые страшные создания, если их разозлить.

— Сир, а как вы эту шхуну назовете?

— «Иоланта».

К ужину дошли руки и до Ленкиного отца.

Сама Ленка целый день дуется на меня как мышь на крупу. Все не может мне простить, что я в ночь куда-то уехал от нее, да еще с шевальер. Ну так я и не обещал, что буду ей верен. Она — обещала. Даже клялась, положив руку на то, чему клялась в верности.

Но чего стоит одна только ее фраза при моем первом переодевании по приезде в замок поздним утром… Песня!

— Я не понимаю, сир, что вы в ней нашли, — заявила мне камеристка, имея в виду шевальер, подавая мне свежие труселя. — Она же кошка драная. Ни кожи ни рожи и гузка с кулачок.

Черт, приятно, когда тебя так ревнуют, без последствий физического воздействия. Элегантно так, по-европейски. Русская баба давно бы уже скалкой вооружилась, если не сковородкой.

— Элен, ты и к рении наваррской меня ревновать будешь? — сощурил я глаза и наклонил голову к левому плечу.

— Она не рения, — кинули мне в ответ мощный аргумент.

— Пойми, малышка, как я еще могу проверить, что в койке тебе равных нет и ты — лучшая? — Самое смешное, что в этом утверждении я ни на йоту не слукавил. — Так что бросай меня ревновать. У меня еще дама сердца есть, ты и ей глаза попытаешься выцарапать? Учти, будешь себя плохо вести — придется отправить тебя на дальний хутор, чтобы не было стыдно перед окружающими за твое поведение. Будешь паинькой — вся твоя семья будет купаться в золоте.

Подарил девушке золотое колечко с розовой жемчужиной, чмокнул в носик и, приказав доставить после ужина ко мне в кабинет ее отца, отправился размяться боем на мечах с Гырмой.

Мэтр Тиссо, появившись в назначенное время, на этот раз на колени передо мной бухаться не стал, но с низким поклоном важно доложил от двери, что все мои пистолеты в полном порядке и находятся у дона Сезара, которого он уже научил, как их чистить, смазывать и беречь.

— Это прекрасно, мэтр. Но я вас позвал, чтобы поговорить о производстве морских приборов. Вы уже приглядели себе здесь учеников?

Он отрицательно покачал головой.

— Не успел, сир. Да и где?

— Ладно, не к спеху пока ученики, но вскоре вы сами начнете их искать, потому как не будете справляться с заказами. Вы уже знаете, что я открываю в Сокоа морскую академию?

— Да, сир, мне сказали об этом. Но когда это еще будет…

— Так вот к моему следующему приезду сюда вы должны предоставить мне разбивку всего технологического процесса изготовления компаса, морского хронометра, октана и астролябии на самые простые операции, которые не требуют труда особой квалификации. Как и технологию последующей их сборки и проверки работоспособности. Вам все понятно?

Мэтр снова кивнул, подтверждая получение приказа.

А я продолжил:

— Я говорил, что вы возглавите мою мануфактуру?

— Да, сир. Был такой разговор в Нанте.

— Вот вам и первый шаг к ее созданию. Пока только на бумаге. Также требуется от вас расчет потребных материалов, инструментов, помещений и всего прочего. Каждый прибор выделить в отдельную производственную линию. Отдельно посчитать расходы на первое время, пока приборы еще не стали продаваться. Эта мануфактура должна не только себя окупать, но и приносить прибыль. Хорошую прибыль. Кроме простых приборов надо будет подумать о приборах в красивом оформлении. С позолоченной медью или в серебре. Казалось бы — мелочь, а цена при тех же затратах на производство может очень существенно подняться. И главное — качество на первом месте, чтобы марка «Тиссо» звенела на весь мир.

— О качестве, ваше величество, можете не беспокоиться, — поклонился мастер.

— Это меня радует, мэтр. Но главное, для чего я вас позвал, вот тут, — постучал я по листу бумаги на столе. — Подойдите ближе, не стесняйтесь.

— Что это? — спросил мастер, взяв листок с чертежами и приблизив их к глазам.

— Это ваши изобретения, мэтр. Новые морские приборы. Я назвал их барометр и термометр. То есть это вы назвали их барометр и термометр.

— Мои? — Удивлению Тиссо не было предела.

— Ваши, не мои же. Негоже рею что-то вообще изобретать. Меня мои же вассалы просто не поймут, не говоря уже об окружающих меня монархах.

— А что это вообще, сир? Если это приборы, то что они меряют?

Я популярно объяснил мэтру Тиссо принцип действия термометра и барометра. А также физику самого процесса.

— За что мне такие царские подарки, сир? Эти приборы незаслуженно оставят мое имя в веках.

— Не только оставят, но и прославят вас, мэтр. А за что? Да хотя бы за то, что ваша дочь мне хорошо служит, — улыбнулся я. — За то, что вы сохраните не только секрет производства этих приборов, но и тайну моего к ним отношения. Кроме финансового, конечно. Я хочу получать роялти с каждой их продажи. Не налог короны, а мою долю за то, что я это придумал, но отдал под вашу марку. Это очень выгодно для вас. Скоро без барометра не выйдет в море ни одно судно, поверьте мне.

— Зачем вам это надо, сир? Я никак не пойму. Только чую, что деньги тут не главное.

В глазах мастера действительно читалось недоумение.

— Просто я хочу обеспечить будущее ваших внуков, мэтр, — улыбнулся я как можно радушнее.

— Внуков? — озадачился не старый еще мастер.

— Именно внуков. Определенная часть прибыли пойдет вашей дочери. Я считаю, что так будет справедливо.

— Так она, сир, уже… — растерялся мастер.

Еще бы: не каждый день тебе сообщают, что ты можешь стать дедом сыну короля.

— Еще нет, мэтр, но долго ли такого ожидать?..

Взял со стола заранее приготовленный пергамент с печатью и протянул мастеру.

— Вот ордонанс командора о создании на землях ордена мануфактуры морских приборов мастера Тиссо с освобождением этого производства от всех налогов на первые десять лет. Кроме церковной десятины, конечно.

Перед сном собрал всех орденских командиров и расписал, кто остается в замке на хозяйстве, а кто со мной отправляется утром в Лойолу, с визитом к Иниго. Где я его даже лежачего произведу в кабальеро. Потому как слово принца — тверже стали.

— Часть замковых конюхов увожу с собой. Обоза не беру. Несколько вьючных коней или мулов будет достаточно. Не по пустыне пробег совершаем, по вполне цивилизованным местам, где деньги в ходу. А скорость продвижения существенно увеличим, — завершил я совещание.

Озадачив всех по самое немогу, перед сном вышел подышать свежим воздухом на замковый двор, где ночь стояла уже темная.

Черное небо, очищенное бризом от облаков, вызвездило. Красиво-то как, господи!

Как там Иммануил Кант говаривал в будущем, в еще не разрушенном Кенигсбергском университете… знаю всего два чуда… звездное небо над головой и моральный закон внутри человека. Вроде так, не поручусь за точность цитаты.

Но верно ведь, черт подери.

Особенно про звезды. Они тут как-то ближе к тебе, чем в России. Несмотря на то, что само небо кажется выше. Такой вот парадокс.

Стоял я в замковом дворе в приятной ночной прохладе и вожделенном одиночестве, размышлял о звездах, хотя на самом деле мне просто не хотелось идти наверх и нарываться в спальне на Ленкин скандал. Что-то во мне еще сидело от рассейского мужа, подкаблучника не подкаблучника, а… человека, привыкшего к женщинам подходить с опаской. Феминизм коммунячий, мать его итить, глубоко в подкорке сидит, с детства. А что в последнее время набежал в наши Палестины еще и либеральный феминизм с Запада, так это те же яйца, только в профиль. Хотя последний намного агрессивней доморощенного. Если бы не его агрессия, то выглядел бы он просто пародией на наш родной советский феминизм. Видно, все оттого, что наш феминизм на российской почве уже старый, устаканенный в обществе, пристроенный в сознании и, что греха таить, самим бабам порядком поднадоевший — почти век ему, да и окоротили его неплохо вторым пришествием капитализма на Русь, про женкомы давно ничего не слышно. А вот западный… Тот только-только вошел в подростковый возраст с его потугами на эпатаж и сбрасыванием всех авторитетов с «корабля современности» под угрозой харассмента. Тот только еще утверждается, шарахаясь по крайностям.

Плохо мы все знаем свою историю. То, что Запад выдает за либеральные откровения современности, коммунисты в двадцатых годах прошлого века уже не только обкатали со всей жестокостью неофитов на населении СССР, но все нежизнеспособное давно отбросили. Вместе с троцкизмом.

Буржуазный большевистский неолиберализм и большевистский коммунизм — две стороны одной и той же медали, иллюминатского проекта «Просвещение». Проекта, который себя в философском плане уже изжил, а нового западная мысль на смену ничего не придумала, вот и подбирает крошки со стола коммунизма, надеясь на людскую забывчивость. Все потому, что постмодернизм, на который они так много поставили, у них на философскую базу не потянул. Не смог…

Все, что могло быть постмодернизмом реализовано, реализовал еще Вильям наш Шекспир.

Мы же, отбросив марксизм как философскую систему, плохую или хорошую — это другой вопрос, но главное — системообразующую, вообще остались в философском вакууме. Русская философия есть, но существует где-то в параллельном мире — мы про нее ничего не знаем. От нас ее скрывали почти сто лет, с того самого знаменитого «философского парохода». А когда настала возможность свободно припасть к этому источнику мудрости, то всем стало не до философий вообще: кому срочно деньги пилить, а кому просто выживать физически. А без стройной системообразующей философской мысли, без построенной на ней морали, ни одно общество не жизнеспособно, ибо давно сказано, что: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Где мне тут найти то нечто, идейно связующее всех васконов в единый народ? Но при этом не потерять всех преимуществ честной вассальной присяги и христианской морали, как потеряет их Запад, разбегаясь по национальным квартирам, заменив интернациональный вассалитет национальным шовинизмом.

Так что просвещенный абсолютизм — это прогресс и «наше всё».

Как там писал поэт Арсений Прохожий о введении «развитого социализма» при Брежневе — «Рабы Древнего Рима гордо несли лозунг: „Да здравствует феодализм — светлое будущее всего человечества!“»