Прочитайте онлайн Сокровища Перу | XI ПАДЕНИЕ БАРРИКАДЫ. — БОЙ НА УЛИЦАХ ГОРОДА. — У ОГРАДЫ МОНАСТЫРЯ. — ОСВОБОЖДЕННЫЙ КОНЦИТО. — ПОСЛЕДНЕЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

Читать книгу Сокровища Перу
4212+4957
  • Автор:

XI ПАДЕНИЕ БАРРИКАДЫ. — БОЙ НА УЛИЦАХ ГОРОДА. — У ОГРАДЫ МОНАСТЫРЯ. — ОСВОБОЖДЕННЫЙ КОНЦИТО. — ПОСЛЕДНЕЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

— Пустите, я пойду вперед! — с этими словами кузнец осторожно отворил висевшую на одной петле калитку ветхого, полуразвалившегося забора. За этим забором тесно жались друг к другу убогие, наполовину сгнившие хижины беднейшего квартала города, хижины без окон, без труб, многие даже без дверей, служившие убежищем всякого рода темному люду, занимающемуся исключительно непозволительным ремеслом. Сюда даже полиция заглядывала редко, убедившись на опыте, что в этом лабиринте, в этих тесных и грязных закоулках, нет никакой возможности отыскать преступника, так как за каждого из своих людей все обыватели этого «воровского квартала» стояли горой. Обступив стеной «делегадо», представителя полицейской власти, они всякий раз давали виновному время укрыться или улизнуть. Кроме того, находиться здесь было небезопасно и для самих делегадо в случае, если он решался проявить излишнюю настойчивость или усердие по долгу своей службы.

В настоящий момент здесь не было ни одного живого существа, все население частично покинуло город, гонимое голодом, частично наводняло улицы Концито, где теперь не было ни полиции, ни порядка. Сады и огороды были истоптаны и зачахли, всюду на кучах мусора росли сорные травы; стена громоздилась за стеной, и хижина лепилась к хижине, без толку и порядка.

— Бенно, вы еще слабы, останьтесь в одном из этих домов, в которых мы оставим тех, кто не может участвовать в сражении, и постарайтесь отдохнуть. Я буду спокойнее, зная, что вы в надежном, безопасном месте! — сказал сеньор Эрнесто.

— А сами вы будете участвовать в сражении?

— Конечно! Я не могу отстать от других.

— В таком случае и я хочу быть возле вас; я не могу спокойно сидеть со старцами, женщинами и детьми в то время, когда вы будете подвергать свою жизнь опасности, будете, может быть, нуждаться в чьей-нибудь спасительной руке! Нет, нет! Я не могу!

— Да почему же нет? Разве я вам так дорог, Бенно?

— Да, — сказал юноша, — за всю свою жизнь я никогда еще не встречал человека, к которому меня бы так неудержимо влекло, как к вам, кого бы я сумел так полюбить, как вас, — и это, помимо чувства благодарности, которой я вам обязан!

Сеньор Эрнесто ничего не сказал, но, обняв голову мальчика обеими руками, запечатлел на его лбу долгий, горячий поцелуй.

Между тем добровольцы длинной цепью осторожно пробирались между полуразвалившихся хижин вслед за кузнецом, которому дорога была отчасти знакома.

Все эти бесчисленные дворы и дворики, проулки и закоулки, соединяясь между собой, в конце концов имели выход через широкие ворота большого каменного дома, выходившего фасадом на улицу, также как и другой, смежный с этими воротами дом. Дома эти, как оказалось, были превращены в караульную гауптвахту, а в воротах сооружена была баррикада из сучьев терновника, между которыми были наложены котлы, горшки и разная хозяйственная утварь, которая при первом прикосновении к этой баррикаде должна была наделать шуму и грохоту.

Это было серьезное препятствие, и добровольцам волей-неволей пришлось остановиться.

— Что теперь делать? Ведь это загремит так, что мертвых разбудит! — сказал кузнец. — Слышите, по ту сторону баррикады, кажется, на крыльце дома, переругиваются испанские солдаты!

— Что делать! Надо выждать момент, когда наши союзники-индейцы ворвутся со своим потрясающим воинственным криком в западные ворота города и когда все главные силы испанцев устремятся туда, тогда это все пройдет незаметно! — сказал Бенно.

— Да! Это дельная мысль!

Теперь добровольцы остановились в каких-нибудь десяти шагах от баррикады. Перед ней на мостовой расположилась кучка испанских солдат, всего человек двенадцать, с коротенькими трубками в зубах и играющих в карты, несмотря на строжайший запрет.

Их освещал тусклый фонарь, а голоса их и даже разговор добровольцы могли слышать от слова до слова.

— Ребята, там что-то шевелится! — вдруг сказал один из них, бросая свои карты.

Все прислушались.

— Пустяки, это, верно, крысы, они с голоду разбрелись по всему городу!

Затем все снова стихло, только крупные капли дождя однообразно шлепались о мостовую, да возгласы картежников нарушали всеобщую тишину.

Вдруг воздух огласился страшным, пронзительным, оглушительным криком индейцев.

— Ребята! Нападение! — воскликнули солдаты, бросая свои карты. — А вот и сигнал, это от западных ворот!

В следующий момент прискакал ординарец с приказом от главнокомандующего. Затрещал барабан, и весь караул с офицером во главе, бегом направился к западным воротам, оставив у баррикады одного часового.

— Пора! — крикнул кузнец.

Добровольцы кинулись на баррикаду. Первым прокладывал себе дорогу Рамиро, так он горел нетерпением добраться скорее до монастыря, находившегося на другом конце города.

— Нападение! Измена! — закричал часовой и хотел было бежать, но в этот момент крик его был услышан товарищами. Солдаты гурьбой высыпали на улицу из домов, обращенных в казармы; со всех сторон раздалась барабанная дробь и звуки сигнального рожка.

Но баррикада уже пала, и кузнец, пробивая себе дорогу прикладом ружья, размахивая направо и налево, ворвался в город и в несколько прыжков очутился в своей кузнице, где на прежнем месте лежали и его увесистый молот, и громадные гвозди, которые он захватил с собой.

— За мной! — крикнул он кучке индейцев, уже ворвавшихся в город, и бегом бросился к орудиям.

Среди артиллеристов при неожиданном появлении неприятеля с той стороны, откуда его никак не ждали, произошел страшный переполох; прислуга растерялась, настоящего энергичного и распорядительного командира не оказалось, лафетов не было под рукой, так как рассчитывали только устрашить неприятеля несколькими залпами. И вдруг в темноте, точно из-под земли, выросли эти индейцы, своим оглушительным и воинственным криком вселяя страх и ужас в сердца испанских артиллеристов.

С громким криком «ура!» раздались оглушительные удары молота, и одна пушка была заклепана, приведена в негодность, за ней — другая, третья и так до последней.

Кузнецу никто не оказал сопротивления, да к тому же индейцы своими длинными копьями, луками и стрелами обеспечивали ему полную безопасность.

Ворвавшиеся вслед за кузнецом добровольцы осыпали орудийную прислугу градом пуль, так что теснимые со всех сторон артиллеристы вынуждены были оставить поле битвы, оставив свои орудия неприятелю.

У западных ворот испанцы тоже были побиты, и громадный отряд индейцев ворвался в город. Битва уже завязалась на улицах города; почти повсюду шел рукопашный бой.

Впереди всех, не видя ничего перед собой, рубился Рамиро, упорно прокладывая себе дорогу, почти бессознательно вонзая холодное лезвие в грудь того, кто стоял на его пути. Но за одной преградой, как из-под земли, вырастала другая. Силы Рамиро истощились, и он, пошатнувшись, чуть не упал на землю. Педрильо, случайно очутившийся подле него, успел вовремя поддержать Рамиро и оттащить в сторону.

— Сеньор, сеньор, не падайте духом! Мы побеждаем, наши берут верх! — утешал он его.

Действительно, испанцы отступали шаг за шагом все дальше и дальше в глубь города, от окраины к центральному, более высоко лежащему кварталу города. Теперь уже образовались две сплошных группы неприятелей, которые дрались друг с другом. За спиной сражающихся, там, где прошел бой, из всех домов выходили горожане, вооруженные косами, топорами и дрекольем и присоединялись к своим защитникам, а женщины и дети спешили к колодцам с самой разной посудой, чтобы утолить наконец мучившую их жажду и облегчить страдания больных и раненых.

Все помнили, что Концито — последний город в Перу, оставшийся еще во власти испанцев, а потому разбить и победить их здесь теперь значило окончательно очистить всю страну от ненавистного чужеземного ига.

На тех улицах, откуда испанцы были уже вытеснены, жители спешили взламывать топорами заколоченные двери погребов, превращенных испанцами в тюрьмы для своих военнопленных и всех, чем-либо провинившихся перед ними жителей города, в тюрьмы, где они бессовестно морили людей голодом, лишая их воздуха, света, предоставляя их на съедение крысам.

Из этих сырых, темных подземелий сейчас выходили шатаясь, едва держась на ногах, не люди, а какие-то тени, живые скелеты, которые были не в состоянии переносить свежий воздух и дневной свет и тут же лишались чувств.

Женщины и дети, узнавая в них своих близких, громко рыдали. Другие напрасно искали своих родных среди этих живых мертвецов — их давно уже вынесли и зарыли без всяких церемоний и молитв. Их умирало так много в тюрьмах, что ежедневно приходилось хоронить целыми десятками.

Между тем поле битвы отодвигалось дальше и дальше. Защитники со всех сторон теснили врагов. Повсюду, где только ряды испанцев начинали редеть, врывались добровольцы и державшиеся в засаде индейцы и опустошали их ряды, или же гнали беспощадно бегущего врага.

Теперь уже поле битвы было перенесено из города в загородную часть его, где среди превосходного парка находились богатые виллы и дворцы. Здесь испанцы, казалось, готовы были прочно засесть. Здесь, упираясь в отроги Кордильер и имея перед собой великолепное горное озеро, лежал, окруженный кольцом своих белых каменных стен, монастырь Святого Филиппа, а за его оградой, в нескольких десятках саженей, возвышались здания университета, суда и главного городского собора. Двери и окна собора и университета давно уже были выломаны, и испанцы крепко засели в них, осыпая защитников города градом пуль.

В передних рядах бился, как бешеный, Рамиро. Вот в первых лучах восходящего солнца — тот дом, где он родился и вырос, всего ведь в нескольких шагах! Но между ним и монастырской оградой целый лес штыков. Если испанцам удастся прорваться через ограду и засесть за монастырской стеной, сражение может затянуться на несколько дней.

Вдруг из толпы раздался чей-то веселый, радостный голос:

— Да здравствует Перу! Ура! Здравствуйте, сеньор Эрнесто!

— Ах, это ты, Модесто! Здравствуй! Что, они держали тебя в плену?

— Да, в сыром погребе с крысами, экие черти! Ну, да что! Вот я и опять на свободе, а поручение ваше я выполнил, вот сейчас только видел монаха, который сказал мне, что настоятель жив еще, хотя и очень слаб, так слаб, что каждую минуту ждут его конца.

— Боже правый! — воскликнул вне себя Рамиро. — Боже правый! Он умирает, а мы стоим здесь!

Вдруг испанцы ворвались в ограду и со стен посыпался град пуль: перуанцам волей-неволей пришлось отступить, чтобы не стать мишенями для неприятельских выстрелов.

— Сеньор! Сеньор, уходите отсюда, надо отступать!

— Никогда, никогда! — воскликнул он. — Ни за что!

Но не успел он докончить, как толпа оттеснила его за университетское здание, а испанцы заняли монастырь.

Прислонясь головой к стене, Рамиро стоял в каком-то оцепенении, близком к помешательству. Бенно, оказавшийся поблизости, подал ему флягу с вином.

— Выпейте, сеньор, выпейте хоть немного, прошу вас! Ведь мы уже у цели, рано или поздно испанцы должны будут сдаться.

— Рано или поздно! Ах, Бенно, там что-то надорвалось! Что-то треснуло, я это чувствую, — сказал он, указывая на голову, — я не знаю, что… — он не договорил и закрыл глаза.

По улице раздался вдруг бешеный галоп лошади, кто-то мчался во весь опор.

— Где ваш предводитель, друзья? — крикнул подскакавший к толпе добровольцев солдат в мундире перуанских войск. — Генерал Мартинец просит вас, если возможно, продержаться еще хоть четверть часа во что бы то ни стало, он сейчас будет здесь с двумя полками регулярной пехоты.

Громкое «ура» огласило воздух, приветствуя эту радостную весть.

— Слышите, сеньор Рамиро? Слышите?

— Ах, да, да… но, Боже мой! Может быть, уже будет поздно!..

Между тем все засуетились, все будто ожили. Жители без устали уносили с поля битвы убитых и раненых в свои дома, где женщины ухаживали за ними, облегчая, по мере возможности, их страдания. Много жертв принес этот день. Тренте потерял одно ухо, но эта рана не особенно его огорчала. «Ведь у меня еще осталось другое!» — шутливо заявил он.

— Но где же Обия? — разом спросило несколько встревоженных голосов.

— Здесь! — послышался короткий ответ индейца.

Но так как он не прибавил к этому ни слова, то все стали озираться, ища его. Он стоял, прислонясь к стене, бледный, со страшно изменившимся лицом и, по-видимому, едва держался на ногах. Но, благодаря традиционному стоицизму индейцев, он не жаловался, не стонал, молча перенося страшную боль, которую причиняла ему раненая рука: в еще не зажившую рану попала другая пуля. Потеря крови от свежей раны совершенно обессилила его, а дневной зной усиливал лихорадочное состояние, но Обия молчал.

Онлайн библиотека litra.info

Находящийся поблизости доктор Шомбург тотчас же убедился в тяжелом положении больного и с помощью сеньора Эрнесто и Бенно ему удалось наконец, хотя и не без труда, заставить мужественного вождя дать унести себя на носилках в дом сеньора Эрнесто, куда за ним немедленно последовал и доктор, чтобы сделать перевязку и оставить его на попечение одной из добрых женщин, посвятивших себя в этот тяжелый день всецело уходу за больными и ранеными.

Но вот через очищенную от испанцев часть города с громкой торжественной музыкой приближались к монастырской ограде два полка регулярной перуанской пехоты.

С этими свежими силами, слившись в одно, ожили и воспрянули духом истомившиеся и уже обессилевшие добровольцы, и бой закипел с новой силой.

Генерал Мартинец сердечно приветствовал добровольцев и индейцев, воздавая должное их мужеству и героизму и ласково ободряя всех. Невзирая на беспрерывный огонь неприятельских ружей, перуанским солдатам удалось-таки ворваться в монастырскую ограду, и теперь в этой священной ограде закипел беспощадный рукопашный бой. Свежая, бодрая, постоянно воодушевляемая своим командиром перуанская пехота всюду теснила испанцев. Вскоре они были прижаты к самой стене и искали спасения во внутренних помещениях и коридорах монастырского здания. Здесь, где всегда раздавались только слова благословения, славословия и прощения или слова раскаяния и утешения, теперь лилась кровь, брат шел на брата, слышались стоны и проклятия. Но вот перуанцы стали замечать, что враги их заметно убывают, точно исчезают куда-то, и наконец обнаружили, что испанцы, как кошки, один за другим, бросая оружие и патроны, бежали, выскакивая из окна одной отдаленной кельи на задний двор монастыря. В этом дворе, как раз напротив окна, были приставлены к стене ограды несколько лестниц, по которым эти беглецы проворно взбирались, чтобы, добравшись до верха стены, спрыгнуть вниз, прямо в воду примыкавшего к монастырской стене горного озера и бесследно исчезнуть.

Этих бегущих солдат, думавших единственно о спасении своей жизни, даже не преследовали. Куда только ни падал взгляд, всюду мелькали бегущие испанцы, забывшие о долге и чести и спасающие только свою шкуру.

Когда в ограде и здании монастыря не осталось уже ни одного испанца, генерал Мартинец приказал подобрать всех убитых и раненых и вынести их за монастырскую стену, затем, отыскав единственного монаха, брата привратника, поручил ему передать настоятелю, что неприятель окончательно вытеснен из монастыря, что тишина и спокойствие водворены в святом месте, и что ни один враг не посмеет более явиться сюда.

Потом и сам он со своими солдатами покинул монастырь и вернулся в город. В монастырском дворе осталось только три посторонних человека: Рамиро, Бенно и сеньор Эрнесто. Они в числе первых ворвались в ограду, а затем проникли и в само здание. Теперь, когда все вокруг утихло, Рамиро оставалось только задать один последний вопрос, которым должна была решиться его судьба.

Но странное дело: теперь, когда все препоны и препятствия были устранены, теперь, когда уже ничто более не мешало ему достигнуть желаемого, на душе у него не было и тени радости или торжества; нет, напротив, точно камень лежал на душе и мешал ему жить и дышать.

— Ну, теперь оставьте меня на время одного, — сказал глухим, подавленным голосом, — вскоре мы увидимся, а пока до свидания, друзья! Не правда ли, здесь ужасно холодно? — добавил он и вздрогнул всем телом.

— Послушайте, Рамиро, позвольте мне идти с вами!? — участливо сказал сеньор Эрнесто.

— Нет, нет! Я должен пойти один, что-то говорит мне, что меня ждет нечто такое, чего я сейчас не могу выразить, но одно предчувствие будущего уже гнетет меня… Прощайте еще раз… благодарю за все…

Он крепко пожал руки своим друзьям и пошел не своим обычным твердым и решительным шагом, а как бы в полусне. Он шел по коридору, стучался то в ту, то в другую дверь… до тех пор, пока, наконец, одна из этих дверей не отворилась, и какой-то монах молча и удивленно взглянул на стоявшего перед ним человека с бледным, растерянным лицом и запавшими глазами.

— Что тебе надо, незнакомец? — спросил монах.

— Меня ожидает отец настоятель, брат Альфредо, доложите ему обо мне, добрый брат! — прошептал Рамиро дрожащими губами.

— Нет, я не верю, чтобы это мот быть ты! Тот, которого ждал наш настоятель, ждал так страстно! О, это какая-то злая, насмешка!

— Что? Насмешка!.. Ах, да, я теперь понимаю: он ждал меня и день и ночь, он молил Бога, чтобы я пришел к нему, когда он был еще жив, а теперь, когда я пришел к нему, смерть… беспощадная смерть похитила его с земли… да?..

— Кто, кто сказал тебе это? Ведь мы только что закрыли ему глаза, и его лицо еще не охладело!..

— Дайте мне взглянуть на покойного! — тихо сказал Рамиро совершенно спокойно.

Монах молча кивнул головой, неслышными шагами пошел вперед по коридору и отворил дверь в большую, всю затянутую черным сукном горницу с каменным плиточным полом. Единственным украшением ее было большое изображение Христа, простирающего вперед свою благословляющую десницу. Монахи, лежа на голых плитах пола, тихо молились, а посреди комнаты на скромном катафалке лежало тело только что умершего монаха. При появлении Рамиро только один из монахов поднял голову и взглянул на дверь.

— Кого ты привел сюда, брат Якобо?

— Это тот, кого он ждал, брат Луиджи, — сказал тихо проводник Рамиро, — он пришел, но поздно! — и молодой монах зарыдал.

Кругом раздавались подавленные рыдания, только покойник лежал со спокойным, бледным лицом, скрестив на груди исхудалые руки, в черной бархатной шапочке, из-под которой спадали на плечи седые, как серебро, кудри.

Рамиро со скорбью глядел на это мертвое лицо, когда брат Луиджи подошел к нему и тихо спросил:

— Узнаешь ты меня, Рамиро?

Тот молча кивнул головой.

— Много воды утекло, много горького и тяжелого пережито и камнем лежит на душе. Ах, как он страдал, как томился, как ждал тебя; как просил Бога, чтобы ты снял с него твое проклятие, как молил!

— Мое проклятие! — насмешливо сказал Рамиро. — Да разве оно когда-либо имело какую-то цену! Проклятие грешника! Но, может быть, это страшное слово все же имело свое значение в глазах Праведного Судьи?

— Скажи, снял ты с него проклятие? Скажи, Рамиро!

— Ах, да! Да! Снял, конечно, давно снял!

Лучи радости осветили на мгновение скорбное лицо монаха.

— Ну, слава Богу! Он, который читает в наших сердцах самые сокровенные наши мысли и помыслы, упокоит теперь душу Альфредо в царствии своем, а ты, бедный друг мой, вступи во владение наследством твоих отцов!

— Наследие! Мое наследие? Ты говоришь о сокровищах Фраскуэло?

— Да, конечно, они по праву твои!

— Так, значит, покойный перед смертью поручил тебе передать мне?..

— Мне он ничего не поручал, Рамиро, ни мне и ни одному из братьев. Он сообщил об этом только одному Юзеффо, и он один из живущих знал об этой тайне, он, и больше никто!

— Юзеффо! — воскликнул Рамиро и громко расхохотался, как будто вдруг лишился рассудка. Ухватившись обеими руками за катафалк, на котором лежал покойник, Рамиро нагнулся над ним и, вперив в него неподвижный взгляд, произнес глухим шепотом, как бы сам того не сознавая, эти слова:

— Итак, только один Юзеффо знал о том, где находятся эти сокровища? Один Юзеффо?

— Да, он один! — также шепотом с чувством невольно овладевшего им страха повторил брат Луиджи.

Рамиро пошатнулся и, точно дерево, сраженное грозой, повалился на пол подле смертного одра своего друга. Рамиро подняли, но он был без сознания.