Прочитайте онлайн Сталин. Охота на «Медведя» | Глава 1

Читать книгу Сталин. Охота на «Медведя»
2712+644
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

После холодной весны и затяжных дождей, заливавших край в начале июня, в Хабаровск наконец пришло лето. Небо очистилось от свинцовых туч, и яркое солнце в считаные дни высушило дороги. Сопки заполыхали нежно-голубым пламенем фанфана – лазурника. Теплый «маньчжурец», потянувший из-за Амура, принес с собой запахи сирени и луговых трав. Шаловливый ветерок, беззаботно потрепав шторы на окнах кабинета «грозы» шпионов, диверсантов и вредителей – кавалера ордена Ленина и знака «Почетный работник ВЧК-ГПУ», начальника управления НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссара государственной безопасности 3-го ранга Генриха Самойловича Люшкова, принялся легкомысленно листать материалы оперативно-следственного дела на «врагов советской власти и наймитов международного империализма» – участников «правотроцкистского Дальневосточного центра».

Люшков прихлопнул ладонью лист из протокола допроса бывшего второго секретаря крайкома партии Владимира Птухи и задержал взгляд на последнем абзаце. В нем тот подтверждал, что «во враждебную антисоветскую деятельность «правотроцкистского Дальневосточного центра» его втянул не кто иной, как бывший первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф (Юозас) Варейкис». Люшков обратился к показаниям еще одного «партийного перерожденца», председателя Далькрайисполкома Михаила Вольского, и здесь заработал зуммер телефона ВЧ-связи. Люшков снял трубку, в ней зазвучал лишенный интонаций голос телефонистки. Она объявила:

– Товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга, с вами будет говорить первый заместитель наркома.

Люшков напрягся, и леденящий холодок пробежал по его спине. В трубке что-то щелкнуло, и в кабинете отчетливо, как будто рядом, раздался голос Михаила Фриновского. Поздоровавшись, он начал разговор с дежурной фразы:

– Как оперативная обстановка, Генрих Самойлович?

Эти слова не ввели в заблуждение Люшкова. Он внимательно ловил малейшие оттенки в речи Фриновского, чтобы понять, что к чему. В последнее время карьерный ветер дул не в паруса Люшкова. А всего несколько месяцев назад ничто не предвещало такого резкого изменения в позиции руководства НКВД СССР; более того, он находился в фаворе у самого наркома. Таких высоких показателей в разоблачении «врагов народа», как у него, не смогло добиться ни одно управление: за неполные одиннадцать месяцев в Дальневосточном крае подверглись репрессиям свыше 70 000 человек. Это был самый высокий показатель по стране.

Пальму первенства Люшков взял не только количеством, но и качеством «разоблаченных врагов народа». Чего стоил один только бывший первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф Варейкис. Эти «успехи» управления оценил сам Николай Иванович Ежов. В январе 1938 года при подведении итогов работы Наркомата внутренних дел он в своем выступлении поставил в пример «энергичную деятельность товарища Люшкова, сумевшего в кратчайшие сроки вскрыть и изобличить врагов советской власти, пробравшихся в партийные и органы госбезопасности Дальневосточного края».

Тогда, после личного приема у наркома Ежова, Люшкову показалось, что вот-вот карьерная струя вознесет его в самые высокие кабинеты на Лубянке. Все изменилось в одночасье. Давний покровитель – начальник 3-го управления военной контрразведки НКВД СССР – Израиль Леплевский внезапно попал в опалу и вскоре был арестован. Что он мог наговорить следователям, Люшкову оставалось только гадать, но одно не вызывало сомнений: волна арестов сотрудников из окружения Леплевского, прокатившаяся по Москве и Киеву, пойдет дальше. Гнал волну не кто иной, как Фриновский. От недобрых предчувствий нервный спазм сковал горло Люшкова, и он не мог произнести ни слова.

– Люшков, ну, что молчишь, язык, что ли, проглотил? – потеряв терпение, рявкнул Фриновский.

– Извините, товарищ первый заместитель наркома, что-то горло прихватило, – с трудом выдавил Люшков.

– Водку жрать меньше надо и хватать не будет.

– Я пью только по праздникам…

– А они что у тебя, каждый день?

– Никак нет, у меня аллергия на…

– Какая, на хрен, аллергия! Ты в своем медвежьем углу скоро совсем разучишься говорить.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, у меня аллергия, – твердил Люшков.

– Ладно, хрен с ней, с твоей аллергией. Ты можешь доложить по обстановке на границе с Маньчжурией? – положил конец препирательству Фриновский.

– Так точно, товарищ первый заместитель наркома! Обстановка сложная и имеет тенденцию к обострению, особенно в районе озера Хасан.

– А там что происходит?

– Наблюдается дальнейшая концентрация сил японской военщины у высот Заозерная, Пулеметная Горка и Безымянная.

– Чем они располагают?

– По последним, но требующим дополнительной проверки разведданным…

– Проверяй, а пока докладывай, что есть! – перебил Фриновский.

– Против наших частей происходит сосредоточение 19-й пехотной дивизии противника. Основные ее силы занимаются оборудованием позиций на острове Песчаный, в районе населенных пунктов Мантокусан и Хомуку. Штаб дивизии разворачивается в населенном пункте Чичудун.

– Какими силами располагаем мы?

– 40-й стрелковой дивизией полковника Базарова и 59-м посьетским погранотрядом. Дополнительно для усиления пограничников приданы два стрелковых батальона.

– Всего одна дивизия?! А где остальные части?!

– Есть еще 39-й стрелковый корпус комбрига Сергеева. Он находится в резерве и занимает позиции в районе поселка Новоселовка.

– Сколько от нее до границы?

Люшков ринулся к сейфу, вытащил карту и принялся разворачивать ее на столе.

– Люшков, чем ты там хрустишь? Если сухари жрешь, так еще рано! – начал терять терпение Фриновский.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, сверяюсь с картой.

– Он сверяется! Ты ее должен знать, как «Отче наш»!

Люшков, наконец, отыскал нужный лист, прикинул расстояние и доложил:

– Километров двадцать.

– Двадцать?! Нет, твой Блюхер точно охренел! Мышей совсем не ловит! Ладно, он мозги пропил, а ты-то там на что?! – сорвался на крик Фриновский.

Люшков нервно сглотнул и промямлил:

– Т-товарищ первый заместитель наркома, в том районе местность болотистая, трудно проходимая и не позволяет развернуть не то что силы корпуса, но и стрелковой дивизии.

– Что?! Люшков, ты с чьего это голоса поешь?

– Товарищ первый заместитель наркома, это оценка не только командования, но и нашей надежной агентуры.

– Думаешь свою задницу агентами прикрыть – не выйдет! Я смотрю, ты спелся с маршалом Хером и дуешь в одну дуду – вражескую.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, это гнусный поклеп, – оправдывался Люшков.

– Поклеп?! Враг под боком, а ты с Хером и Балакиревым водку жрете да баб тискаете!

– Товарищ первый заместитель, вас вводят в заблуждение. Управлением и мной лично ведется оперативная разработка Блюхера и его окружения. Получены компрометирующие материалы, говорящие о том, что…

– Люшков, ну что ты такое несешь?! – перебил его Фриновский. – Я здесь, в Москве, чую, как у вас, у черта на куличках, изменой пахнет, а ты мне про какую-то разработку лепечешь. По ним петля давно плачет!

– Товарищ первый заместитель, в ближайшее время выйдем на аресты, – оправдывался Люшков.

– Ладно, разбирайся со своим Хером и его бандой изменников, только не затягивай, – сбавил тон Фриновский и продолжил опрос. – Что нового получено от Птухи и Вольского?

– Оба дают развернутые показания.

– Подтверждают главную роль Варейкиса?

– Да.

– Барминский признался в связях с японцами?

– Не только признался, но и дополнительно дал развернутые показания на Дерибаса. Тот тоже, оказывается, связан с японской разведкой.

– Вот же зараза, – выругался Фриновский. – Это же надо, где свили змеиное гнездо!? В управлении! Вот же суки!

– Теперь они не опасны, мы вырвали у них ядовитое жало.

– Рано радуешься, Люшков, они успели расплодить своих змеенышей по всему Дальнему Востоку.

– Товарищ первый заместитель, в ближайшие дни мы придавим им хвосты, слово коммуниста! – поклялся Люшков.

– Ладно, – смягчился Фриновский, – ты вот что, Генрих Самойлович, давай-ка со всеми последними материалами на эту шайку-лейку Варейкиса-Дерибаса к нам, в Москву.

– Товарищ первый заместитель, так я только вчера по ним докладывал товарищу Кобулову, и мы договорились, что с отчетом к вам выедет мой начальник следственного отдела.

– Отставить, поедешь ты!

– Товарищ первый заместитель, а как же японцы?! Они же могут ударить в любой момент!

– Это решение наркома. Ты хочешь, чтобы перед ним отчитывался какой-то майор? А если ляпнет что-то не то, так с тебя же первого спросят!

– Я все понял.

– Ну раз понял, то 13-го ждем тебя в Москве. Номер в гостинице уже заказан.

– Спасибо за заботу, товарищ первый заместитель наркома, – выдавил из себя Люшков, на душе которого и вовсе стало кисло. Тон, каким произнес последнюю фразу Фриновский, пробудил в нем недобрые предчувствия, и, чтобы их проверить, он спросил: – Вы не будете возражать, если я остановлюсь в представительстве края?

– Как знаешь, хозяин – барин, – не стал настаивать Фриновский.

У Люшкова отлегло от сердца, и он заговорил уже бодрее:

– Михаил Петрович, мы это, ну, у одного контрика изъяли редкую картину.

– И что?

– Мне кажется, ее не хватает в вашем кабинете.

– Да? А кто автор?

– Васнецов.

– Васнецов, говоришь? А картина как называется?

– «Московский застенок».

– Как?!

– «Московский застенок».

– Шутишь?

– Никак нет.

– Люшков, ну ты даешь! Намекаешь, у меня не кабинет, а застенок – так, что ли?

– Я же без всякой задней мысли. Я… – не знал, что сказать, Люшков, и его бросило в жар.

«Дурак! Идиот! Черт тебя дернул высунуться с этой картиной! Хотел лизнуть, а получилось – гавкнул!» – казнился он.

– Ха-ха, – доносилось из трубки, и, когда смех стих, Фриновский барственно бросил: – Не бзди, Генрих, приезжай, встретим как надо.

– Я же от чистого сердца, товарищ первый заместитель наркома.

– Ладно, ладно, приезжай, посмотрим твой застенок и посмеемся вместе. Времени осталось мало, так что возьми самолет у Хера, он же тебе не откажет?

– Нет, конечно.

– Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ первый заместитель.

– Тогда жду, Генрих Самойлович. Да, и не забудь прихватить картину, лишней она не будет, – в мажорном тоне закончил разговор Фриновский.

– Есть! – снова повеселел Люшков, положил трубку и глянул на календарь.

В запасе у него оставалось два дня, их вполне хватало, чтобы подготовиться к докладу у наркома. Он снова вернулся к изучению последних оперативно-следственных материалов, которые касались второстепенных участников «правотроцкистского Дальневосточного центра». Люшков листал протоколы допросов, но не мог сосредоточиться на них; из головы не шел разговор с Фриновским, и внутри все больше нарастала тревога.

«Неужели у наркома нет других дел, как заслушивать показания каких-то стрелочников? Это не его уровень! И потом, к чему такая спешка? Через неделю наркомат подводит итоги работы за первое полугодие, так неужели нельзя подождать?» – терзался Люшков и приходил к пугающему для себя выводу: «Фриновский, видимо, раскручивает новый заговор, в котором тебе, Генрих, отведена далеко не последняя роль».

На эту мысль Люшкова наталкивал недавний арест его первого заместителя – майора Моисея Кагана. Их связывали долгие годы службы. Познакомились они в 1931 году во время работы в секретно-оперативном управлении ГПУ УССР. Сблизила их совместная работа по делам «антисоветских, подпольных организаций «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна»). Каган не только на лету хватал его предложения о том, как оперативным материалам придать нужную направленность, чтобы их оценили «наверху», но и проявил себя «хватким агентуристом», способным выводить на чистую воду матерых врагов советской власти. Эти способности Кагана не остались без внимания Люшкова. При назначении на должность начальника управления НКВД СССР по Азово-Черноморскому краю, он не забыл о Кагане, перетащил его в Ростов-на-Дону – и не пожалел. Тот оказался незаменим при выявлении и разоблачении троцкистов, «свивших себе гнездо в партийных организациях края и пробравшихся в местные органы безопасности».

Люшков оценил эту работу Кагана и менее чем за год «поднял» его с должности помощника начальника управлении до заместителя. И когда последовало новое назначение в Хабаровск, то благодарный подчиненный, не раздумывая, как нитка за иголкой, последовал за ним и стал правой рукой. На него Люшков возложил самую грязную работу – члена зловещей «Тройки», «клепавшей» во внесудебном порядке смертные приговоры на «врагов советской власти». Их совместная «деятельность по искоренению троцкистов, ревизионистов и шпионов» продолжалась недолго. 16 апреля 1938 года за подписью Фриновского в адрес Люшкова поступила шифровка № 781. В ней предписывалось: «…B связи с назначением Кагана в другой край срочно откомандировать его в наше распоряжение».

Расставались Люшков и Каган в смешанных чувствах. Подспудно они ощущали, что, возможно, видятся в последний раз. И тому была причина: на днях их давнего покровителя – Леплевского, – находившегося в зените славы после раскрытия «военно-фашистского заговора в Красной армии», отстранили от должности. Дурные предчувствия не обманули Кагана. По приезду в Москву его тут же арестовали.

«Моисей купился на назначение, а тебя, Генрих, хотят подловить на заслушивании у наркома. Никакого заслушивания не будет! Это ловушка!» – похолодел Люшков от страшной догадки, и в одно мгновение перед ним промелькнула вся его жизнь…

Убогая каморка в бедняцком квартале Одессы. В ней в 1900 году в семье еврея-портного родился третий ребенок – мальчик. Бог любит троицу и, кажется, полюбил Геню. С его рождением у отца появились денежные заказы. По большим праздникам семья могла позволить себе роскошь намазывать масло, пока еще тонким слоем, на толстый ломоть хлеба. Выбившись из нищеты, родители постарались дать детям начальное образование. Больше всех преуспел в учебе Геня. Смышленый, схватывающий все на лету, он без труда закончил шесть классов казенного училища и одновременно успевал помогать отцу в работе. Со временем Геня, возможно, шил бы не только толстовки и косоворотки на чужое плечо, как это делал отец, а стал бы владельцем швейной мастерской, если бы не случилась революция.

Подобно стремительному весеннему половодью она захлестнула Одессу шумными, многолюдными митингами и собраниями. Город превратился в один огромный театр, в котором все смешалось: драма, комедия и буффонада. Деятельный, жаждущий действий Люшков забросил швейную машинку «Зингер» и безоглядно окунулся в омут революционной стихии: вместе с братом мотался с одного митинга на другой, расклеивал по городу большевистские листовки и одним из первых записался в боевую рабочую дружину. С приходом в Одессу частей Красной гвардии вступил в ее ряды, а когда к городу приблизились немецкие и французские войска, по решению бюро «Союза социалистической молодежи Одессы» остался на подпольной работе. Во время одной из акций, в феврале 1919 года он был арестован, но сумел бежать из-под стражи и пробиться к частям Красной армии, отступавших к Николаеву.

Службу Люшков начал рядовым, но в этой должности не засиделся. Природный ум, хватка, ораторские способности были замечены командованием, и он получил назначение на должность политработника 1-го Николаевского советского полка. Спустя десять месяцев, в декабре 1919 года Люшков возглавлял политотдел 2-й бригады 57-й стрелковой дивизии. И здесь в его судьбе произошел резкий поворот: на энергичного и беспощадного к врагам революции комиссара положили глаз военные контрразведчики.

В июне 1920 года Люшков перешел на службу в Особый отдел ВЧК по 57-й дивизии, но она у него не задалась. К 1924 году он сменил одиннадцать рядовых должностей, помотался по уездным городкам Юго-Западной Украины, но так и не добился высоких чинов, пока судьба не свела его с Израилем Леплевским. Сын официанта из харьковского ресторана, тот, как и Люшков, поднялся на гребне революционной волны. Но волна Леплевского катилась по более высоким кабинетам новой – советской – власти, и потому на момент встречи с Люшковым он уже занимал значимую должность в ГПУ Украины, а на его груди сверкал орден Красного Знамени.

Встретившись, они поняли друг друга с первого взгляда: тому и другому требовались «резонансные дела», которые бы прогремели «наверху». Препятствие на пути к ним – давний недоброжелатель Люшкова – Лютый, не скрывавший своей неприязни к евреям и державший его в черном теле, убыл к новому месту службы. Люшков, получив свободу рук, развил бурную деятельность по выявлению и изобличению контрреволюционеров. Из Проскуровского окружного отделения ГПУ (с 1 августа 1925 года – отдела), который он возглавил, валом повалили перспективные дела. Он знал, как «развернуть показания» арестованных, чтобы «дело получило резонанс». На совещаниях в Подольском губернском отделе ГПУ Леплевский все чаще приводил в пример «результативную и творческую работу товарища Люшкова» и отмечал его как «способного агентуриста и умелого разработчика контрреволюционного элемента».

В Харькове (до 1939 года столице советской Украины), в центральном аппарате ГПУ заметили перспективных работников. В октябре 1925 года Леплевского первым выдвинули на более ответственный участок, назначив начальником губернского ГПУ в Одессу. Он, в свою очередь, не забыл «способного агентуриста-разработчика» Люшкова и рекомендовал в центральный аппарат: свои люди «наверху» всегда нужны. В должности начальника информационно-осведомительского отдела (ИНФО) ГПУ Украины Люшков пробыл пять лет. Несмотря на то, что ему удалось раскрыть «террористическую группу», готовившую покушение на председателя Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВУЦИК) Григория Петровского, эта заслуга не была оценена – Люшков в круг соратников председателя украинской ГПУ не входил.

Все изменилось с приходом в Харьков старого покровителя – Леплевского. Возглавив Секретно-оперативное управление (СОУ) ГПУ Украины, он принялся подтягивать к себе надежные и проверенные в прошлой совместной работе кадры. Люшков был в числе их. 3 мая 1930 года его назначили начальником секретного отдела СОУ. Под руководством Леплевского он принимал самое активное участие в оперативной разработке подпольных «контрреволюционных, повстанческих организаций»: «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других. Их работа не осталась незамеченной.

Председатель ГПУ УССР Всеволод Балицкий так оценил вклад в нее Люшкова:

«…Личные выезды т. Люшкова в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных фигурантов во многом способствовали раскрытию и ликвидации упомянутых организаций».

Не обошел стороной Балицкий и покровителя Люшкова – Леплевского. В его адрес он также не жалел громких слов и особо подчеркивал:

«…Благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству и непосредственному участию в практической работе со стороны т. Леплевского были ликвидированы крупные контрреволюционные организации».

Спустя шесть лет Леплевский и Балицкий, стравленные Сталиным и Ежовым, терзали друг друга, как пауки в банке. Но тогда, в начале 1930-х годов, они «гремели» в НКВД СССР своими результатами в борьбе с контрреволюцией. И этот гром услышали в Кремле.

Первым взяли в Москву Леплевского. Вслед за ним, 17 августа 1931 года, в центральный аппарат ОГПУ СССР отправился Люшков. За короткий он срок вырос до заместителя начальника одного из ведущих отделов – Секретно-политического отдела (СПО) Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР, занимавшегося оперативной разработкой политической внутрипартийной оппозиции. За пять лет совместной работы с начальником отдела Георгием Молчановым, игравшим одну из ключевых ролей в планах Сталина по ликвидации партийной оппозиции, у Люшкова сложились с ним приятельские отношения. Впоследствии эта близость с Молчановым и Леплевским сыграла роковую роль в его судьбе, а пока он шел в гору. 29 ноября 1935 года Люшкову было присвоено генеральское звание – комиссар госбезопасности 3-го ранга. Он стал одним из самых молодых генералов наркомата, и перед ним открывались захватывающие дух перспективы.

И здесь щемящая тоска по прошлому сжала сердце Люшкова. Как будто это было вчера, в его памяти возник кабинет наркома НКВД СССР Генриха Ягоды. Он явственно ощутил на своей ладони крепкое рукопожатие верного соратника самого товарища Сталина…

Стук в дверь вернул Люшкова в суровое настоящее.

– Войдите! – распорядился он.

В кабинет не вошел, а скорее, змеей вполз назначенец Фриновского – Козлов. Стрельнув в Люшкова испытующим взглядом, он неразборчиво промямлил извинения и затем спросил:

– Генрих Самойлович, как быть с последними показаниями на Варейкиса и его банды?

– А что там неясного? – раздраженно произнес Люшков.

– Не совсем концы с концами сходятся.

«Какие еще концы?! Сволочь! Не успел Фриновский положить трубку, а ты тут как тут! Подлец, пришел разнюхать, чем я дышу! У-y, тварь… – волна ярости захлестнула Люшкова и едва не выплеснулась на Козлова. – Стоп, Генрих, не пори горячки! Он же, сука, только того и ждет!» – и, пряча глаза, Люшков строго потребовал:

– Владимир Николаевич, немедленно возьми на личный контроль работу Бердичевского над материалами на Дерибаса и Барминского по их связям с японцами!

– Так они постоянно находятся в поле моего зрения, Генрих Самойлович.

– Этого мало, вычитай каждую строчку, чтоб не было ни одного спотыкача! 13-го у меня доклад у наркома!

– У вас?! 13-го? Так с ними вроде как должен ехать начальник следственного отдела? – сделал удивленное лицо Козлов, но его глаза говорили другое.

«Должен? Мерзавец! Комедию тут мне ломаешь! Но я тоже не лыком шит», – и, придав голосу доверительность, Люшков пояснил: – Нет, Владимир Николаевич, поеду я! Не дай Бог он с перепугу обделается перед Николаем Ивановичем, и вся наша работа пойдет коту под хвост. Михаил Петрович сто раз прав: по таким серьезным материалам докладывать должен минимум замначальника управления. Поэтому поеду я.

– И что, этот вопрос с Михаилом Петровичем согласован?

«Сволочь, а то не знаешь! Иуда!» – жгучее желание ударить Козлова в рожу охватило Люшкова, он с трудом сдержал себя и подтвердил:

– Да, я только что с ним говорил.

– Все понял, Генрих Самойлович, сейчас же сажусь с Бердичевским за материалы. К вашему отъезду они будет готовы! – заверил Козлов.

– Поторопись, Владимир Николаевич, я на тебя очень надеюсь.

– Не сомневайтесь, Генрих Самойлович, не подведу!

– И еще, Владимир Николаевич, собери мне посылку для Михаила Петровича.

– Какую? Что положить?

– Ну, эту, картину Васнецова «Московский застенок» и добавь еще что-нибудь из наших дальневосточных даров: икорку красную, настойку из женьшеня. В общем, как обычно.

– Понял, Генрих Самойлович, сделаю все в лучшем виде.

– Договорились, а теперь за работу, времени у нас в обрез!

– Уже бегу, Генрих Самойлович! – бросил на ходу Козлов и тенью исчез за дверью.

Люшков проводил его ненавидящим взглядом, и с губ сорвалось:

– У-y, фриновско-евдокимовский выкормыш!

«Евдокимов?! Тварь! С тебя начались все мои несчастья. Если бы не ты, то я бы не сидел в этой дыре. Сам товарищ Сталин жал мне руку, когда назначал на управление в Ростов», – и память вновь возвратила Люшкова к тем счастливым мгновениям.

Прием у Вождя занял чуть больше девяти минут. Рядом с земным богом Люшков не замечал времени, оно словно остановило свой бег. Он ловил каждое слово, каждый жест Сталина и старался отвечать на вопросы лаконично, с глубоким знанием дела. Это ему понравилось. В его тоне и манере разговора зазвучали теплые нотки. Он уже не просто наставлял молодого руководителя одного из важнейших управлений наркомата внутренних дел, а по-житейски советовал и рекомендовал. Это вызвало у Люшкова необыкновенный душевный подъем. В те минуты он готов был, не раздумывая, отдать за Вождя свою жизнь и свернуть горы. Ему казалось, что он соприкоснулся с чем-то сокровенным и недоступным для обыкновенного смертного.

В приемную Люшков вышел сам не свой. Он не чувствовал под собой ног и смутно помнил, как вместе с наркомом Генрихом Ягодой спустился к машине и занял в ней место. В себя Люшков пришел, когда они приехали на Лубянку и поднялись в кабинет Ягоды. Тот тоже был доволен, его протеже не только не подкачал, но и произвел самое благоприятное впечатление на Сталина. Лишним подтверждением тому служил его личный подарок Люшкову – часы с дарственной надписью. Поэтому нарком отошел от традиционной накачки о бескомпромиссной борьбе с контрреволюционерами, шпионами, террористами и затаившимися троцкистами. Ягода поднял рюмку за хорошее начало в новой должности и в завершение разговора предоставил Люшкову краткосрочный отпуск.